демоны ждут, ведьмы не спят

– Ну, – Олег пихает Сережу коленкой, допивает из бутылки – там уже на самом донышке, теплое и горькое. Что он хотел от самого дешёвого ларёчного пиваса, с другой-то стороны? Голова уже чумная, хорошо и пусто. – Три-один, гений, моя безоговорочная победа, получается? Серый фыркает – глаза закатывает, наверное. Олегу не видно, он только на карты фонариком светит и на голые Сережины лодыжки немного. – Получается. Получается, что я поддавался. Ты так радуешься, когда выигрываешь, стало жалко тебя расстраивать. Олег не ведётся – очевидная провокация же: – Болтай. Давай идеи, что там с тебя можно стребовать как с проигравшего? Две фишки с покемонами и половину душевной тайны? Есть у тебя душевные тайны, Серый? Он пьяненький – больше, чем рассчитывал. Не в стельку, но достаточно, чтобы всё вокруг казалось чуть размытым и неестественным, как будто декорации в старом кино. Даже Серый – как будто не совсем настоящий. Стал бы настоящий с ним в карты рубиться и шутить? Тем более, после недавней размолвки. А раз ненастоящий, так гори оно все, да? Олег Волков идёт ва-банк, Олегу Волкову позарез надо знать. – Покажешь мне рисунки свои как-нибудь? – Олег откидывается на стену – холодная, зараза, холодная, но не отрезвляет особо. Просто раздражает. – Ты ж хорошо рисуешь, да? Животных можешь? Хочу татуху в восемнадцать набить себе, угадаешь с двух раз, с каким зверем? Сережа открывает рот – ответить – Олегу не интересно, он знает и так, шикарно рисует чувак. Шикарно. Поднимает телефон, светит Серому в лицо – тот шипит как кошка, когда заслоняется, Олег, придурок, сетчатку мне выжжешь, ну опусти. – Чё ты вообще обычно рисуешь? Ну, кроме меня. Серёжа замирает. Опускает руки медленно, смотрит сквозь свет фонарика, как загнанный в угол зверёк, пугающе прямо и немножко дико. Ты видел? Ты знаешь? Ты считал, сколько там всего твоих портретов в штуках? Какие тут вопросы – и без того ясно. Да, Серый? Колись. – Всякое рисую, – говорит Сережа медленно. У него зрачки огромные, лицо в свете фонарика белое, как у призрака. – Иногда сны. Иногда то, чего нет. Иногда то, чего никогда не будет. Олег хмыкает, откидывается затылком на стену, прикрывает глаза. Голова чуть кружится, в груди – тяжело, тяжело и горячо. – Я – какая из этих категорий? Серый моргает, вздыхает несчастно: – Давай ты просто мне врежешь уже? – Интересно ты, Разумовский, проблемы решаешь, – сообщает Олег со вздохом. Телефон опускает, кладет на колени – так подсветка ещё страшнее, как будто они тут у костра жуткими историями делятся. Хотя – разве не так? – Я лежачих не бью – сначала гипс пусть снимут. А кстати, есть за что врезать, получается? Дурацкое пиво оказалось. Тошнота подкатывает к горлу мягким горячим комом, хочется выкарабкаться на крыльцо, вдохнуть морозного воздуха, подставить пылающий лоб под падающий снег, подышать, подышать… – Прокололся, – вздыхает Серый. От обречённой тусклой интонации в его голосе становится ещё хуже. – Мог же сказать, что просто руку на портретах набиваю, а у тебя лицо фактурное. Ну, сказал что сказал. Он подтягивает коленки к груди, обнимает их обеими руками неловко. Гипс белеет в темноте, громоздкий и неудобный – Олег думает некстати, как несподручно Серому рисовать, наверное, с ним сейчас. – Фишек с покемонами у меня нет, только с могучими рейнджерами, – говорит Серый тихо. – А душевную тайну только что честно выдал тебе. Ещё партейку в карты или сначала в зубы дашь? – Наглый ты, – хрипло говорит Олег. – Тимохе тоже так отвечал перед тем, как в изоляторе оказаться, да? – Ага. Здорово, скажи? Он, кстати, меньше, чем ты, болтал перед тем, как врезать. Ершится. Это для храбрости – Олег чувствует ее, Сережину жгучую панику, кончиками пальцев. Чувствует, когда протягивает руку и касается его запястья на здоровой руке, там, где пульс колотится заполошно, зашкаливает Олег держал на руках кролика однажды – в прошлой жизни, в гостях у школьного приятеля. Вовка тогда выволок кроля из клетки за уши, сунул Олегу в руки – на, подержи, он ручной и тупой, нет, имени нет, мне лень придумывать, показать, как смешно он носится, если сзади бегать и пугать? Кролик – комок меха и страха. Замирает у Олега на руках, сердечко – маленькое, живое – стучит так, что пальцы вибрируют, кажется. Олег прижимает кролика к себе одной рукой – второй тоже справляется неплохо, в нос Вовке заряжает отменно. Из гостей его, правда, выгоняют раньше, чем успевает объяснить, за что. Он до сих пор не знает – поняли бы его, если бы рассказал? Серёжа не двигается. Позволяет Олегу перевернуть свою руку, позволяет кончиками пальцев провести по тонкому ручейку вен – вниз, от локтя к ладони. – Красиво рисуешь, – говорит Олег тихо. Выключает свободной рукой фонарик – только мешает, мешает его дурной голове поддаваться пьяным глупостям. – Охрененно просто, как настоящий художник. Перепрячем только, а то найдут – проблем не оберемся оба, ага? Сережа молчит долго. Олег успевает очертить пальцами круг по его ладони и пойти на второй заход. – Ага, – выпаливает он наконец сбивчиво. Сжимает кулак, ловит на мгновение пальцы Олега в свои. – Ага.

***

Олегу хватает совести и самообладания лечь на пол. Скатать куртку, сунуть под голову. Пол теплый – пыльный ковер и пылающая жаром батарея у стены, он спал в местах и похуже. Кровать в изоляторе одна – узкая и скрипучая – а Серый всё-таки первый сюда пришел, верно? Дурацкая шутка, да, он извиняется за нее сразу. Серый вроде даже смеётся тихонько. Он просто подремлет часок – так он говорит Серёже – потому что башка кружится. До рассвета надо бы свалить – Ваську сообщение черкануть, чтобы открыл и утащил, подальше от проснувшейся Лизон и ошибок, которые ещё не успел – ещё можно – совершить. Серёжка тихий. Не спит, Олег видит – подглядывает – в свете экрана телефона. Лежит, уткнувшись щекой в подушку. Ресницы длинные, веснушки в темноте кажутся серыми, в цветовой гамме старых диснеевских мультфильмов. Не спит – смотрит на него исподлобья. И молчит. Олег молчать не хочет. Он разговорчивый, когда пьяненький, – Васька смешит это всегда. Темы, говорит, ты, Волков, дурные выбираешь, лучше бы молчал, не хочу про армию с тобой трындеть, нашел же ты себе цель в жизни, а. – Расскажешь чё? – выдыхает Олег, откладывая телефон. Три процента – лучше поберечь, чтобы рассвет тут не встретить. А потом и следующий. Когда Лизон найдет и сделает выводы. – Все лучше, чем в тишине сопли жевать. Раз уж мы с тобой тут. Раз уж ты тут, а я – за каким-то чёртом тоже. Сережа вздыхает, крутится, одеялом шуршит: – Что тебе рассказать? Олег вытягивает руку, тычет в Сережин локоть – дай, чё покажу. Они снова у него в ладони – эти тонкие пальцы художника, доверчиво отданные. Заусенцы, ногти обгрызенные – ничего интересного, да? Олег трогает их. Одним пальцем сначала, водит по каждому, вверх, вниз, по костяшкам. Потом – всеми подушечками сразу. – Про себя расскажи. А то все, что я о тебе знаю, я узнал из сплетен. Могу перечислить, хочешь? Скажешь – да, про меня или нет, хрень какая-то. Сережины пальцы подрагивают в его руке – и опять оно, это кроличье сердцебиение. Олег злой до чертиков – не на Серёжу, ну ладно, чуть-чуть на Серёжу тоже. На его дурацкую ладонь-ледышку, на его прерывистое дыхание, на внезапную покорность, с которой он руку Олегу протягивает. На собственное, мать его, желание тронуть ещё. – Я как-то, – Сережа фыркает слабо. – Не заготовил речи на такой случай. Сергей Разумовский, люблю искусство, компьютеры и на постоянной основе получать в нос за свои убеждения. Олег проводит по его ладони кривую линию, надавливает на подушечку под большим пальцем. – Про компьютеры не знал, – говорит он хрипло – сам свой голос не узнает. – Пентагон взломать можешь? – Пентагон – пока нет, – шепчет Серёжа. – Сайт школы уже взламывал… Щекотно. Олег хмыкает. Садится на полу, не выпуская Сережину руку. – Мне нравится это твое «пока». Судя по звуку, Сережа хихикает. Хихикает и сворачивается клубком. – Это все алкоголь, – говорит он тихо. – Что? – Ну вот это. Эйфория алкогольная. Это сейчас нам прикольно и смешно. Протрезвеешь – полезешь драться. У Олега две руки. Если место второй сейчас в Сережиных мягких волосах – значит, так тому и быть. – Да хер знает, что это, – шепчет Олег. – Только ты не отталкиваешь, да? Нарисуешь потом? Как мы тут. Серёжа выдыхает. – Я не… Не зарисовываю хорошие моменты. Они как будто становятся более хрупкими, когда обретают форму. Когда они только в голове, всегда можно сказать себе, что напридумывал. Олег хмыкает. Не может выдавить в ответ ничего умного – за такими мыслями ему точно не угнаться, слишком философские. Поэтому делает, что может – сгибает Сережины пальцы, трётся щекой о костяшки. Отводит чужую ладонь от лица нехотя, опускает голову на край кровати, как собака. – Мне надо в свою кровать, – бормочет он, стукается лбом – Серый тянет их сплетённые руки, подкладывает, чтобы было мягче биться. – Ага. Надо. Иди. Олег согласен – надо – кивает для убедительности. Олег закрывает глаза, матерится про себя обречённо. – Сейчас, – говорит он. – Пять минут, Серый.