демоны ждут, ведьмы не спят

– Дурацкий фильм, – резюмирует Олег, когда они вываливаются из кинотеатра – снег сразу в лицо, колючий и мокрый. Сережа скользит по наледи подошвами ботинок – катается – и молчит задумчиво. Поэтому Олег говорит за двоих. К комментированию фильмов у него таланта особого не было никогда, но тут вроде особо и напрягаться не нужно. – Спецэффекты – на копеечку. И сюжет ни о чем, скажи? – Ни о чем, – соглашается Сережа тихо. Мнется, смотрит из-под шапки. – Может, завтра ещё сходим? На другой. Вдруг лучше будет. – Два дня подряд с уроков сбегать нельзя, – сообщает Олег наставительно. – Я-то ладно, а тебя вот не поймут, Серый. Да и денег у нас не хватит. Сережа как эхо – да, нельзя. Да, не хватит. – Можно тогда… просто погулять? После школы. Ну, не сразу чтоб домой ехать, а немножко вместе. Олег суть разговора теряет где-то на «можно». Можно. Все можно. Почему бы и нет. Серый – на фоне розового зимнего заката над заледеневшими мостами – как картинка. Из учебника по английскому – они там все такие, эти лондонские дети на глянцевых страницах, которые «зе кэпитал оф грейт британ». Щёки, раскрасневшиеся от мороза. Ресницы рыжие. Веснушки – веснушки эти, чтоб их, кто вообще мог подумать, что они будут так шибать по мозгам. Хотелось их потрогать. Пересчитать, сбиться и снова пересчитать. Олег шагает к занесенному снегом киоску молча. Серёжа дёргается непонимающе – нам направо, на остановку, ты чего – Олег тянет его за рукав. – С орехами или без? – А? Бэ. У Серого так губы удивленно в это «А» растерянное складываются, снежинки тают на них, едва касаясь мелких трещинок, на языке внутри, в горячем дыхании – Олег пялится. – Шоколадку, – бросает он коротко, получается то ли смущённо, то ли сердито. Серый, кажется, тоже не очень понимает – смотрит недоверчиво. – Бери давай. – Да не надо мне… – Ну мне тогда выбери, – фыркает Олег. – Давай, все автобусы упустим. Шоколадку для Олега Сережа выбирает без претензий, со смыслом и чувством. Тыкает в плитку с воздушным рисом, стукается шапкой Олегу об нос, оборачиваясь: – Эту бери, Олеж. Они вкусные. Олег проглатывает это новое, нежное «Олеж» – вкусно, спасибо, куда бежать – расплачивается за шоколадку. Денег не остаётся совсем, перебьются пацаны в субботу без пива, выходит. – Можно укусить? – спрашивает Сережа неуверенно. Смотрит жадно, как Олег разворачивает батончик, хрустя обёрткой, – хочет всё-таки. – Я чуть-чуть. – Нельзя, – сообщает Олег. – Я предлагал, ты не захотел. Теперь только если мне не понравится. Серый не успевает – что он там хотел, «да, прости, конечно», отвернуться грустно, бровки домиком. Олег забивает на начатую шутку, пихает ему всю шоколадку, нетронутую, в руку: – Ну вот, не понравилась. Ешь. Сережа смотрит – так, как будто не ждал. Как будто не привык, что кто-то может вот так – на, держи, и без всяких условностей, без «взамен» и «ты мне что». Будто для него никто никогда – окей, Олег догадывается, да, никто, никогда. Серёжа выдыхает – белое морозное облачко: – Спасибо. Я… всю можно? Олег кивает быстро – ешь давай, все тебе, все твое – отворачивается. Уши горят даже под шапкой, и сердце колотится так, будто он два километра без остановки несся по сугробам. И если не отвернуться сейчас – он точно, ну, сделает что-то. Со всей этой ситуацией. Может, даже не один раз. – Ты вообще, – хрипло говорит он в воротник. Сережа жуёт свою шоколадку, смотрит так счастливо, что даже больно. – Невыносимый.

***

Остановка у детдома – бетонная, обшарпанная, с облупившейся краской и старыми граффити – чужие вопли из самой души, невысказанные признания и скука. Внутри – в квадратной коробке – темно, только снаружи одинокий тусклый фонарь, свет едва пробивается сквозь густо валящий снег. Они молчат всю дорогу. Просто сидят в автобусе рядом – припозднились совсем, поэтому свободных мест много – плечом к плечу, смотрят в разные стороны. Серёжа всё ещё держит этот дурацкий фантик от шоколадки, будто не решается выбросить. Складывает в аккуратный пухленький квадратик, вертит в пальцах. Олег чувствует, чувствует всю поездку, как звенит в висках тревожно. Как провода зимой, едва слышно, но упрямо. Звенит и искрит. – Такой снегопад, – говорит Сережа встревоженно. Он ныряет под навес остановки, как мышонок в норку, тянет капюшон здоровой рукой – набросить на голову. – Нас заметет, пока мы дойдем, да, Олеж? Второе «Олеж» добивает. Олег шагает вперёд. Отбирает у Серёжи капюшон – дай я – натягивает сверху на шапку сам и не отпускает. Он загадывает – если Сережа сейчас посмотрит, в глаза, значит, можно. Если отвернется… Сережа смотрит. Поднимает голову – даже раньше, чем Олег успевает додумать, что там будет, если – смотрит снизу вверх, и лицо у него такое сложное, алгебру решает в уме, что ли? Олегу смешно – это от нервов, наверное, от мыслей о том, что он сейчас сделать хочет. – Если нет, – говорит он тихо. – Ты мне пропиши сразу, ладно? Чтобы я точно понял. Я потом тебе тоже, подеремся и забудем. – Что забудем? – у Серёжи тоже голос садится, перенимает он у Олега эту тревогу, забирает. – Олеж, тебе снег за шиворот падает. Я не… не очень понимаю, зачем нам драться. Окей, говорит себе Олег, пока лезет Серёже под капюшон – туда, где эти рыжие волосы в дурацком лохматом хвостике, где можно его притянуть к себе за горячую шею, – окей. Если что пойдет не так, всегда можно будет… ну что-нибудь. Он придумает.