Le conte de la maladie

1

2 июня, 1991 год, Париж 12:50       Начало лета в столь романтичной столице Франции оказалось жарким, многолюдным, непривычно шумным. Солнце жгло мостовые, отражая ослепительный свет в стеклах витрин, пока аллеи оставались единственным спасением для утомленных. Улицы Латинского квартала казались живыми, как и всё вокруг, запах свежеиспечённого хлеба, доносившийся из ближайшей пекарни, перемешивался с ароматом кофе, струящимся из маленьких кафе на углах. Повсюду звучала французская речь — быстрая, музыкальная, такая красивая на слух, но совершенно непонятная для туристов. Прохожие спешили по делам, кто-то смеялся, кто-то наслаждался холодным напитком. Мягкий звон колокольчиков от двери ближайшей лавки смешивался с далёким гулом автомобильного трафика. Словом, жизнь кипела вовсю и не собиралась утихать!       Однако для кого-то в виде семнадцатилетней немки этот мир показался ярким, эмоциональным, непригодным… чуждым. Уже битый второй день вездесущий шум действовал на нервы. Париж нарочно стремился выплеснуть всё, что так ненавидели, толком не знали: хаос, громкость, непринуждённость, открытость, ох, кто-нибудь остановите это! О, Боги, этот нескончаемый поток лиц, голосов, запахов… Каждый из них вонзался в без того напряжённый разум, оставляя след. Но теперь же… Это просто ещё одна деталь в месте, где предстояло провести всё лето.       Впрочем, нелюдимая дама шла по одной из улиц, прямая, нисколько напряженная, как натянутая струна, выброшенная из привычного мира в самую гущу неизвестности, и старалась не отставать от временной спутницы. Волнистые светло-пшеничные волосы, доходящие до подбородка, приятные черты лица, глаза цвета грозовых туч — первое, что привлекало внимание помимо жутко-серьёзного выражения. А там уже по последовательности шли аккуратные туфельки, длинная чёрная юбка, колыхающаяся на ходу, и белоснежная блузка с жабо, да с кружевными рукавами. Они против воли создавали впечатление того, что обладательница застряла в викторианской эпохе и, возможно, имела строгое воспитание. Позади, за спиной, сложенные руки, и она невольно пыталась игнорировать взгляды прохожих. Казалось, что её строгий стиль одежды и осанка были результатом долгих лет жёсткой дисциплины, а не личного выбора.       Несомненно, её здорово раздражало всё и особенно то, как в следующую секунду некто совершенно случайно задел её на улочке и ничегошеньки не проронил, на что та едва сдержалась от прямого и ядовитого комментария… Но только не от недовольной гримасы и ругательств!       — Мог бы посмотреть, куда прёшь, идиота кусок! — поскольку французского она не знала, то могла было себе позволить и такое, куда больше озадачившись тем, как здесь, чёрт возьми, можно протянуть целое лето.       — Ты действительно умеешь выглядеть так, будто зла на весь мир, Аманда, — раздался рядом приятный голос молодой женщины. Временный босс — или, как про себя Аманда называла: «надзирательница», «проводница» для введения деталей приезда — на этом остановилась, обернулась и улыбнулась с таким видом, будто разговор был жизненно необходимым. Или просто она была той, кто в который раз за день пытался растопить ледяную стену, не особо понимая, с чем и кем имела дело.       — Мне даже стараться не надо, это врождённое. И я просто не привыкла… к такому, — коротко ответила Аманда, стараясь выглядеть безразличной, как тогда, после любезного предложения показать Латинский квартал во всей красе. — Поэтому ничего не могу поделать с собой, мадам Ленорман, — поразительно, а ведь фамилия «надзирательницы» оказалась тоже немецкой… Аманда прекрасно помнила о своём изумлении, которое в виду логичных фактов пропало также быстро, как и появилось.       — Ах, ну какая же я тут мадам? — закатив глаза с той же улыбкой, она ни капли не расстроилась сказанному, однако… — Просто Натали, помнишь? Мой возраст не настолько большой! Впрочем, как и наша разница! Каких-то там девять-десять лет, не правда ли? — наконец-то Натали дала вежливый совет, дабы расставить все точки над «i».       — Как… скажешь, — переступив через превосходное воспитание, Аманда сразу перешла к делу и подчеркнула не столь запоминающуюся внешность, сколь сам стиль.       Безусловно, внешность её излучала утонченность и магнетизм, как если бы она шагнула из французской гравюры, отражая элегантность и загадку. Глаза — изумрудные, глубокие, подобно зелени леса после дождя, таили уйму историй, которые умело скрывали за густыми изогнутыми ресницами. Волосы, густые и слегка волнистые, почти что чёрного оттенка, были сделаны в замысловатую причёску, напоминающую пучок. В каждой пряди угадывалась уверенность, но также и лёгкая небрежность, выдающая творческую натуру. Она была облачена в элегантный ансамбль чёрного цвета, где был жакет, отделанный тонкими белыми линиями. Золотые пуговицы добавляли оттенок роскоши, создавая контраст с минимализмом юбки. Можно было твёрдо сказать, что каждый элемент — тем более аксессуары, — удивительным образом дополнял и подчёркивал развитое с годами чувство стиля. Прямо-таки подстать владелице ателье!       — Похоже, после той длинной дороги ты наверняка ещё не успела прийти в себя… Но ничего, летний Париж всё исправит, — голос Натали прозвучал как-то ненавязчиво, мягко, почти по-матерински, отчего Аманда растерялась.       И Натали театрально взмахнула рукой, указывая на улицу. Солнечный свет поймал изящный золотой браслет на запястье. Её слова прозвучали с таким убеждением, что Аманда вдруг почувствовала, будто это было адресовано не только ей, но и самому городу, который взялся стать невидимым союзником.       — Пф, это пустяки, — отрезала Аманда и продолжила бесцельный путь. Чужой тон вышел настолько сухим, что Натали на секунду нахмурилась, но мигом вернула улыбку, в то время как в чужой голове всплыли о поездке.       Точнее говоря… Что происходило до неё — то, как до поезда вместо родителей её сопроводила вовсе не прислуга или кто-нибудь ещё, а доверенный человек семьи, которого Аманда видела впервые. Такой же хладнокровный, как и её родители, он даже не пытался скрыть того, что такая задача совсем лишена смысла и выполнялась чисто из-за уважения и формальности. Никакого прощания, никаких пожеланий, только слова о том, что её определённо встретят. И всё, чемодан в руки, «дело сделано». М-да, раз такое дело, то смысл и такой эпизод дальше вспоминать, ухудшая внутреннее состояние? И двоякую реакцию на происходящее, на всё новое. Она была не готова признаться себе в том, что всё это может внезапно прийтись по душе.       Аманда, нахмурившись, молча перевела взгляд на случайный магазинчик, мимо которого они проходили. Пусть Натали говорит что хочет, пусть улыбается — всё это не имело значения. Она здесь потому, что так решили другие, её жизнь никогда не принадлежала ей самой. Услышав смех ребёнка, девушка обернулась. Девочка, ковыляющая в туфельках, с азартом тянула мать за руку, а смех её звенел, как крохотный колокольчик. Похоже, она потребовала что-то сладкое, показывая на витрину кафе, в которое, разумеется, в сию же секунду зашли. Обычная и милая семейная картина, так ведь? К сожалению, отчего-то Аманда, невольно задержавшая взгляд, заметила что-то для себя невозможное, вспомнила, как редко родители брали её куда-либо — если уж не говорить про светские мероприятия. Для неё не существовало таких прогулок.       Всё это почудилось отвратительно неуместным, сильно отличалось от атмосферы родного дома, походящего на старый особняк со своими строгими правилами. Он был таким же холодным, как мраморная статуя в тени. Тёмные коридоры с высокими потолками, молчаливые часы, свечи, стоявшие в канделябрах и казавшиеся очередным символом порядка и неумолимого контроля. Там разговоры были краткими, смех казался ненужной роскошью, стол накрывали для молчания, а не для встреч. Аманда всегда чувствовала, что её жизнь — это выверенный ритуал, каждое движение, подчиненные невидимому кодексу, и она хотела оказаться глубоко под землёй, заснув вечным сном.       — Что-то не так? — вывел из раздумий знакомый голос, на что Аманда с болезненно защемившим сердцем, отвернулась, выравнивая плечи и едва заметно качнув головой:       — Нет. Всё так.       — Твоя взяла, — Натали, поправив солнцезащитные очки, только пожала плечами и указала на другую улицу.       За углом всё переменилось. Широкая улица с яркими вывесками перешла в уютный переулок, где под раскидистыми кронами каштанов царила прохлада. Здесь было меньше шума, но звуки города всё равно пронизывали воздух. И, пройдя пару шагов, они оказались перед витриной, где было что-то завораживающее. Свет полуденного солнца падал под углом, подчёркивая бархатную текстуру кожаных переплетов и блеск металлических закладок. Блокноты стояли словно ряды аккуратно выстроенных книг в библиотеке, а между ними, на тонких деревянных полках, теснились чернильницы и карандаши, похожие на маленькие произведения искусства. Стекло, защищающее богатство, отражало прохожих, которые спешили мимо, не замечая ничего, кроме собственных проблем. А вот Аманда замерла, разглядывая. Блокноты выглядели новыми, с жёсткими обложками и завораживающей простотой. Пожалуй, ей бы не помешал новый дневник, раз лето обещало быть… непростым.       — Хочешь зайти? — спросила Натали, внимательно наблюдая за оживившейся реакцией, говорившей о чём-то новом.       Аманда вновь посмотрела на витрину и, немного поколебавшись, смиренно вздохнула. Внутри царила тишина, нарушаемая тихим потрескиванием деревянного пола под шагами. Полки, переполненные блокнотами, чернилами и конвертами, выглядели хаотично, но в этом беспорядке угадывался особый уют. Блокноты с плотными кожаными обложками манили простотой и функциональностью, а свет, пробивающийся сквозь витражные окна, освещал золотые тиснения на корешках. На прилавке рядом с кассой стоял медный колокольчик, чьё призвание — известить хозяина о посетителе, но он давно лишился языка, и потому просто лежал, окружённый ручками с золотыми перьями. Воздух в магазине прохладный, слегка влажный, как в хранилище, где каждый предмет дышал историей. Гостья осторожно протянула руку к одному из блокнотов — к простому, кожаного переплёта чёрного цвета.       Открыв первую страницу, она почувствовала приятную прохладу — это была просто гладкая бумага, но пальцы словно ощущали гладкость. Бумага чуть шуршала под движениями, так мягко и приятно, обещая хранить секреты, которые ей доверят. Внизу страницы поблёскивала золотая тесёмка-закладка, едва заметный рельефный узор на обложке напоминал виньетки из романов девятнадцатого века.       — Понравился блокнот, значит?       — Вполне, — скромно ответила Аманда. — Мне точно он пригодится.       — Ну, тут и не поспоришь! У самой блокнотов и бумаг целое море, — как-никак, перед ней личность творческая, не стоит забывать.       — Неудивительно, — просто ответила Аманда, желая поскорее выйти отсюда с новой вещицей.       О да, ей действительно нужен был этот простецкий блокнот. Она размышляла об этом ещё вчера вечером, когда сил не оставалось на какие-либо прогулки. Это — та ещё возможность записывать, чтобы однажды не закричать от одиночества и накопившихся сложных чувств, мыслей.       Покинув магазин, Аманда на мгновение остановилась на тротуаре. Улица оставалась такой же суетливой, как и всегда, но в её руках теперь было что-то… многообещающее. Как и вся городская суета, новый язык, некоторая занятость. Тем более народ, который вряд ли кинет будущие извинения при мимолётном столкновении.       «А впрочем, фиг с ними. Всегда можно обматерить! — с самодовольством подумалось ей, пока боковым зрением где-то с правой стороны невольно заприметила, кажется… больно уж высокую фигуру, на дальнейшее изучение которой вообще желания не было. — Да сдались мне эти невежды… которые даже извиниться не могут, позор!»       — Ну что ж, тогда идём дальше! — солнечные лучи заскользили по золотым пуговицам жакета Натали.       Жест был беззаботным, будто она и не замечала, что идёт через улицы, такие же шумные и живые, как парижская опера в час антрактов. В лёгкой походке и взгляде угадывалась уверенность человека, для которого этот город подавно стал частью души.       — Ага, — ответила Аманда, выпрямившись, сжала в руках блокнот и подняла взгляд на небо, где тонкие облака лениво плыли по синеве, не обращая внимания на суету внизу.       Возможно, когда-нибудь шаги станут здесь такими же, как у Натали. А пока… оставалось идти вперёд, держа в руках первый кусочек тепла за лето — новый блокнот. Казалось, что вместе с покупкой она наконец-то взяла что-то своё, впервые за долгое время. Пусть Париж оставался чужим, окружавшим яркими звуками, незнакомыми лицами, обрывками французского, что чудился неприступной крепостью.       И где-то внутри зародилась богом забытая уверенность: этим летом крепость наконец-то падёт.