История апрельского самоубийства.

— Я правда не знаю, — Чуя щиплет себя за переносицу, ходя по просторной гостиной туда-обратно. — Это похоже на уловку какого-нибудь маньяка или вроде того? — Боже, Чуя, — на том конце раздается смешок, — он просто захотел с тобой познакомиться, какой маньяк? — Мам, кто вообще так знакомится? — Тебе напомнить, как твой отец при нашем знакомстве сказал: «У вас самая милая астроцитома, которую я когда-либо видел»? — Кое усмехается, слыша цоканье сына. — Это все равно меня настораживает, — парень слабо пинает ногой диван, опустив голову. — Просто послушай свое сердце, сынок. — Мое сердце кричит о том, что он наркоторговец или преследователь! — Это кричит твоя тревожность, Чуя, все хорошо, не будь так категоричен, — женщина зевает, посматривая на пустую спальню. Чуя тяжело вздыхает и плюхается на диван. На глаза попадается баночка антидепрессантов — думается, еще немного с этими новыми знакомствами и Накахара в дурку попадет. — Ладно, — Чуя сдается, слыша облегченный выдох на той стороне, но это вообще ни разу не означает того, что Дазай в его глазах стал менее психически неуравновешенным, Накахара вообще ни на секунду не сомневается в том, что он правда убьет его в подворотне или подсадит на наркоту. — Папа все еще на работе? — Да, в больницу опять с черепно-мозговой привезли, — зевок, — там что-то серьезное, так что вряд ли он приедет сегодня. Чуя кивает, словно это может видеть его мать. Конечно, это очевидно, что самый востребованный нейрохирург в Японии будет круглосуточно на работе, но это также не может означать, что Накахара не волнуется за своего отца — хотя Мори и любитель отмахиваться от слов жены и сына словами: «Если бы я хотел спать, то перенаправил пациента к другому врачу», но все трое всегда прекрасно понимают, что такие востребованные хирурги, как Огай, всегда хотят спать, но пациентов своих они перенаправлять не станут, особенно, если ты один из немногих действительно лучших хирургов, а это значит, что, если к тебе направили пациента, значит дело и правда серьезное. Попрощавшись с матерью и пожелав спокойной ночи, Чуя откидывает телефон на диван. Сегодня был ужасный, просто пиздецовый день, и надо бы лечь спать, но в голове все еще образ этого странного наркоши, который расчесываться не умеет, шутить не умеет, улыбается как идиот и вообще, в общем и целом, идиот, и хуй поймешь, что именно ты чувствуешь по этому поводу — не сказать, что у Накахары никогда друзей не было, они даже сейчас есть у него, вообще-то, но и не знаток в них, да и в людях в целом, из-за чего адекватно и трезво оценить ситуацию вообще никак не получается. Особенно сильно удивляло и настораживало последние сказанные слова о тщетном поиске Чуи в Микси, что могло означать неподдельный интерес к его персоне, но это тем более пугало, потому что... Ну, это ведь правда странно, разве нет? Для кого это вообще может быть не странным? Он точно не попал во что-то криминальное или опасное, или во что-то похожее, из этого выходящее? — Я так точно с ума сойду, — Накахара стонет, пряча лицо в ладонях.

***

Небо потонуло в серых грозовых облаках, что отдавали в некоторых местах пугающей синевой, предвещая в ближайшие часы не самые хорошие прогнозы, что, впрочем, так и оказалось, только немного в более худшем раскладе, как думалось Дазаю изначально: пришлось бежать со станции под ледяным ливнем, пряча ноутбук за пазухой и надеясь, что не придется ведро ставить для воды, когда захочется его открыть. Второе пальто — у него их не так уж и много, как может показаться — промокло похлеще того, что топилось вместе с ним два дня назад, а волосы то и дело прилипали к мокрому лбу, что было не особенно приятно, хотя сейчас все было максимально неприятно: начиная от работы, заканчивая дождем, которого по прогнозу погоды быть вообще никак не могло. Последние два дня Дазай мотался с одного конца Йокогамы до другого, по дурости приняв заказ на написание книги — совершенно идиотской книги, если в конкретику уйти. Один влиятельный владелец фармацевтической компании решил стать писателем, вот только желать одно, а уметь — совершенно другое. И что делать в такие моменты? Конечно, искать человека, умеющего создавать из пустоты вселенную из букв и смысла, или Осаму позвонить, если словами простыми сказать. И по началу это действительно завлекло Дазая, но сейчас, проваливаясь одной ногой по щиколотку в лужу и слишком громко матерясь для такой обычной, хоть и противной ситуации, внезапно осознает, что ничего, кроме раздражения и ненависти, к этой работе не испытывает, потому что это отвратительно — тратить полдня на дорогу, чтобы тебе сказали «Вы знаете, эти поправки совершенно меня не устраивают, так что переделайте к завтрашнему дню три главы». Сложно писать, когда твоя тема слишком ограничена, а за любое «не такое» предложение заказчик тиранит тебя на протяжении нескольких часов, истеря порой так, словно ты конец света устроил, и Осаму правда хотел бы отказаться, и наверняка отказался бы, если бы не нехватка средств — платить за свет и воду все-таки нужно. И в момент, когда по приходе домой Дазай нажимает на выключатель, но света в прихожей не появляется, сначала хочется что-то очень сильно ударить, а потом повеситься, но все же Осаму приберегает это напоследок, решив проверить, правда ли не успел заплатить и свет отключили или же это погода йокогамская так день решила испортить, хотя куда сильнее-то! Аккуратно повесив на плечики пальто и перетащив в прихожую обогреватель, Дазай переодевает костюм на коричневую толстовку и черные джинсы, берет ключи с телефоном и выходит на лестничную клетку, закрывая дверь. В доме этом несколько лет уже прожить успел, а все равно из соседей — со своей-то приветливостью излишней — знает лишь одну весьма странно поглядывающую на него девушку, молодую семью и забавного — только для Дазая — иностранца на пару лет старше. И так как последний был более приятным жильцом просто потому, что ненавидел людей и на разговор не навязывался, Осаму решает пойти именно в его квартиру, что была напротив. Три вежливых, для вида только сделанных стука в дверь, и: — Федя-я-я! — Дазай врывается в чужую квартиру, стоит двери распахнуться. — Как жизнь бренная-печальная? Парень в домашней футболке и штанах потирает глаза, под которыми, к слову, синяки побольше дазаевских. Помятый вид и беспорядок в темных волосах говорят лишь об одном — сосед только проснулся после ночной смены, причем, стоит в голове отметить, проснулся явно не по собственной воле, что Осаму прекрасно замечает по гневному взгляду. — Что тебе нужно? — Федор все еще тупо стоит в коридоре собственной квартиры, пока нежданный гость прохаживается по его, сука, его гостиной! — У тебя свет есть, золотце? Федор нечитаемым взглядом смотрит в лицо напротив, протягивает худощавую бледную руку к выключателю и включает свет. Лампочка в коридоре плоховата, светит тускло и слегка мерцает, отчего сосед Дазая в ее свету становится еще более пугающим, хотя, думается, с его-то внешностью даже удивительно, что может выглядить еще хуже. — Что-то еще или я могу убить тебя и лечь спать дальше? — Все русские такие злые? — Вон, я сказал. Дазай театрально выдыхает и проходит мимо соседа, что-то бурча под нос о том, как его никто не уважает, а он ведь ужасно хороший человек, когда врезается в молодую девушку с фонариком. Происходит неловкая секундная пауза, после чего глаза третьей соседки Осаму светятся от счастья, а звонкий голос начинает тараторить на всю лестничную клетку: — Дазай-сан, Дост-сан, какая встреча! У вас тоже света нет? Это какой-то кошмар, мне как детям еду готовить? — девушка складывает руки на груди, начиная ворчать, когда переводит взгляд на открытую квартиру позади Осаму: — Дост-сан, у вас свет есть?! О, мой муж еще не вернулся с работы, а детям скучно, давайте все соберемся и поиграем в настольные игры? Знаете, мы недавно были в— Хлопок двери заглушает женский воодушевленный голосок. Осаму клянется — точно слышит сейчас русские маты в чужом коридоре за закрытой дверью и удаляющиеся шаги, и он, конечно, совершенно не знает значения: «Как же все меня, сука, заебали, блять», но он уверен — там хотя бы один, но точно мат есть. — Дазай-сан, а вы— — Совсем забыл, мне же нужно было, ох... — Осаму пятится к лестнице, делая задумчивый вид, — простите, я совсем забыл...да, это определенно очень важные вещи, которые нужно сделать, поэтому мне нужно идти! Девушка остается в растерянности одна на лестничной площадке, слыша удаляющийся звук бега по ступеням, а Дазай проклинает себя в этот момент еще сильнее — почему нельзя было просто уйти домой? Куда теперь вообще можно пойти без зонта в такую-то погоду? Хотя, с другой стороны если посмотреть на это все, у него ведь света нет, так что лучше воздухом подышать, да навязаться к кому-нибудь, вроде Ацуши, чем дома от скуки умирать. Дождь в свое время, казалось, только усиливается, пару раз даже гром вдалеке слышно, хотя это никак не раздражает, но и не вдохновляет — сейчас Осаму просто слишком сильно устал, он зол и хочет что-нибудь разбить от осознания висящей работы над душой, и он просто натягивает капюшон, ныряет руками в теплые карманы толстовки и бредет в совершенно неизвестном ему направлении.

***

Обычно Чуя часто зол, но эта агрессия скорее вбирает в себя все эмоции, по итогу чистой агрессии за собой не неся, но это явно не сегодняшний случай, потому что никогда, ни при каких вообще обстоятельствах нельзя говорить, что ты или твой ребенок умеет рисовать — даже словечком упоминать! Когда Чуя проболтался об этом в тринадцать лет в школе, его буквально на цепь посадили, заставляя рисовать для каждого праздника и события, и теперь, когда в свои почти что уже совсем скоро двадцать четыре ебучих года он начал рисовать для себя, беря оплачиваемые заказы только в тех случаях, если ему это действительно нравится, Чуя ну никак не мог ожидать того, что отец попросит нарисовать плакаты для детского отделения больницы. И, если воедино соединить все события и факты, то выходит, что двадцатитрехлетний парень потратил целую ночь на рисование зайчиков и радуги на листах а3, потому что его отец проболтался о «Прекрасном таланте с раннего возраста» — да, тот самый отец, что славится своим профессионализмом и серьезностью, да-да, именно тот самый Мори Огай, которого половина врачей боится, а остальная половина восхваляет, и тут, что бесит до чертиков, даже не поспоришь, потому что Накахара не так воспитан, чтобы перечить своему отцу, хотя и ссорились они порой, да и, по сути-то, ничего ведь нет в этом страшного и слишком времязатратного, но зайчики с радугой...? — Не нужно мне никаких такси, я сам дойду, — пыхтит в трубку Чуя, пытаясь закрыть дверь квартиры так, чтобы не уронить скрученные рисунки. — Ты так говоришь, будто я первый раз выхожу куда-то под дождем, я не ребенок. Все, иди работай, я позвоню тебе, когда приду...да, и я тебя, пока. Чуя неуклюже прячет телефон с ключами в свисающий с локтя рюкзак, чудом закрывает его и привычно забрасывает на плечо. Перепрыгивая через каждую вторую ступеньку, Накахара вытягивает руку с черным закрытым зонтом и ведет им по узорчатой ограде перил, пока не достигает первого этажа и не выходит на улицу. И, увидев это чудо морское вместо своего района, подумалось, что, да, все же можно было и не отказываться от щедрого предложения отца заказать ему такси, но времени уже не особенно много осталось, так что Чуя ежится от холода, открывает зонт и спрыгивает с двух ступенек, увеличивая темп ходьбы с каждым пройденным шагом, словно пытаясь попасть в такт ударяющему по зонту дождю. Где-то уже успели образоваться лужи, в одну из которых Чуя чуть не наступил только постиранными красными конверсами, резко отпрыгивая и крепче перехватывая ватманы в руках. После неполной смены за Тачихару Накахара смог выбить у сменщика еще один выходной, так сказать, выбить положенную ему компенсацию, которую внезапно пришлось потратить на прогулку до больницы, но отсутствие выходных уже не бесило, а лишь давало с огорчением понять, что такова взрослая жизнь и нужно радоваться любой минуте свободной, даже если это перепрыгивание луж и попытка услышать звук песни в наушниках через грохот ливня. И, если быть совсем честным, Чуя слишком скучает по отцу — отчего-то все всегда говорят лишь о тяжелой жизни врачей, что не бывают нормально дома, но никогда не смотрят на вторую сторону медали, пропуская мимо тот факт, что это сложно и для их семьи, и, если Кое смирилась с этим, то маленький Чуя не мог просто взять и принять, что его отец должен находиться с другими людьми, чтобы те продолжали жить. К моменту, когда Чуя переехал от родителей в возрасте двадцати лет, и мать, и отец оставались в его жизни только благодаря телефонным звонкам, восемьдесят процентов из которых были, на самом деле, только с Кое. Жить в одном городе, но видеться три раза за год — это про семью Накахары. И это стало уже, в какой-то степени, настолько обычным, совершенно не удивительным делом, что никто не знает, даже не предполагает, как на самом деле Чуя скучает, так что сейчас он идет не просто к своему отцу на работу — он идет к отцу спустя три месяца с последней встречи, потому что их рабочие графики едва ли раз в год пересекаются, и парень соврет, если скажет, что его коленки трясутся от холода, а не от предвкушения от встречи с родителем. Враньем также считаться будет умолчание того факта, что Накахара хочет просто погулять с мамой и папой где-нибудь вроде парка или сада, или где гуляют нормальные семьи? И нет, конечно, его семья тоже нормальная, даже очень хорошая и любящая, но ее так мало в жизни Чуи, что порой хочется просто вернуться в детство и уткнуться в объятия матери, когда такая возможность еще была, потому что сейчас для такого его желания нужно, во-первых, найти выходной и, во-вторых, магическим образом выцепить и ее с работы тоже, что практически невозможно. «Возможно именно это и означает взросление, — мысль проносится в голове, когда голубые глаза утыкаются взглядом в мокрый асфальт, невольно погружаясь в себя. — Возможно именно так люди отдаляются навсегда, не имея ни шанса на возрождение прежних отношений». — ...именно! Да, я тоже тогда был— Парень замолкает, когда сталкивается с кем-то, что сейчас с писком, напоминающем слово «Блять», падает на мокрый асфальт, начиная громко материться и пытаясь встать. — ...в шоке, — договаривает Дазай, смотря на знакомые рыжие кудри, — А-анго, я позже перезвоню! Чуя пытается как можно скорее поднять рисунки, чтобы те не успели намокнуть до того момента, пока не станет слишком поздно, когда окончательно выходит из своих мыслей и замечает забинтованные руки, забирающие все ватманы из слабой хватки. — Боже, я тебя не заметил, — Осаму выглядит по-настоящему удивленно и сконфуженно, когда протягивает руку упавшему знакомому, — прости. Накахара не до конца понимает, что конкретно он должен испытывать в данный момент, когда принимает руку помощи и встает, ощущая боль в копчике — стоит так несколько секунд, глядя сквозь Осаму, когда парень напротив спохватывается и бежит пару метров за улетающим зонтом, и Чуя поворачивается в сторону убегающего, пытаясь в принципе понять, что произошло. Кажется, должен злиться или хотя бы беспокоиться за сохранность рисунков, но единственное, что делает, это глупо, совершенно для этой ситуации неподходяще мягко смеется, глядя на то, как Дазай безуспешно бегает за зонтом, что постоянно улетает из-за поднявшегося ветра. Дазай же в этот момент не слышит чужой смех, заглушенный дождем, но стоит ему догнать чертов зонт и повернуться в сторону знакомого, как на секунду напрягается, видя улыбку на, казалось, всегда — относительно тех двух встреч — агрессивном и недовольном лице, но она правда там есть, очень даже настоящая и угрозу не представляющая, и Осаму не понимает, как это работает, потому что он был заранее готов уклоняться от пинков, которых отчего-то, лишь одному Накахаре известному, не последовало. — У тебя по физкультуре двойка стояла или что? — Чуя первый подходит к Дазаю, поправляет рюкзак на плече и тянется к рисункам в чужих руках. — Я, между прочим, твой зонт спас, а ты еще смеешь упрекать меня в моем превосходном беге? — Осаму хмурится, выбирая тактику даже не пытаться думать о таком интересном совпадении, — в прямом смысле слова наткнуться на новоиспеченного знакомого в огромном городе, — передавая слегка мокрые листы обратно. — Ты в курсе, что плювиофилы болеют гораздо чаще, нежели обычные люди? Куда в такую погоду-то собрался с таким неординарным арсеналом? — По делам иду, — Чуя тянется к зонту, уже научившись игнорировать никому не нужные факты Осаму, делающие из него раздражающего всезнайку, когда Дазай вскидывает руку наверх, не переставая держать его над рыжей макушкой. — Отдай зонт, долбоеба кусок! — Я прогуляюсь с тобой, — Дазай ловит на себе недоуменный взгляд, тут же пытаясь выдать скомканное оправдание: — не смотри на меня так, когда моя добрая душа хочет помочь тебе! — Я разве просил тебя о помощи? — Считай это небольшой платой за столкновение, — Дазай слышит чужое цоканье, когда Накахара закатывает глаза и продолжает свой путь, из-за чего парню приходится догонять его. — Не сказать, что я тебя хорошо знаю, но ты как-то уж слишком быстро согласился для своего ужасного характера. — Ты чей характер ужасным назвал, мумия? — Накахара возвращает свой привычный облик для встреч с Дазаем, что слегка успокаивает последнего, даже веселит — не зря все же на улицу сбежал от неугомонной соседки! — Я просто использую твои длинные конечности как держатели для зонта, не более. — Ого, мы перешли на новый этап дружбы и даем друг другу прозвища? — Осаму оживляется, перегоняя рыжего, и идет напротив него спиной назад. — Что ты несешь, шизофреник? — Просто прими мое предложение о дружбе, милый! — Как ты меня назвал?! Чуя заносит ногу для пинка, когда Дазай отскакивает и победно вскидывает голову, видя, как рыжие волосы стремительно темнеют под дождем, вызывая не самые приятные ощущения у их обладателя, но Накахара вообще не выглядит как человек, которого это остановить может. Дождь с пустынными улицами закрепляет в памяти и прячет от чужих взоров двух парней, один из которых в конечном итоге спотыкается и едва не падает в лужу, а второй догоняет и дает заслуженный пинок, получая в ответ обиженное «Эй!». Угрозы расправой, если Дазай не перестанет вести себя как ребенок и не накроет Чую с рисунками зонтом, помогают, и оставшееся время до пешеходного перехода парни идут бок о бок, стараясь отдышаться и хотя бы пару минут, хотя бы ради приличия вести себя как адекватные люди — нет, Накахара и правда человек взрослый и адекватный, просто рядом с этим полоумным идиотом держать себя в руках с трудом удается! Подходя все ближе к главным улицам, где постепенно появлялись люди и машины, Чуя все сильнее погружается в себя и свои мысли, в какой-то момент просто забыв, что идет с кем-то. А Осаму молчит специально, просто наблюдая за отключившимся от этого мира рыжиком — Дазай и сам постоянно уползает мыслями в себя, но видеть другого человека таким было как-то непривычно и очень странно: взгляд опущен в пол, а лицо практически никаких эмоций не выражает, но изредка брови слегка хмурятся, словно Чуя принимает внутри решения, губы подрагивают, иногда приоткрываясь, а руки, что обхватили скрученные ватманы, почти что незаметно сжимают и царапают бумагу — отчего-то для Дазая это выглядит так, словно подглядывает за чем-то сокровенным и за чем-то таким, что люди видеть не должны. — Что ты слушаешь? — сначала Осаму правда держится и молчит, но к восьмой минуте ходьбы, когда он совершенно не понимает, куда они идут и сколько это еще будет длиться, не выдерживает и слегка толкает Накахару в бок, вырывая из мыслей. Чуя на это пару раз моргает, смотрит по сторонам и спокойно дает один наушник Дазаю, осознавав свою ошибку только в тот момент, когда через пару секунд слышит удивленный голос: — Не думал, что ты слушаешь что-то...подобное. Накахара спохватывается, резко вспомнив и осознав, какой именно плейлист у него играет — тот самый, который никто-и-никогда-не-должен-слышать-ни-при-каких-обстоятельствах, — и пытается как можно быстрее достать телефон, чтобы переключить на другой, словно от этого Осаму забудет предыдущий трек. — Нет-нет, мне очень нравится! — Дазай видит нервный испуг на лице Накахары и машет рукой, чтобы привлечь внимание и остановить от попытки заметания следов. — Если я удивлен, это не значит, что я осуждаю твой музыкальный вкус, спокойно. — Обычно я другое слушаю, да и сегодня случайно включил этот плейлист, так что— И вообще тебя ебать не должно, слушай молча! — У тебя прекрасный музыкальный вкус, — Осаму мягко улыбается, склоняя голову в сторону. — Кстати! Ты знал, что коровы очень любят музыку и даже дают больше молока, когда слушают спокойные произведения? — Кто вообще это знает? — Накахара недоуменно смотрит в глаза напротив. — Ну, кроме тебя. — Ну, многие люди называют себя ксенофилами, подразумевая ксенофилию как любовь к чему-то иностранному, вроде культуры или людей, но это лишь одно из значений этого термина, которое, к слову, появилось недавно, — Дазай распаляется, говоря громче, чтобы заглушить чужие недовольные вздохи, обозначающие явное сожаление, что вообще заговорил с Осаму. — Я же придерживаюсь более приближенного к термину значения о любви к чему-то неизвестному, под что можно отнести любовь к необычным фактам, так что, технически, у моей страсти хранить в голове подобные вещи есть очень даже логическое объяснение, а значит, помимо меня, существует много людей, которые могут сказать тебе этот факт про корову! — ...Очень мило. Чуя окончательно понимает, что решение сделать вид, что идет один, просто идеально в случае с болтливым Дазаем, который почти сразу же замолк, стоило Накахаре перестать реагировать на его поток слов. И, несмотря на положительную реакцию на свои любимые спокойные песни, первое время Чуя все равно слишком напряжен и чувствует, как сердце сжимается в секундном страхе, стоит одной сменить другую, но каждый раз ничего страшного так и не происходит, Осаму молчит и лишь пару раз оживляется, поворачиваясь и говоря о том, что тоже знает эту песню или даже любит ее — на третий такой выкрик Чуя полностью расслабляется и порой приподымает уголки губ, когда слышит такие комментарии вновь. Дождь к этому времени закончился, на небе все чаще и чаще сквозь серые облака проскакивает голубое небо, что совсем скоро начнет меркнуть от приближающейся ночи. Теперь закрытый зонт безвольно болтается на дазаевской руке с помощью прикрепленной к ручке небольшой ленточке, а сам Дазай озаряется по сторонам, не понимая, куда может зайти Чуя с ватманами «по делам», находясь в центре Йокогамы. Поначалу какие никакие, но предположения были, однако, когда Чуя свернул в сторону медицинского центра Йокогамского государственного университета, полностью сбитый с толку Осаму все же нарушает тишину: — Подожди, почему мы идем к больнице? Чуя хмурится на этот вопрос, не понимая в принципе его надобность, пока не вспоминает о том, что действительно по глупости забыл упомянуть, куда конкретно по делам-то шел. — О, это... — Чуя бегает глазами по толпе людей, пытаясь придумать самое адекватное объяснение, которое вообще придумать возможно в такой вот ситуации, но любые варианты в голове звучат максимально глупо, так что приходится говорить прямо. — У меня заказ на рисунки для детского корпуса? — У тебя что? Чуя вздыхает при виде недоумевающего лица нового знакомого и говорит уже более раздраженно: — Мой отец проболтался на работе и меня попросили нарисовать рисунки для детского корпуса, что непонятного? — Из всего этого пока что я понимаю только то, что тебе явно это не нравится, — осторожно произносит Дазай, поднимаясь по ступеням к главному входу. — Еще бы, — Накахара обгоняет его и разводит руками в воздухе — насколько это возможно, пока держишь стопку скрученных ватманов, — поворачивая лицо вбок туда, где предположительно должен идти Осаму. — Это даже звучит глупо — рисовать зайчиков и радугу для главной больницы Йокогамы при ебучем университете. — Зайчиков? — Дазай смеется, открывая дверь и пропуская Чую вперед, на что тот лишь сильнее распаляется: — Там еще есть коты, лисы и, блять, все звери мира, которых я успел нарисовать за ночь. — Возможно, стоило нарисовать там страшного волка, чтобы дети испугались и никогда больше сюда не приходили. — Ты так думаешь? — Осаму готов и правда искренне рассмеяться до боли в животе в тихой больнице от действительно серьезного тона и лица Накахары, словно они правда что-то важное обсуждают, но не успевает этого сделать, слыша стук каблуков позади Чуи. Темноволосый мужчина лет сорока в белом халате и маской на подбородке быстро приближается к парням, поглядывая на наручные часы. Врач выглядит слишком серьезно, отчего Дазай на секунду подумывает, что их хотят прогнать или что-то в этом роде, но все догадки сразу отпадают, когда слышится мягкий, в секунду подобревший голос Чуи, и Осаму клянется, что слышит такой вот его голос в первый и последний раз в своей жизни — Накахара правда умеет так? — Привет, пап, — губы Чуи расплываются в улыбке, а мужчина в секунду добреет, сменяя серьезный врачебный вид на отцовский. — Я думал, мне придется тебе звонить. — Я увидел вас в окно и попросил пациента подождать, — отец коротко обнимает сына, взъерошивая ему волосы, и Чуя окончательно теплеет. — А разве твои пациенты находятся в том положении, чтобы ждать? — Нет, но сегодня была просто консультация, — мужчина улыбается, переводя взгляд на неизвестного ему парня позади сына. — А вы...? — Друг Чуи, Дазай Осаму, — Дазай делает два больших шага, пожимая руку нейрохирургу. — Он не мой друг! — Чуя искренне возмущается и чуточку — очень сильно — пугается, смотря на знакомство отца с человеком, которого сам-то едва знает. — Просто помогал мне и нес зонт. — Учитывая ваш оживленный разговор, который я не слышал, но видел, — Мори поворачивается к сыну, подымая брови, — вы знакомы не один день, а значит такая помощь со стороны Дазая Осаму выглядит не иначе, как проявление дружбы. Осаму хихикает, на что Чуя распаляется еще сильнее, но выбирает тактику просто развернуться и уйти в сторону детского крыла. Врач с бейджиком «Мори Огай» и парень в коричневой толстовке с потрепанными волосами смотрят вслед удаляющемуся Накахаре с ватманами в руках и яростью в глазах. Врач с бейджиком «Мори Огай» и парень в коричневой толстовке уверены, что ярость эта совершенно точно поддельная. — Так вы отец Чуи? — Дазай перекатывается с носков на пятки, не переставая пялиться на уходящего парня. — А вы его друг? — Мори складывает руки в замок, поворачивая голову в сторону Осаму. — Я не уверен, но надеюсь на это. Мори ничего не отвечает — коротко кивает, словно сам себе и своим мыслям, что выстроились в ряд после оценивания дуэта этих двоих, и оборачивается на уходящего вглубь, казалось, бесконечного коридора сына. Дазай ушел вслед за Накахарой под пристальным взглядом главного нейрохирурга Японии, что впервые за долгое время улыбнулся не по врачебному, не для успокоения пациентов и их родных. Улыбнулся, потому что впервые видел своего сына с такими живыми глазами и настоящими эмоциями.

***

Сначала Дазаю показалось, что пойти с Чуей было действительно крутой и веселой идеей, но сейчас, когда парень второй час подряд сидит в больнице с максимально злым и уставшим Накахарой, эти убеждения слегка тускнеют, хоть в глубине души по-прежнему глаза радуются этой вот встрече. Да и наблюдать за тщетными попытками рыжего найти место для плаката и повесить его, что было достаточно сложно сделать, все же забавно. Единственный минус — помогать не дают. — Да ты испортишь все, — ворчит Чуя на такие предложения Осаму. — Да я тут, очевидно, лучше справлюсь с моим-то ростом! — Ты сейчас меня карликом назвал?! Спор был ожесточенный — лишь стены больницы и остатки адекватности в парнях позволяли не устроить кровавое месиво, пока Чуя наконец не сдался, разрешив Осаму повесить последние два плаката. И боже, видеть эту довольную морду было просто невыносимо, из-за чего Накахара то и дело цокал, закатывал глаза и фыркал, пока Дазаю даже не приходилось вставать на носочки, чтобы прикрепить рисунок. Серьезно, нужно было оставить его на улице под дождем! — Почему ты не говорил, что умеешь так круто рисовать? — спрашивает Дазай, приклеивая последний плакат рядом с одним из кабинетов. — Потому что это наша третья встреча, умник? — Чуя выгибает бровь, хотя у самого сердце стучит, потому что комплимент сделали — это ведь можно посчитать за комплимент, верно? — А вообще, глупо оценивать мои навыки рисования по нарисованным животным для детей. — Эх, все же жаль, что тут нет серого и злого волка, — Осаму вздыхает, на деле просто пытаясь подольше застрять тут и вот так спокойно порассматривать рисунки, запечатлеть их в памяти и каждую ночь вспоминать где линии были толще, а где краска погуще, потому что это правда просто пиздецки красиво, что бы Чуя там ни говорил. Накахара его интереса никак не разделяет, поднимается со стула, подхватывает рюкзак и чрезмерно выразительно фыркает, вскидывая голову и кидая через спину: «Пошли уже». Осаму нехотя отстраняет взгляд от стены с плакатами, хлопает по карманам в поисках телефона, находит его и смотрит на время — начало девятого вечера. Что-то это ему напоминает — осталось лишь вновь запустить шарманку, начатую в прошлый раз, и чувство дежавю точно захлестнет его с головой. Догнав в коридоре Чую, видя, как тот теребит в руке пачку сигарет, закусывая губу, Дазай вновь позволяет себе стать свидетелем начинающего уходить в глубины себя Накахару. Взгляд направлен перед собой, идет уверенно прямо к выходу, но видно, что вновь погружен в себя, и в такие моменты так интересно становится, о чем именно думает человек и думает ли вообще. Быть может, он просто потонул где-то в себе и всплыть не может? — Эй, — Дазай окликает его, толкая локтем в бок. — Долгие раздумья о чем-то разрушают сбалансированную трату энергии. Чуя пару раз моргает, но смысл чужих слов так и не улавливает, глупо выпячивая глаза и поворачиваясь на невинно улыбающегося знакомого. — Ты когда-нибудь заткнешься с этой хуйней, а? — Чуя толкает дверь на улицу, держа руки в карманах. — Конечно нет, это же весело! — Дазай следует за ним. — К тому же, если ты не знал, людям свойственно делиться с другими чем-то для них неизвестным, потому что все мы в душе хотим быть проводниками к новым знаниям для кого-то. Чуя решает сделать вид, что рядом стоящий парень никогда ничего не говорил и вообще является немым, да и совершенно он его не знает, вообще-то. Молча протягивает открытую пачку сигарет и дает зажигалку на каком-то автоматизме, словно Дазай вдруг стал его давним другом, с которым уже традиция разделять свою пачку сигарет, а Осаму принимает их охотно, пока Накахара не опомнился и не передумал, однако не сразу возвращает назад зажигалку цветастую с наклейками маленькими на ней — с какой-то глубинной задумчивостью улыбается находке, представляя, что наверняка Чуя на каждую свою зажигалку очередную выбирает новые наклейки, а их у него точно несколько ящиков, Дазай уверен. Парни так и стоят на ступенях главной больницы Йокогамы, раскуривая сигареты и выдыхая дым, приравнивая спешащих в разные стороны людей к горизонту, что сейчас играл алыми, закатными цветами, постепенно погружая Йокогаму в вечерние спокойствие и мрак. Прохладный ветер после дождя крадет у Дазая последние частички тепла, заставляя тем самым отчаянно кутаться в толстовку, тщетно ища в ней укрытие от ветра; давно высохшие каштановые волосы развиваются на ветру, пока рыжие локоны, собранные в хвост, лишь слегка колышутся отдельными прядями, напоминая вялый, только-только разгорающийся огонь. Первым в себя приходит Чуя, в очередной раз выдыхая сигаретный дым, и начинает спускаться вниз по ступеням к дороге, ведущей прямиком к метро, потому что идти пешком так далеко он не намерен — недавней прогулки ему хватило с головой. Но вдруг внезапно останавливается, когда позади него слышится вопрос: — По сути мы, возможно, больше никогда не встретимся? — Дазай хочет добавить предложение наконец обменяться номерами или чем-то подобным, когда слышит уставший и совершенно какой-то сейчас мягкий голос Накахары, хотя сам Чуя, кажется, даже не собирался таким тоном отвечать: — Ты всегда можешь прийти ко мне на работу, — парень поворачивает голову так, что Дазай видит лишь ничего не выражающий, кроме усталости, профиль Накахары, после чего тот отворачивается и добавляет: — Но я все еще считаю тебя шизиком, Дазай. Накахара выглядит уверенным в своих словах, но уставшим физически, но на деле он вообще ни разу в своих словах не уверен, он ВООБЩЕ не хотел ЭТО говорить ДАЗАЮ. О нет, вторая часть про шизика, очевидно, правда, но не первая, нет-нет-нет, точно не она. Чуя готов прыгнуть под машину, что прямо сейчас вот-вот пронесется мимо него, но берет себя в руки, напоминая о том, что все нормально, когда нихуя, конечно же, не нормально, весь этот день максимально не нормальный и Чуя тоже не нормальный. Но он берет себя в руки, определенно забывает о том, что только что сказал, и делает самое обычное лицо из тех, что когда-либо мог сделать, потому что говорить подобные вещи знакомым, очевидно, нормально, особенно, когда вы, вроде как, начинаете дружить, хотя нет, дружить с Дазаем в планы Накахары точно не входило, но отчего-то мысль в голове никак не уходит, что хочется его еще раз увидеть, и это лишь сильнее заставляет его волноваться из-за только что сказанного. Осаму на эти его слова глупо улыбается, оставаясь на ступенях, пока не слышит почти что неподдельно раздраженное: — Ну ты идешь, нет? Чуя выглядит достаточно недовольным, чтобы реально Осаму не ждать и просто уйти, и Дазай решает в игры с огнем не играть: перепрыгивает ступеньки, точно выкидывает бычок ровно в мусорку и бежит к Накахаре, пока тот достает беспроводные наушники. Большой палец прокручивает ленту с музыкой, чтобы выбрать более адекватное, потому что все еще чувствует себя неловко за тот умиротворенно спокойный набор песен, но Осаму замечает это и просит включить тот же плейлист. Аргументирует это тем, что, во-первых, песни там действительно хорошие и успокаивают после тяжелых дней, а во-вторых, Дазай видел лицо и эмоции Накахары, видел, как тому нравится просто погрузиться в себя и забыться, и отчего-то думается, что именно эти песни помогают делать это лучше всего — второй аргумент, правда, оставил при себе, потому что кажется, что Накахара еще не настолько воспринимает Осаму как серьезного и осознанного человека, который может подобные вещи говорить. И Дазаю нравится наблюдать за тем, как Чуя будто бы и правда недовольно фыркает и включает плейлист так, словно ему нет до этого дела, словно и так включил бы и без слов Осаму, потому что сам захотел, в то время как его губы незаметно сжимаются в тонкую линию, когда начинается первая песня, но, когда они спускаются в метро, отчего-то появляется чувство отвлеченности от музыки на несколько секунд, пока пытаешься пройти сквозь толпы людей и найти нужный тебе маршрут, и Чуя за всем этим занятием постепенно успокаивается. Это видно по опущенным плечам, легкому медленному шагу и умиротворенному лицу, и это действительно завораживает Осаму. Для него Чуя — книга с неимоверно красивой обложкой и интригующим названием, но при этом с разбитыми корешками и потрепанной обложкой. Чтобы узнать содержимое книги, обычно нужно ее открыть, но в этом случае она сопротивляется, словно на ней висит невидимый замок, и Дазай хочет сделать все, что вообще может от него зависеть, чтобы открыть ее и прочесть, ведь, быть может, там, глубоко-глубоко внутри, покоится что-то настолько ценное, что возможно заполучить лишь с полным доверием, которое Осаму в жизни завоевать не сможет, но он как минимум постарается и как максимум...попросит? Если попросить, может, все получится? — Можно посмотреть больше твоих рисунков «не для детей», Чуя-кун? В вагоне шумно и Дазаю приходится наклоняться к самому уху Накахары, на что тот открывает глаза и садится прямо, перед этим удобно развалившись на сиденье. Чуя поворачивается к Осаму и с нечитаемым выражением лица смотрит пару секунд в глаза напротив. Смотрит так, словно ищет в них что-то, но кроме искреннего желания ничего не видит, что, возможно, должно насторожить такого человека, как Чуя, но парень все же произносит то, за что потом будет еще долго ненавидеть себя, захлебываясь в тревоге, что происходит каждый раз в подобные моменты, но к черту это все. — Дай мне свой телефон. Дазай даже не колеблется для приличия, наоборот, почти что с силой пихает в грудь Накахары свой телефон в нетерпении, за что получает смешок. Смешок самодовольный и насмешливый, но никто и догадаться не может, что сейчас Чуя боится так сильно, что, если встанет, точно упадет из-за трясущихся коленей от нервов, но надоедливому Дазаю это ведь знать совершенно точно не обязательно, верно? Через минуту телефон возвращают владельцу и Осаму не видит ничего необычного, пока не открывает панель последних использованных приложений — там сияют страницы Твиттера, Микси, телефонной книги и Инстаграма. Сам же Чуя радости в чужих глазах не замечает, потому что давно встал и теперь сжимал до боли в костяшках руку на поручне, дожидаясь открытия дверей на их, как оказалось, совместной станции метро.