История апрельского самоубийства.

— Серьезно, Дазай, ты просто дед. — Вообще нет! — Тогда иди, блять, быстрее, — девушка дергает того за руку, заставляя быстрым шагом дойти, наконец, до светофора, что вот-вот загорится зеленым. Дазай всю дорогу громко пыхтит, ноет и ворчит — на балконе погода казалась прохладной, но на деле Йокогама превратилась в огромный котел для душ, отчего уже сто раз пожалел, что вообще послушался Одасаку и вышел на улицу. — Гин, куда ты вообще меня ведешь? — ворчит Осаму, уже в открытую плетясь нехотя по пешеходному переходу, пока его руку тянут вперед, подгоняя. — В Английский сад, — Гин лезет в карман за телефоном, в надежде открыть карту и увидеть, что идут правильно. — Он скоро закрывается и там будет меньше людей, но нам следует поторопиться, так что поднажми уже наконец, иначе подумаю, что ты совсем ни на что не годен, и сдам в дом престарелых, я ясно выражаюсь? Осаму фыркает, запуская руки в свое легкое пальто — апрель в этом году так и пестрит ярким солнцем и жарой, если не считать ливший пару дней назад дождь, и это безумно странно, учитывая обычную погоду в Йокогаме, да и вообще сейчас в жизни Дазая все слишком, блять, странно, и не думать об этом, как просил Ода, совершенно не получается. — А разве не лучше идти туда в мае? — Там будет еще больше людей, — Гин хмурится и вновь смотрит в телефон, следя за нужным поворотом. Осаму позволяет девушке вести себя, куда ее душе угодно, и опускает взор на свои черные ботинки с высокой подошвой, что однажды помогла выбрать Акутагава младшая. Помнится, как уговаривала взять точно такие же, но с цепями и шипами, на что Дазаю пришлось фактически убежать от нее с этой парой обуви на кассу, потому что Гин была настроена настолько серьезно, что точно — Дазай уверен — украла бы эти ботинки, если бы Осаму не убежал от нее на кассу с другой парой. Даже врать не будет — такой стиль обуви и одежды потрясающе красивый, едва ли кто-то спорить посмеет, но к гардеробу Дазая, что больше походит на вещи, украденные у спящего бомжа, подобная обувь точно не подходит. Зато Гин такой стиль безумно идет, отчего Дазай всегда восхищается и, быть может, даже чуточку завидует ее умению так одеваться. По правде говоря, за весь день Дазай только и делал, что плелся за младшей сестрой Рюноске, да разглядывал всех подряд, всматривался, думал. Думал о совершенно глупых и неуместных вещах, придумывал истории людям в метро, иногда доходя до поистине абсурдных теорий, искренне стараясь при этом всем слушать рассказы девушки и отвечать так, словно только в эти рассказы и погружен, но все это казалось такой сложной, непосильной, а главное бессмысленной идеей, что теперь, идя в, прости господи, сад с цветочками, за что еще и платить придется, Осаму просто плюнуть желает на все слова Сакуноске и правда уйти домой. Да и вся эта попытка убежать от реальности никак не помогает — Дазай продолжает думать о рыжеволосом парне, который даже другом зваться не хочет, каждый раз неосознанно всматриваясь в толпы людей и замирая, когда в поле зрения появляется чья-то рыжая макушка. Это все так безумно выматывает и злит, что держать спокойное лицо рядом с ничего не подозревающей девушкой правда тяжело, и Дазай едва ли на самом деле осознать может, на что именно злится — непонимание ни своих чувств, ни того, почему вообще эти чувства появились, сводит с ума, отдавая головной болью и желанием отмотать время и все же не всплывать седьмого апреля. Но Осаму решает взять себя в руки, сделать хотя бы вид, в чем он очень даже хорош, что ничего его не волнует, и попытаться соблюдать совет Одасаку, и прикладывает всевозможные усилия, чтобы правда перестать думать о Накахаре, и, быть может, чуточку даже радость и предвкушение чувствует теперь такому спонтанному походу в Английский сад, по-детски надеясь, что душистые красивые цветочки смогут успокоить и позволят отвлечься, но все идет еще хуже, хотя казалось, что хуже уже некуда, когда Дазай решает остановиться покурить недалеко от входа в сад, то ли от волнения, то ли от желания дымом прогнать совершенно сейчас портящие все веселье мысли. Гин цокает, но останавливается — до жути ненавидит вот это вот занятие Дазая, говоря из раза в раз, что из-за этой дряни умрет молодым, но едва ли такие запугиванья могут хоть как-то вразумить парня в бинтах, и поэтому каждый раз приходится просто отходить подальше и ждать, пока Дазай угробит свои легкие и они смогут отправиться дальше. В то время, как, стоя у забора недалеко от входа, Гин листает ленту в Твиттере, Осаму принимается разглядывать небольшие толпы людей, давясь ядовитым дымом, что в такую жару кажется совершенно отвратительным и, если бы не вынужденные меры в виде зависимости, Дазай едва ли эту мерзость в рот взял. Кто-то выходит с уставшими лицами из огромных ворот, позади которых виднеется что-то природно-цветастое и до тошноты скучное, кто-то выслушивает радостные крики детей или их плач недовольный, а кто-то только заходит, поглядывая на время. Отчего-то чувство возникает тревожное, не от своих мыслей каких-то, — их сейчас, кроме желания все же уйти домой, вообще нет, — а словно от какой-то догадки, что догадкой не являлась, а скорее была событием, что вот-вот должно случиться, и Дазай почти тянется за второй сигаретой, не докурив и первую, не переставая высматривать кого-то, ему пока неизвестного, но точно такого, кого нужно найти. Затягивается, не спуская взгляд с толпы, и уже было почти выдыхает, когда рядом со входом в парк показывается рыжая макушка. И за сегодня видел таких несколько, но эту Дазай — он уверен — даже в темноте перепутать не сможет. «Нет-нет-нет, только не—» — Чуя, прекрати! — казалось, вся толпа в раз умолкает и растворяется, когда Дазай слышит этот смеющийся высокий голосок. Внутри все сжимается, переворачивается и замертво падает куда-то под землю, когда из сада выходит Чуя, чтоб его, Накахара с розововолосой девушкой, прилипшей к его руке. Чуя на ее смех и крики сдержанно улыбается, смотря под ноги и вновь думая о чем-то своем, глубоко спрятанном внутри, и этот чертов момент, словно вы в самом глупом на свете и совершенно без сценария снятом фильме встречаетесь взглядом, вступая в очевидное удивление и недоумение, настает, когда Накахара решает поднять глаза, сразу же попадаясь на застывшего каменной статуей Осаму, что в эту же секунду выдыхает задержанный во рту дым. Кажется, сердце стучит так сильно, что каждый в Йокогаме слышит его, и именно по этому предположению Дазай не может сказать, по какой именно причине Гин подымает свой взгляд от телефона, удивленно рассматривая обернувшуюся сцену — потому что его сердце действительно так громко барабанит в груди, хотя ощущается оно сейчас где-то в желудке, или из-за очевидного напряжения в воздухе, но это вообще сейчас не имеет никакого смысла для полностью уставшего от этого только начавшегося дня Дазая. — Вы...знакомы, да? — Гин удивленно вскидывает брови и неуверенно улыбается подошедшему на ватных ногах Накахаре и недоумевающей девушке рядом, сразу же поднимая взгляд на Дазая. Чуя не сразу отвечает, переводя взгляд с Дазая на неизвестную девушку рядом, что прибывает в замешательстве не меньше его, хотя тут вообще все такие, кажется, сейчас стоят, и все никак понять не может, что его удивляет больше — сам факт очередной встречи с этим чокнутым или то, что с этим чокнутым могут рядом находиться девушки и не шарахаться от него. Серьезно, кто она? — Я...да, мы — да, — Накахара кивает, растерянно переводя взгляд обратно на Дазая. Осаму вмиг оживляется, надевая маску самого доброжелательного и веселого человека на этой планете, выкидывает сигарету и обворожительно улыбается подошедшим, махая рукой. Внутри мандраж какой-то и дрожит все, и это действительно раздражает, потому что, если так подумать, а с чего бы ему вообще волноваться? Что вообще могло произойти такого, чтобы Дазай так себя чувствовал? Вот именно, ничего! — А вы, юная дама, кажется, Юан? — Дазай элегантно кланяется, получая цоканье со стороны Чуи и недоверчивый взгляд со стороны ничего не понимающей Гин. — Видел ваши совместные фотографии в Инстаграме этого милого парня. — Хватит меня так звать! — А это Гин! — Дазай перебивает Чую, резко хватая за плечи Акутагаву младшую и притягивая ее к себе, словно пытается перенять внимание с себя на нее, что, на самом деле, правдой частично является, потому что все еще понять пытается, что ему делать вообще сейчас. Девушка вырывается, пытаясь пнуть Дазая, на что тот уворачивается, и Юан тихонько хихикает в руку, пока Чуя все еще ничего не понимает, но хотя бы радуется, что не только он один хочет отпинать этого идиота, а раз не только он, значит Осаму это вполне себе заслуживает. Все еще, правда, не особенно понимает, что это за девушка, но, видя их взаимодействия, отчего-то думается, что она очень близка с Дазаем и эта мысль отдается каким-то раздражением в голове, словно наблюдет за тем, что не должен был видеть, потому что не его это дело. — Может, сходим куда-нибудь вместе? — Юан пытается привлечь всех, чувствуя напряжение, но не понимая его истоков. — Еще один парень скоро должен подойти, он остался в саду. Все делается немного натянутым и скомканным: Гин пытается поговорить с новой знакомой и делает в этом слабые, но все же успехи, хотя по-прежнему чувствует себя неловко и так, словно забрела в какую-то не ту ситуацию, где она вообще едва ли должна была оказаться; а Дазай скуривает еще две сигареты, заранее ненавидя этот день из-за так и не прошедшего похмелья и тщетной попытки забыть нового знакомого, который буквально стоит рядом, обняв себя руками за живот в успокаивающем жесте. Выдыхая уже приевшийся, даже с такой-то погодкой противной, дым, Осаму решает позволить себе засмотреться на вновь ушедшего в себя Чую. Последняя их встреча прошла в теплой и дружеской атмосфере, с шутками, случайным знакомством с отцом Накахары и словами о том, что едва ли это последняя встреча, ведь Осаму может всегда прийти на работу к Чуе, да и позже Накахара дал все свои контакты, и это должно было начать новый этап, но именно этого и забоялся Дазай. Он начал проявлять бешенный интерес и испугался этого, совершенно себя не узнавая и не понимая, начал злиться и на себя, и на Чую, и на весь мир за то, что эта встреча произошла, но в то же время был сердечно судьбе благодарен за нее, и теперь, помимо сводящей с ума каши в голове, чувство такое, словно между ними стеклянная стена вдруг разрослась в три метра высотой, через которую они видят, но не могут достучаться до друг друга, и это терзает еще сильнее, ведь все так хорошо было! И Дазай хочет, правда хочет сказать что-нибудь, но все, что он делает, это молча смотрит на растрепанные волнистые волосы, на бордовую водолазку и черную заправленную футболку в до безумия смешные, но такие идущие Чуе штаны в разноцветную клетку; на тонкие пальцы, когда парень поправляет челку, на длинные ресницы, закрывающие глаза, что смотрят задумчиво куда-то вниз, на розоватые губы, на рыжие бровки, что забавно хмурились время от времени. За всем этим Дазай совершенно не замечает косые взгляды Гин и Юан, прошедшие десять минут и скуренные три сигареты. — Как там кот? — это первое, что приходит в голову, и Дазай вообще не уверен, что Чуя в таком состоянии услышит с первого раза, но тот моргает и подымает взгляд, переспрашивая: — Кто? — Ну кот! — Блять, ты можешь нормально сказать, идиот? Накахара злится, пиная чужой ботинок, на что Дазай хихикает, совсем немного, но расслабляясь. Он видит, что с парнем что-то не так, но спрашивать, очевидно, бессмысленно, а говорить с вот таким Чуей уже привычно, что, кажется, успокаивает обоих. — Я просто вспомнил, что в нашу первую встречу ты грозился засунуть своему сменщику беременную кошку неизвестно куда, но, предполагаю, в зад, — Дазай говорит серьезно, так, что парень даже поначалу подвоха не чувствует, — вот и спрашиваю, как там кот? Чуя приподымает брови, смотря так, словно не спрашивает даже, не предполагает, а прямым текстом говорит: «Ты долбоеб». — Ты действительно хочешь знать или это скрытый метод поиздеваться надо мной? — Издеваться над тобой я могу и не скрываясь. — Что сказал?! — Мальчики! — высокий голос Юан заставляет повернуться ойкающего от боли Дазая и пнувшего его, словно это уже становится постепенной традицией при встрече с Осаму, Чую, когда рядом с девушками показывается знакомое лицо из Инстаграма Чуи. — Ширасэ пришел! Парень с явно выкрашенными пепельными волосами, что, как казалось Дазаю, торчали в разные стороны из-за своего состояния ужасного, словно вот-вот и рассыплются, а не от укладки, неуклюже машет рукой, пытаясь удержать художественные принадлежности с холстом и рюкзаком так, чтобы ничего не повредило засыхающую свежую краску на холсте. Чуя тут же переключается на беседу с другом, спрашивая о том, как все прошло, не обиделся ли он, что они ушли раньше, и получает в ответ смешок с заверением, что все хорошо и ему так было проще «реализовывать шедевр». Шедевра Осаму не видел от неудачного ракурса и палящего в глаза солнца, что жгло роговицу и раздражало сознание, но подходить к неизвестному самому отчего-то совершенно не хотелось — и неважно, что неделю назад к Чуе подошел в метро первый, пока зубы и тело дрожали от холода после купания в ледяной воде, что стекала по нему ручьем, хотя едва ли в таком состоянии идут знакомиться с новыми людьми. Привыкнув к компании друг друга, — Осаму так и не понял до конца, почему все так спокойно откликнулись на предложение Юан вместе погулять, особенно Чуя, не переносящий — вроде как не переносящий — Дазая, и Гин, не переносящая Дазая, но, если и гулять, то без поворотов в новые знакомства или необдуманные планы, — ребята решили пройтись и Юан вновь прильнула к руке Чуи от своей радости или еще чего-то, Дазаю неизвестного, потому что едва ли заботит его эта наглая девчонка, что бесила просто своим существованием — почему Чуя ей позволяет так себя вести, а Осаму пинал за то, что дышал громче, чем положено? Разве в этом есть справедливость? Гин одобрительно кивает на согласование планов, после чего Дазай, полностью возмущенный и оскорбленный таким предательством со стороны Акутагавы, что должна была вызволить его из этой ситуации, а не гнать в самое ее логово, оказывается утащенным в неизвестном направлении. Каждый о чем-то оживленно болтает, идя рядом и говоря то с конкретным человеком, то вдруг смеясь над шуткой, услышанной у другой образовавшейся парочки, отчего шутка становится не чем-то сокровенным этих двоих, а забавой всей компании, и вот внезапно все начинают обсуждать вдруг образовавшуюся общую тему, но единственный, с кем хоть как-то повзаимодействовал Дазай, только слушающий всю эту мешанину из голосов и смеха, что казались сейчас какими-то до тошноты противными слуху, за последние двадцать минут, был Ширасэ, вдруг попросивший именно его подержать рюкзак пару минут, чтобы освободить руки. Пару раз Гин оборачивается назад, где так забавно устроился Дазай, — Дазай, являющийся всегда, даже когда его никто не приглашал и случайно затесался, развлекателем компании, неким шутом, что и веселил, и бесил, и скрашивал тишину, умея ее сразу же предотвращать, и задавал общий настрой, — и следит за парнем, но Осаму выглядит таким, каким выглядит обычно в свои тяжелые деньки — непринужденно-апатичным, поэтому вскоре бросает эту затею, хоть и огорчена по-прежнему разрушенным планам вдвоем с ним. А Дазай не был сейчас непринужденно-апатичным, вообще нет, — внутри отчего-то такая каша, что даже чувствует себя в некотором роде Чуей, который мог вот так просто взять и отключиться от мира, шума улиц и звука голосов, отдаваясь полностью своим мыслям и тишине внутри себя, или зарыться в гнев, тревогу и разочарование — что из всех этих двух типов и всего перечня чувств ощущает и проживает Дазай — непонятно и сам не осознает, хочет ли знать вообще. И это так странно — идти позади всех, видя, как Юан то и дело прижимается к чужой руке, а Накахара улыбается ей в ответ; видя, как его любимая Гин, всегда готовая провести с ним время, не задавая лишних вопросов, перестала заботиться о его присутствии рядом, учитывая то, что еще полчаса назад сама тащила его в сад для прогулки только вдвоем; видя, как Чуя пару раз оборачивает голову вбок сильнее, чтобы обратить внимание на рядом стоящих людей, но недостаточно, чтобы полностью увидеть Дазая, словно хочет проверить, идет ли он рядом, но не решается предпринять что-то, чтобы полностью показать, что заметил странную несостыковку, чтобы придать ситуации реальную проблему и попытаться вклинить Осаму в строй к ним и в их беседу. И так уж слишком много переживая в последнее время из-за Накахары, а тут еще и встретив его, пытаясь наоборот забыть на этот день, Дазай вдруг решает, что к черту это все — на автоматизме ставит блок, даже не убеждая себя, а сразу затыкая все мысли и чувства, отрезая малейшую попытку страдать по такому поводу, и равняется с остальными, не пытаясь при этом вклиниться в диалог, а лишь наслаждаясь погодой, проходящими людьми рядом и их смехом, и голоса ребят приравнивать стал не к раздражающим звукам больше, а к таким же мимолетным и неважным, как и проходящих мимо незнакомцев, и стало чуточку легче. Перед пешеходным переходом внимание вдруг приковывает Чуя, предупредительно выставивший руку перед девушкой, когда мимо проносится велосипедист, после чего, внимательно осмотрев, не едет ли еще кто-то, разрешает Юан продолжить идти, и это так выбесило! Чертовски выбесило, хотя для Гин Дазай бы точно так же сделал в подобной ситуации, да для любого человека сделал бы, но почему-то такая забота именно к Юан выбесила до чертиков и пара из носа — что ж за день-то такой ужасный! Но больше всего раздражает именно то, что Осаму не понимает, почему это его вообще волнует, и после каждого подобного рода случая парень замечает, что ни Гин, ни Ширасэ на подобном внимание не заостряют, ведь это совершенно нормально, конечно, это нормально, почему бы этому быть не нормальным, и это тоже неимоверно выводило из себя, потому что— — Дазай, осторожно! Голос Гин заглушается пронзительным звуком сигнала машины. В этот момент руки рефлекторно вытягиваются, пытаясь уберечь от опасности, и упираются в остановившийся автомобиль в пару сантиметрах от очнувшегося напуганного парня. Сердце начинает бешено колотиться, воздуха вдруг не хватает и все вокруг так замедляется и расплывается, что Осаму не сразу понимает, как его вытягивают обратно на тротуар, когда обеспокоенная девушка начинает одновременно спрашивать о состоянии парня, о чем он вообще думал, идя на красный свет, и кричать о его тупости и своем желании его, Дазая, прибить. Осаму оборачивается, переводя взгляд с Гин на стоящих поодаль шокированных Ширасэ и нескольких людей, что случайно стали этому свидетелями, а после замечает этих двоих и просто... — Лучше бы сбил, — Дазай проговаривает это так тихо, что Гин, кажется, понимает сказанное лишь по движению губ, потому что едва ли первый раз с подобным сталкивается в отношении Осаму, начиная переспрашивать скорее на автоматизме, но парень вырывается из цепкой хватки, убирает вдруг начавшие болеть и трястись руки в карманы пальто и идет на ватных ногах в сторону их, видимо, изначального маршрута, с которого он сошел из-за погружения случайного в свои мысли. — Я в порядке, котенок! Нет, он не пытается как-то привлечь внимание или задеть, Дазай привык уже называть Гин котенком время от времени, но возможно, будь он немного в более хорошем настроении, самодовольная улыбка посетила бы его лицо при виде испуганных лиц Чуи и Юан, что вновь обхватила его руку и смеялась с ним о чем-то в момент, когда Осаму чуть не сбила машина, — хотя он не был бы против такого окончания дня и жизни в целом, просто это было чуточку неожиданно, — а затем на их удивленные после подобного ласкового обращения. — Осаму? — Чуя высвобождает руку, пытаясь догнать Дазая, что даже не смотрит в его сторону, хоть и напрягается всем телом от, во-первых, впервые услышанного из этих уст своего имени, а во-вторых, впервые заговорившего с ним Накахару после начала их внезапной совместной прогулки. — Все в порядке...? — Нет, — Дазай, громко выдыхая, собирает все свои актерские способности в кучу, чтобы повернуться и наигранно изобразить жалость, но не граничащую с грубым сарказмом, а нацеленную показать, что Осаму, хоть и врет откровенно, но вполне себе в порядке и может снова быть шутом. — К сожалению, в этот раз покинуть этот скучный мир не вышло, поэтому пойдемте скучать дальше! Ширасэ нервно смеется, переглядываясь с Юан, и, по правде говоря, Дазай ожидает какой-то агрессивной бурной реакции от Накахары, что обычно следовала или должна была бы последовать после подобных несерьезных ответов и как-то морально успокаивала своей привычностью, но Чуя настолько удивлен и испуган, что так и остается обеспокоенно смотреть на уходящего парня, пока подошедшая Гин не складывает руку ему на плечо, что-то шепча на ухо. Так проходит час, затем второй и даже третий; вскоре все забывают о неприятном инциденте, — как надеется Дазай, — продолжают шутить и даже вклинивать в разговор молчаливого Осаму, когда он слишком уж длительное время отсиживается в тишине. Только Чуя после того высказывания Акутагавы младшей ему на ухо, которое Дазай не слышал, но заметил краем глаза, хоть и старается улыбаться и вникать в диалоги, но становится каким-то чересчур окунувшимся вглубь сознания даже для самого себя, тревожным и нерешительным по отношению к Осаму — порой кажется так, словно Накахара готов отпрыгнуть от него, когда тот хоть чуть-чуть проявляет внимание или идет ближе, чем до этого, находясь где-то позади, однако это и не видно другим особо, потому что продолжает при этом говорить и смотреть на Дазая, но все это делается с таким тревожно-гнетущим подтекстом, что Дазай практически на физическом уровне чувствует это напряжение, что ощущает сам Чуя, когда Осаму обращает на него внимание. А Дазай ведь знает, что это за реакция — у каждого в его жизни человека была подобная «стадия принятия», что наступала после несчастного или запланированного Дазаем случая, связанным напрямую с возможным окончанием его жизни: у Ацуши, являющимся первым, кто заметил изрезанные руки Осаму и был вынужденным делать вид, словно все хорошо, пока родители не заподозрили неладное и маленькому мальчику пришлось сказать правду; у Рюноске, что пришел посоветоваться насчет подарка сестре, потому что только Дазай, что в тот момент лежал без сознания рядом с опустевшими банками от таблеток и лужами крови от собственных запястий, знал лучше всех, что любила Гин, которому пришлось на следующий день вместе с Ацуши ехать в больницу к Осаму, чтобы отнести вещи, перед этим выслушав от Накаджимы то, как нужно себя вести, а именно: «Ничего не произошло, будешь что-то спрашивать или выдавать себя эмоциями — он закроется и сделается только хуже»; у Одасаку, что был у парня на ночевке, а после вытаскивал его из петли, а потом наутро настраивался, чтобы спросить совершенно спокойным тоном, не хочет ли Дазай кофе; у Анго, вызывающего для Осаму скорую помощь, потому что тот решил смешать алкоголь и свои антидепрессанты; у Гин, которой пришлось сушить каштановые волосы, пахнущие речкой, потому что Дазай от бессилия не мог дойти до душа после неудачного утопления; в конце концов, у его родителей, что и из петель вытаскивали, и лезвия прятали, и прием таблеток контролировали. И Дазай прекрасно знает, что Гин сказала Накахаре, и совершенно спокойно держится, продолжая непринужденно гулять и игнорировать такую моральную перестройку Чуи по отношению к нему. Когда все приходят в кафе, Чуя с Юан усаживаются на места напротив Дазая и Гин, а Ширасэ ровно посередине лицом к окну, за которым уже всеми красками играет на небе закат, и только он, кажется, замечает что-то странное, поворачивая голову с одной «парочки» на другую. Это практически незаметно уловить, более того — подобное можно списать на уставший мозг за долгий день, но Ширасэ может поклясться на крови — между Чуей и Осаму точно что-то происходит, но что именно — голову сломай, а понять никак не получается! Когда Юан обращается к Накахаре, поворачивая голову к нему и слегка ее подымая, когда она смеется, обвивая его руку, когда просит сфоткать и Чуя первый, кто вызывается это сделать, — Дазай смотрит так пристально, словно готов ее убить, но чувство такое, словно сам себе надумываешь такую его реакцию и никто ее больше не видит, потому что лицо его едва ли выражало что-то помимо усталости и попыток делать заинтересованный вид. И то, как Дазай выводил Чую из себя с таким теплым взглядом, когда Ширасэ шел к ним из парка, явно могло что-то значить, вот только что конкретно и замечает ли это сам Накахара? Может, Ширасэ попался в одну из временных петель, где лишь он замечает что-то странное между этими двумя, или с ума попросту сходит? И ведь даже спросить нет возможности — Гин сама познакомилась с их троицей сегодня, а Чуя сразу отметается, потому что к нему вообще нельзя подходить и что-то спрашивать подобного рода, если сам первый не скажет. Дазая спрашивать Ширасэ не решается — как-то его пугает этот молодой человек. Но еще сильнее выбивает из колеи, что и сам Чуя делает то же самое! Во время шуток, смеясь, он смотрит только, исключительно только на Дазая, пока тот лишь сдержано подымает уголки губ, смотря вниз или в окно, что едва ли похоже на него — Накахара не решится сказать, что знает этого парня, но, вспомнив все их встречи, вот этого Дазая он видит впервые и он ему едва ли нравится; а в моменты, когда Гин что-то показывает ему в телефоне и Осаму становится по-настоящему заинтересованным, когда говорит что-то ему на ухо, а он улыбается, когда устало зевает и складывает ему голову на плечо, Чуя выглядит так...отрешенно-неуютно? Это можно вообще так назвать? — потому что иного описания Ширасэ за все часы эти так и не смог найти. В такие моменты голубые глаза вмиг перестают сиять, улыбка становится менее искренней, а когда сам Ширасэ или Юан обращаются к нему, Чуя просто не слышит, откликаясь с третьей попытки, когда даже Дазай с Гин странно на него поглядывают. И даже начавший догадываться Ширасэ до конца не понимает, что бушует на душе и в голове у Накахары, да и сам Чуя, как кажется, сам ничего не понимает, потому что часто его клинит так, и вот как понять теперь, а сейчас-то по какой причине клинит? Ширасэ в принципе не понимает, что происходит, и это совершенно не дает расслабиться — не напрягает и не раздражает, вечер не портит и разочарование не накатывает из-за потраченного времени, скорее вызывает какой-то внутренний интерес и попытку представить себя в детективе, чтобы разгадать значение языков тела и эмоций этих двоих. В какой-то момент Ширасэ перестает даже пытаться делать вид, что не подсматривает за ними — в открытую наблюдает, переводит взгляд с одного на другого, задерживаясь дольше, чем положено, и никто даже не замечает ничего, ну что за глупость! Но если Гин и Юан заняты разговорами, Дазай же не замечает никак не желающего уняться Ширасэ от своей бурной мысленной деятельности — злится и бесится, но понимает ведь прекрасно, что изначально должен был догадаться, что те фотки и подписи с Юан явно не дружбу показывают, да и Дазаю никогда в любви не везло, чтобы четко сразу ее распознавать, поэтому он старается всячески с этой мыслью смириться и перестать об этом думать, но выходит все равно как-то скомкано и ложно. А Чуя... Чуя, кажется, никогда себя так не чувствовал еще, как чувствует с того самого момента, как образовавшаяся компашка решила пойти гулять. Что-то скручивает вечно тревогой и агрессией каждый раз, как взор натыкается на Дазая с Гин, но это чувствуется все так глубоко внутри, почти что незаметно, отчего даже не понимается, точно ли это конкретно ощущает вообще, и это по-настоящему пугает, словно из тебя медленно высасывают счастье и относительное спокойствие, которых за всю жизнь и так мало накопилось, что даже обидно как-то становится. И никак не поймет — осознал всю правду и отчего-то чувствует все эти странные эмоции, которые вообще не должен чувствовать, или пытается эту правду отрицать, из-за чего точно так же страдает. И в голове от этого такая каша, словно есть там что-то такое, Чуе неизвестное, и так болит страшно, что сердце сводит почти что обидой, но едва ли понятно, что именно с тобой происходит, а чувство это лишь усиливается. Особенно тяжело становится, когда Дазай то и дело хватает Гин за плечи или когда та обессиленно складывает голову тому на плечо — от этих доверительных и теплых жестов все в груди сжимается, и Чуя уже раздражается почти в открытую и хочет пойти на перекур, потому что, ну правда, какого его это вообще задевает?! За всеми своими размышлениями совсем не замечает, как все начинают расходиться. Чуя рассеяно обнимает Юан, отойдя подальше от входа кафе, и машет только вышедшему из заведения Ширасэ на прощание, что старается придать своему лицу вид обычный, уставший даже, но глаза как-то возбужденно блестят и весь он словно бы на иголках, и это правда выглядит странно, но Чуя решает, что хватит ему на сегодня происшествий и ебать его это не должно. Смотря уходящим друзьям в спину, замечает стоящих рядом Дазая и Гин, и, когда Юан обнимает девушку и машет Осаму, а Чуя в этот момент обращает все свое внимание на эту парочку, наверно, именно в этот момент все окончательно становится для него ясно и совершенно понятно. Наблюдая за тем, как Дазай, сложив руки в карманы, наклоняет голову и что-то говорит девушке, смотря на нее со всей своей нежностью и заботой, а затем обнимает, смеясь с чего-то, что невозможно было услышать с такого расстояния, Чуя измученно выдыхает, слабо улыбаясь. Он, кажется, должен быть рад за них, да? Ну, конечно, отрицает и будет до конца своих дней отрицать это для Осаму, но на самом деле Накахара, кажется, и правда начинает считать его кем-то вроде друга еще после прогулки до больницы, а друзья ведь должны радоваться за счастье друг друга, верно? — Ты сможешь им передать все слово в слово? — Дазай складывает руки в карманы, внимательно смотря на девушку сверху вниз. — Не хочу, чтобы все было как в прошлый раз. — Слушай, в прошлый раз все пошло не так не из-за меня, окей? — Гин цокает, но улыбается, подходя ближе и обнимая парня. — Если Рю безответственный и ставит засосы на Ацуши там, где только вздумается, не заботясь о нервной психике твоих родителей, уж прости, но я тут никак не помогу. Спасибо, что у нас с ним это не семейное хотя бы. Дазай устало смеется, обнимая девушку в ответ. Пожелав спокойной ночи и помахав на прощание, Осаму постепенно меняется в лице, выглядя по-настоящему замученным от такого большого количества театра эмоций за сегодня — он хоть и был весь день какой-то совершенно бездушный и апатичный, но бывали моменты, когда приходилось включать свою основную натуру веселую, и обычно такое не заставляет уставать от своей привычности, но в этот раз Дазай выдохся так сильно, что едва ли будет готов с кем-то говорить еще в ближайший месяц, — но когда начинает идти в сторону Чуи, лицо озаряет неподдельное удивление. — Все нормально? — нет, очевидно, нет, потому что Дазай впервые видит Накахару таким, и это правда настораживает. — Просто задумался и подумал, что вы мило смотритесь, — Чуя натянуто улыбается, чего никогда не делает, если правда задумывается, — даже Осаму это знает за их-то короткое общение! Накахара как-то дергано и неуклюже достает сигареты и начинает идти в сторону метро, из-за чего полностью сконфуженному Дазаю приходится его догонять. Он все пытается уловить в этих словах что-то, понять по лицу, ведь даже если и так, но об этом не думают с лицом, будто на ваших глазах любимую кошку детства продали и ваши сердце вот-вот разорвется от боли, но ничего адекватного связать в голове не получается, а потом думается, что, может, не так уж хорошо он его знает, чтобы по лицу понимать, что у Чуи в голове творится, и старается больше об этом не думать. Дазай вообще слишком много думает сегодня. — Ничего подобного, она противная и злая, — Осаму кривится, пытаясь рассмешить или вывести на эмоции хоть как-то, но Чуя лишь бесцветно хмыкает и опускает взгляд на асфальт. — К слову, вы с ней похожи, только ты в противности и злобе преуспел процентов так на сто — Гин меня хотя бы любит. — Я устал, но это не значит, что у меня нет сил толкнуть тебя под машину. Дазай хочет добавить: «Давно пора», но прикусывает язык, видя лицо Накахары. Тот поджимает губы и сжимает руки в кулаки, чуть не выпустив сигарету в полет до асфальта, осознав, какую глупость только что сказал в адрес человека с явно забинтованными не для красоты руками и шеей, который сегодня едва не стал трупом на проезжей части. Чувство вины давит на грудь и горло, заставляя замолкнуть и не издавать никаких звуков — кажется сейчас, что даже дышит непозволительно громко. В голове судорожно перебираются варианты, стоит ли извиниться или уйти в другую сторону, удалить все свои социальные сети и номер телефона, чтобы Дазай забыл про его существование и про эту ужасную, совершенно мерзкую шутку. Хочется хоть краем глаза посмотреть на Осаму, понять вообще, как отреагировал он на слова его эти, но даже моргать сейчас страшно — Чуя буквально парализован. А Дазай вообще ничего не замечает — знает и понимает, на самом деле, но решает не замечать, потому что ему-то не обидно, но боится сделать хуже состоянию Накахары, ведь едва ли понимает, как с подобным справляться. Вместо этого решает забыться и насладиться последними минутами гуляния: в этом районе Йокогамы в такое позднее время почти никогда не бывает людей, вот так просто гуляющих на улицах, оставляя возможность запечатлеть такую непривычную для этого города тишину. Но отчего-то сейчас эта тишина и безлюдные улочки кажутся совершенно неуютными и давящими со всех сторон, как бы Дазай не пытался абстрагироваться и просто наслаждаться. Впервые не знает, как разбавить молчание, а Чуя слишком погружен в ненависть к себе и тревогу, отчего дождаться хотя бы одного звука со стороны него кажется совершенно нереальным, но, когда парни начинают подходить к светофору, как бы то ни было странным, первым не выдерживает все же Накахара. — Ты не хочешь рассказать мне о том, какого черта произошло на дороге? — Чуя разворачивается, внезапно для самого себя уверенно смотря прямо в глаза напротив. — К слову! — Дазай ярко улыбается и говорит это громче обычного, надеясь перевести тему, — очень тупо вышло, даже возражать не будет, но нужно же хоть как-то выкручиваться! — Ты так и не рассказал мне про кошку, в курсе? — Ты... — глаза напротив недоуменно начинают скользить по маске клоуна на лице Осаму, что пытается выглядеть непринужденно, так, словно не хочет поскорее сбежать домой и забиться в душевой кабинке под ледяными струями воды. — Ты, блять, издеваешься надо мной? — Успокойся, со мной все прекрасно! — Да ты сам хоть себе веришь? — Я просто не заметил красный свет, милый, — и Осаму даже не врет, он ведь правда не заметил — но по какой причине, очевидно, знать рыжему совсем не обязательно. — Как можно было не заметить поток машин? И хватит уже, блять, так меня называть! — голос Накахары очень уж взволнованно-раздраженный и как-то теперь страшновато его провоцировать. — Там не было потока машин, не преувеличивай, Чуя-кун. — Я видел дорогу и тебя на ней, и там был пиздецовый такой поток машин, Дазай. — О-о-о, так ты смотрел на меня, на самого прекрасного парня в мире, да? — Да ты в край охуел. — Ты сам признался в этом! — Блять, ты меня слушаешь вообще? Я говорил про машины, а не про тебя, ты, самовлюбленный идиот! — Человек всегда спорит с тем, о ком по-настоящему заботится! Так ты заботишься обо мне, Чуя-кун? — Слушай, ты—! Щелчок. Осаму улыбается, смотря в телефон, пока Чуя отходит от шока, потому что— — Ты сфоткал меня?! Дазай начинает громко смеяться, по-настоящему за сегодня радостно и совершенно невинно, разворачивая разгневанного парня к пешеходному переходу, когда красный переключается на зеленый, позволяя идти. Нет, это не входило в его планы и да, Дазай сделал это, чтобы отвлечь Накахару от разговора, потому что это не то, о чем хотелось бы говорить, но также Осаму не может отрицать того, что при свете огней ночного города Чуя выглядит просто потрясающе. Спустя долгих двадцать минут криков со стороны Накахары и попытки его усмирить и сохранить свой нос в не сломанном его состоянии со стороны Дазая, парни все же успокаиваются. Оба слишком устали — как минимум не предполагали встретиться и провести остаток дня в такой весьма странной манере, где оба просто следили друг за другом, надумывая у себя в голове невесть что, и как максимум долгие крики и беготня одного от другого, пока второй пытается отпинать как следует, в их-то возрасте очень утомляет. В метро на радость друг другу едут в тишине, вроде как даже чувствуя себя спокойно в ней, хотя странный осадок все еще скручивает живот, но стараются не замечать этого. Особо не договариваясь об этом, оба доходят до кафе Накахары, что находится в нескольких минутах от метро и стоит там же, где и самая ближайшая автобусная остановка до дома Чуи. И, конечно, Осаму тоже мог бы пойти домой, но на языке всю дорогу крутится вопрос, наверно, самый ужасный, который когда-либо хотел задать вообще, и, на самом деле, едва ли хочет знать ответ, но понимает, что точно умрет, если не сделает это. И ужасный этот вопрос не из-за своего содержания, а из-за того, что с вероятностью в более, чем девяносто процентов, услышит то, что поставит точку во всей этой истории, и точка эта будет совсем не в его пользу. — Эй, Чуя, — Дазай хитро улыбается, стараясь придать этой улыбке самый натуральный вид, останавливаясь за спиной уходящего к остановке парня. — Так вы с Юан пара? Сердце забилось так быстро, что, кажется, вот-вот пробьет грудную клетку, пальцы в карманах пальто больно впиваются в ладони, а в голове бьется лишь одна мысль: «Какой же я идиот». Она, если честным быть, там весь день билась, сводя Дазая с ума, потому что он заранее ведь ответ знал — знал все это время и все равно на что-то надеялся. И когда растерянный Чуя берет себя в руки, стараясь говорить как можно спокойнее и правдивее, улыбка Осаму становится шире, пряча тень разочарования и боли. — Да, мы... Да, мы пара около года, я думаю? — Это замечательно! — Дазай выдавливает из себя что-то, похожее на поздравление друга с найденной любовью, но оба понимают, что выходит у него не очень. — Она, наверно, будет волноваться, что ты все еще не дома, так что поспеши. Увидимся позже, Чуя-кун! — Да... — голос едва доходит до Дазая, что быстро разворачивается и идет прочь. — Да, увидимся позже. Чуя в растерянности доезжает до дома, скидывает обувь и ложится на кровать прямо в одежде, буравя взглядом потолок. Он винит себя, просто ужасно винит, потому что, господи, это настолько звучало бредово и тупо с его стороны, ужасно тупо, и Накахара даже не совсем уверен, поверил ли Дазай, но учитывая его реакцию, а она была достаточно странной, чтобы что-то заподозрить, Осаму выглядел так, словно разочаровался? Но нет, это глупо, определенно глупо, у него ведь просто нет повода для такой реакции, верно? Значит, он просто не умеет выражать свои чувства правильно, а значит все хорошо? Нет же ничего плохого в такой мягкой лжи — едва ли это пошатнет их общение, да? Чуя закрывает ладонями глаза, устало простонав. «Какой идиот». «Я такой идиот».