История апрельского самоубийства.

Ночь выдалась тяжелой. Даже слишком тяжелой, потому что Дазай, хотя едва ли это впервые и он сильно удивился, проспал часа три, постоянно при этом просыпаясь и тупо глядя в потолок. Последняя неделя вообще выдалась еще сложнее, чем даже недели сессий во время его учебы, а те были похожи на бесконечные круги ада, о да, он прекрасно помнит это, но теперь те кажутся настолько легкими и пустяковыми по сравнению с тем, что Осаму проживает сейчас, потому что... В голове так непривычно много противоречивых эмоций и это правда очень сильно изматывает. Изматывает, потому что последний раз такой бурный спектр он чувствовал в— «Нет. Прекрати уже. Успокойся». Даже не смотря на электронные часы, — и так знает, что время неприлично раннее, — Дазай раздражено трясет головой в попытке убрать все мысли, а с ними, желательно, и непрошенные эмоции, встает с кровати, щурясь от солнца, что вот-вот подниматься начинает над еще спящей Йокогамой, и бредет в сторону балкона. Поеживаясь от прохладного апрельского утреннего ветра, не без раздражения вытаскивает последнюю сигарету и сжимает в комок пустую пачку, выбрасывая в угол балкона, и закуривает. В голове неприятным осадком запечатались воспоминания вчерашнего признания Чуи, хотя едва ли это было открытием для Дазая, ведь не сложно же было догадаться: начиная с бесконечной тактильности к Накахаре со стороны Юан, заканчивая тем же самым Накахарой с неимоверно — до жути просто — красивыми чертами лица, в которого, естественно, влюбится каждая девушка. Это все было настолько смешно и глупо — просто не догадаться об этом сразу, что Осаму даже не желает продолжать думать, — хотя понимает, что все равно будет это делать, — ведь это правда логично было с самого начала, и такому чудаковатому парню, как Дазай, даже и близко нет места рядом с таким прекрасным, если не учитывать характер, человеком. Поняв, что, продолжив бодрствовать, точно с ума сойдет, Дазай выкидывает в окно бычок от сигареты — никогда так не делает, но сейчас ему отчего-то слишком все равно, — по пути в спальню выпивает двойную дозу того самого снотворного, что с седьмого апреля так и валяется под кроватью, и ложится обратно, привычно устремляя взгляд в потолок. Живот знакомо заныл, вызывая неприятную тошноту после курения на голодный желудок не самых хороших сигарет, но Дазай едва обращает на это внимание, пытаясь усмирить непрошенные эмоции у себя в голове, всматриваясь в белый потолок с легкими полосами света от окна. «Я совсем больше не могу справиться с ними в одиночку».

***

К моменту очередного и уже конечного пробуждения голова раскалывается ужасно. Чувство такое, словно по ней пару раз проехали грузовиком, да магическим образом не разломили на мелкие кусочки — Дазаю думается, что лучше бы разломили. Сегодня, как и каждый второй месяц, семья Дазая устраивает семейное сборище, о чем и говорили прошлым вечером Акутагава младшая и Осаму, вот только настроение настолько паршивое, что едва хочется дышать — что уж там говорить о семейных посиделках. Время на часах приличное уже, полчетвертого вечера, что грозит для Дазая опозданием, поэтому сильно задерживаться не решает. Накинув те же вещи, что и вчера — просто потому, что это первая одежда, найденная на полу недалеко от кровати, — Осаму подхватывает с тумбочки в прихожей полупустую пачку сигарет, привычно игнорирует зеркало в полный рост, пока надевает обувь, и спешит выйти из квартиры, на ходу проверяя наличие телефона в кармане. О еде забывается быстро — сигарет ему вполне хватит до семейного ужина. В сам телефон Дазай заходить не собирается, зная, что вновь так или иначе наткнется на любое напоминание о Накахаре, — что уж говорить, когда он даже на стену с фотографиями старается не смотреть, зная, кто там находится, хоть и не на видном месте, — да и в принципе надобности телефона сегодня практически нет, но выработанная привычка каждого человека двадцать первого века дает о себе знать. — Куда-то уходите, Дазай-кун? Осаму оборачивается, переставая оборачивать ключ в замочной скважине квартиры. — О, Дост-кун! Больше не желаешь меня убить? — Дазай дружелюбно улыбается, слегка наклонив голову в бок и сложив руки в карманы бежевого пальто. — Да, бегу по делам, как обычно. Что-то случилось? Федор, стоящий на лестничной клетке и явно уходящий точно так же, как и сам Дазай, выдвигает перед собой плотно упакованный чемодан, — Осаму отчего-то думается, что там, наверно, вещей-то самих нет почти, но вот тяжеленой техники с книгами навалом, — устало выдыхая: — Мне нужно вернуться в Россию на неделю, а перевозить для этого крыс будет своего рода пыткой для них, поэтому хотелось бы попросить тебя подержать их у себя, — Дазай на это с неприязнью фыркает и театрально выдыхает, желая начать свое представление, когда Федор резко перебивает его, абсолютно не имея ни малейшего желания выслушивать ненужную клоунаду, да и опаздывает на рейс вообще-то. — Их еду и наполнитель я дам бесплатно, от тебя требуется лишь пристроить небольшую клетку, не забывать их кормить и менять наполнитель. — Я помню эту клетку, — Дазай кривится, — она больше моей квартиры в три раза. — У нас одинаковые квартиры, Дазай. — Эх, даже не знаю, у меня сто-о-о-олько работенки накопилось, Федь! — Неделя. Дазай вздыхает, смотря не то серьезно, не то устало, сам не знает. — Ни днем больше? — Определенно. Молчание длится не долго, секунд сорок, после чего Осаму сдается и вновь вздыхает, открывая дверь и уже заготавливая речь для Ацуши, почему умудрился опоздать, находясь целый день дома. — Ладно, заноси свой зоопарк поскорее. — С меня причитается. — Как их зовут? — Дазай оборачивается, снимая обувь и осматривая клетку в руках Федора, где отчего-то замерли две белоснежные крысы. — Сигма — в честь друга, — Достоевский ловит взгляд Осаму и стучит тонким бледным пальцем по прутьям клетки рядом с одной из крыс, что сразу оживляется, подымая голову, — и Коля — в честь парня. — ...Миленько, — Дазай поджимает губы и осматривает своих новых жильцов, окончательно понимая, что русские все же странные и чуточку жуткие. Потратив еще около двадцати минут на то, чтобы найти место для крыс и выслушать на три раза наставления соседа, Осаму при Достоевском кормит — с трудом, на самом деле, — животных, меняет воду и закрывает их в квартире, после чего вместе с соседом идет ждать лифт. — А зачем тебе в Россию? — Отец умер. И по пути еще собираюсь выкрасть своего парня из дьявольских рук родителей и привезти сюда, — Федор говорит это слишком серьезно, но едва ли Дазая удивляют его слова, даже и сформулированные шуткой — кто вообще удивится, увидев Достоевского, такой вот формулировке? — Надеюсь не увидеть твое лицо в международном розыске. Федор ухмыляется и выходит из лифта, оборачиваясь назад: — Спасибо за крыс, я твой должник. Дазай кивает и выходит следом, уходя в противоположную сторону. Это странно, даже, наверно, слишком странно, но у парня отчего-то возникает непреодолимое желание поскорее дождаться приезда парня своего ненавистного соседа, потому что правда интересно стало, каким образом кто-то вообще обратил внимание на такого, как Достоевский? О, не сказать, что сам Осаму писаным красавцем себя считал, нет конечно, но Федор? «Если только его паренек сам не псих, — Дазай сворачивает на мост, завидев вдали брата, — хотя кто еще на Федю посмотрит». Решив отбросить все мысли глубоко и подальше, Дазай улыбается, вдыхая тепловатый апрельский вечерний воздух, и приветливо машет рукой. Акутагава старший, облокотившийся на перила и держащий за талию Ацуши, что сейчас выглядит очень уж напряженно, цокает и закатывает глаза, завидев подходящего опоздавшего. — Осаму, ты же обещал! — Накаджима выскальзывает из рук любимого, грозно идя в сторону брата. — Я опоздал на пару минут, что такого! — Ты опоздал почти на час. — Акутагава-кун, не говори таким тоном, словно ты меня убьешь сейчас! — Тебя убьет отец, если мы не приедем через двадцать минут, — Ацуши складывает руки на груди, как всегда делает в моменты, когда брат его раздражает — почти всегда, если конкретизировать. Хотевший было сморозить очередную нелепую шутку Осаму вдруг переводит взгляд за спину Акутагавы старшего, завидев недовольное лицо, щурящееся от яркого йокогамского солнца. — Котенок! — Дазай быстро обходит удивленного, но все еще недовольного его опозданием Ацуши, и совершенно пропускает мимо ушей очередное цоканье Акутагавы, буквально прыгая на девушку, сидящую позади Рюноске. Благо это место моста перетекает в дорогу и водной пропасти внизу нет, иначе, даже если бы никто по вине Осаму туда и не упал бы, Рюноске точно бы выкинул его следом, и никто так и не получит ответ, рад этому Дазай или нет. — Принцесса, тебя не замучили эти двое? Бедная, как же долго ты ждала своего чудного спасителя, пойдем от них скорее. Осаму переплетает руки с Гин и, размахивая ими, как ребенок делает обычно с матерью, оборачивается на идущих позади брата с Рюноске, издевательски улыбаясь последнему. Он клянется, Ацуши сейчас положит руку на чужое плечо в успокаивающем жесте, а Акутагава старший прошипит что-то, по идее своей, обидное в сторону Дазая, но так и не услышанное из-за неразборчивости, после чего резко скинет чужую ладонь с себя и сожмет в своей, продолжая пыхтеть себе под нос. — Вижу, ты предупредила грозного братца? — Дазай и правда подмечает чистую от засосов в этот раз шею Ацуши, хотя кто знает, где они могут быть, но едва ли он хочет это знать. Гин, спокойно обернувшаяся на двоих позади себя, хмыкает, как бы проверяя или перепроверяя для заметки. Осаму к этому моменту перестает так активно и по-детски размахивать их руками, но все еще слегка покачивает, да и выпускать так-то не особо собирается, хотя они едва ли держатся за руки обычно, — может, на полминуты, когда тащат друг друга в какую-то из сторон, если второй отстает или вроде того, — но ни Гин, ни самого парня это нисколько не смущает — только Рюноске. — Не буду таить, Рю очень смутился и разозлился, когда я это сказала, — Дазай самодовольно улыбается, когда девушка кидает на него взгляд исподлобья и добавляет: — Но, когда я сказала, что это передавал ты, он поклялся тебя придушить. — Господи, да за что! — другому бы показалось, что парень действительно до обидного удивлен и даже в какой-то степени оскорблен, но Гин знает его, оттого совершенно никак не реагирует. — Я же просто беспокоюсь за родителей, они все еще смущаются подобным проявлениям совместной жизни их сына! — вторую часть говорит намеренно громче, но ничего не происходит — Ацуши на этот раз явно удается сдержать порыв Акутагавы. — Да брось, ты просто завидуешь им. — А ты выходи за меня, котенок, тогда не буду завидовать, — Дазай, так любящий играть с огнем, когда в поле зрения оказывается Рюноске, говорит это намного громче, чем следовало, поворачивая голову в сторону, краем глаза наблюдая за закипающим Акутагавой. — Клянусь, ты когда-нибудь его доведешь, и он придушит тебя прямо тут, — ничуть не смутившаяся такому шуточному, потому что едва ли это впервые было, предложению, девушка толкает Дазая, заставляя его обернуться обратно. — А он меня не догонит. Дазай широко улыбается, расширяя в детском предвкушении глаза, и, крикнув через плечо: «Да, Акутагава-кун?», сжимает руку Гин еще крепче и мчится вниз по улице в сторону метро. Не ожидающая этого Гин ойкает и прижимает вторую руку к макушке, придерживая пальцами солнцезащитные очки. Белая маска с вышитым лично ею черным крестом в правом углу закрывает раскрытый в улыбке рот, из которого порой можно было услышать легкие смешки, а в темных глазах светится бликами яркое солнце. Взбесившийся Акутагава старший начинает мчаться следом, не выпуская руку Ацуши, что в полнейшем удивлении и недопонимании бежит позади, пытаясь что-то сказать, но в итоге лишь изумленно-недовольно кричит. Дазай радостно кричит что-то в ответ, заранее зная, что никто и не услышит из-за шумной дороги рядом, но это было и не важно — ему весело, он поднял настроение всем, и, по сравнению с прошлой прогулкой, чувствует себя просто превосходно. То и дело оборачиваясь назад и улыбаясь взбешенному Рюноске, что не может догнать никак его из-за отдышки и плохой физической подготовленности, Осаму засматривается на яркое небо, еще не залитое закатными красками, но клонящееся именно в эту сторону, с уходящим вдаль огненным солнцем, на недоуменные лица людей, на улыбающихся людей, на незаинтересованных людей, на болтающих людей, на смеющихся, на переходящих дорогу, на живущих людей. На их яркую одежду, на школьную и офисную, на аккуратные и растрепанные за день прически, на цветные велосипеды и смешные детские рюкзаки, на строгие туфли и запачканные белые кеды, на красивые улыбки и сведенные в раздумьях над ответом брови, на размахивающие руки во время увлеченного разговора и тыкающие пальцы по клавишам телефона. Дазай смотрит на людей. На жизнь. На жизнь людей и на ее сущность в целом, и это так притягивает и удивляет — все эти раздумья и подсматривания за чужой жизнью так завлекают каждый раз его, что даже не замечает почти догнавшего его Акутагаву, когда оборачивается назад и прошмыгивает в метро, быстро спрыгивая через две ступеньки. Поезд к моменту, когда обе «команды» добегают до платформы, уже прибывает и запускает вовсю людей, коих достаточно мало на удивление Осаму. Ребята окончательно успокаиваются, лишь когда Рюноске наконец догоняет и пинает заслуженно Дазая, — серьезно, что за мода у всех пинать его?! — все забегают в вагон и усаживаются друг напротив друга. Гин вновь толкает Осаму и устало смеется, слегка приспуская маску с носа и складывая голову на чужое плечо. Акутагава поднимает взгляд к потолку и пытается отдышаться, бесконечно бормоча: «Клянусь, я тебя убью», а Ацуши смотрит поочередно на всех троих, смеясь и счастливо улыбаясь. Правда через несколько минут счастье Осаму перестает бить из щелей: зарывается в себя так же быстро, как и пустился в пляс на мосту, всю оставшуюся дорогу до дома родителей не проронив ни слова, смотря то в ноги, то на небо, и не перестает нервно курить одну за другой. Гин идет чуть впереди, обсуждая что-то с Ацуши и параллельно отвечая на вопросы старшего брата, но о чем говорят ребята Дазай не знает, не слышит, да и не хочет слышать. Все думается о том, о чем совершенно не хочется, так было каждый раз вообще-то, когда парню приходилось наведываться к родителям, и не сказать, что проблема в родителях, нет, определенно нет, просто...воспоминания совсем не те в голову лезут и это очень напрягает, отвлекает и совершенно выбивает из колеи каждый раз — чувство такое, словно вообще никогда не привыкнет к поездкам этим. Думать о вчерашней спонтанной прогулке с Чуей и его друзьями, — точнее сказать будет, наверно, с девушкой и другом, да, как забыть он мог об этом уточнении? — Дазай тем более не хочет, и как только может прячет подобного рода мысли, но они сами то и дело сочатся противным раздражением надоедливым в его голову, еще сильнее добивая. Но даже не они его добивают, нет, совсем не верно — сама суть такой заинтересованности и, возможно, привязанности к совершенно чужому и неизвестному ранее человеку Осаму напрягает, заставляет тревожные мысли разрастаться в и так заполненной мусором голове, а ночи кажутся теперь совершенно по ненормальному бесконечными — стоит Дазаю хоть на долю секунды осознать, что с ним происходит, вспомнить образ Накахары, все скатывается в мыслительную мясорубку, и Осаму соврет, если скажет, что выходит из нее живым. Казалось бы, он правда последний человек на этой планете, кому нужны новые люди, друзья, любовь и все прочее, из этого выходящее, что нужно каждому здоровому человеку, но как же так? Вдруг появляется — причем в самый для такого случая ужасный день появляется — агрессивный парень в метро с явно сорванными планами на выходной от работы день, орущий про чью-то задницу и с большой вероятностью засунутую в нее кошку, и непробиваемый Дазай внезапно заинтересовывается? Вот так все до банальности и глупости просто? — Осаму? — Ацуши неуверенно берет руку брата в свою, поворачивая в его сторону голову и как бы спрашивая, здесь ли он и не погряз ли в своих мыслях вновь — помнится, все детство так делал с момента обнаружения порезов и невеселых наклонностей Дазая. — Все хорошо, — успокаивает не то брата, не то себя Дазай и незаметно для остальных смотрит по сторонам, полностью выходя из своих мыслей. И как он не заметил, что уже к дому подошли и на крыльце стоят? Ацуши кивает его словам и робко улыбается, отпуская чужую руку и подходя ближе к двери, чтобы позвонить в звонок. Тишина района и шум колышущихся на ветру листьев быстро окружает Дазая воспоминаниями родительского дома. Родительского, потому что своим он точно его никогда не признает, и как бы в глубине души не любил он это место, этот уютный уголок, всегда получалось его только ненавидеть. Небольшой двор, уходящий зелеными зарослями вглубь за дом, отчего-то сразу начинает угнетать Осаму, и даже переливающиеся на листьях лучи солнца с щебетанием птиц и прохладным приятным ветерком не поднимают упавшее настроение — и соврет ведь, если скажет, что четко знает из-за чего оно испортилось и как давно. Каждый раз, стоит всей семье вновь собраться здесь и провести вместе время, как воспоминания волной топить начинают Дазая в пучине, совершенно не давая всплыть и хотя бы воздуха глоток сделать, из-за чего бесконечно улыбающееся лицо прячет то и дело в глазах постепенно накатывающую паническую атаку или нервный срыв, которые происходят стабильно, блять, только в этом доме. «Успокойся», — Осаму закрывает глаза и шумно выдыхает, заставляя себя принять обычное свое состояние — совершенно непринужденное, словно никогда ничего в его жизни не происходило, чтобы вел себя так нервно, как секунду назад. В этот самый момент, когда, как кажется, все трое слышат тяжелый выдох у себя за спиной, дверь потрепанного старого дома отъезжает в сторону, открывая вид на давно заждавшуюся и отчасти волнующуюся, — это ее качество всегда отчего-то умиляло, — Дазай Токи — мать Осаму и Ацуши. — Не прошло и три года! — Токи тепло улыбается, выбегая на крыльцо в одних носках и по очереди каждого обнимая. Еще раз всех оглядев и, в привычной ей манере, не переставая искренне улыбаться, взъерошивает Ацуши волосы и машет рукой. — Заходите скорее, иначе отец точно уткнется в бумаги. — Удивлен, что он все еще этого не сделал, — Осаму усмехается и первый ступает на гэнкан так непринужденно и легко, словно не сдерживал порыв сбежать отсюда куда подальше — хорошо бы в гроб, но хотя бы к себе домой — пару секунд назад у крыльца. Гэнкан небольшой, учитывая размеры частного дома, поэтому вслед за Дазаем на него вскакивает мать, еще раз — в тысячный, наверное — улыбаясь сыну, и проскальзывает вглубь дома, чтобы другим не мешать, как думалось Осаму, наверняка к кабинету отца. Вслед за ней заходит Ацуши и, переглянувшись с замечательно скрывающим напряженность Осаму, начинает снимать обувь. — Сходишь со мной наверх? — Накаджима улыбается, но взгляд твердый, и Осаму знает, что это не вопрос. — Без проблем, мам, — совершенно не возражает и даже позволяет себе усмехнуться, хоть и знает, что его ждет. Вешает пальто в шкаф, и первый проходит в дом к лестнице на второй этаж. — Когда ты перестанешь так называть меня? — Ацуши говорит даже слегка обиженно, идя на ступеньку ниже брата. — Когда ты перестанешь опекать меня, милый братец! — Но я же не перестану. И Дазай знает это, отчего улыбается и чувствует смесь умиления и негодования, — ему двадцать четыре года, вообще-то! — и тихо ступает на деревянный пол второго этажа, проходя по узкому коридору в сторону комнаты брата, и совершенно точно не замечает собственную, словно ее и нет там, да и никогда не было, и я его тут тоже не было. Пройдя в светлую комнату, Дазай привычно плетется к большому аквариуму, который так и не перенесли в другую комнату после переезда Ацуши — помнится, мама пыталась отца уговорить, но тот откладывал это из-за работы, на деле, Дазай уверен в этом, просто не зная, как такую огромную махину самому перетащить. Сам Накаджима как-то нервно прикрывает дверь и с уставшим выдохом садится на свою кровать. На него полосами светит солнечный свет, отчего тот жмурится и в итоге забирается полностью на кровать, садясь спиной к изголовью, чтобы лучи доставали лишь до ног, не светя при этом в лицо. — И о чем ты поболтать хотел? — конечно, Дазай давно догадался, слишком уж хорошо он брата знает, но отчего-то кажется, что все же есть там что-то еще такое, ему неизвестное, но определенно удивившее бы его. — Анго звонил вчера, — Ацуши чуть склоняет голову, наблюдая как наклонившийся к аквариуму Осаму перестает стучать подушечкой пальца по стеклу и действительно удивляется. — Сказал приглядывать за тобой. Дазай усмехается сквозь удивление, не поворачиваясь к брату, а наоборот, будто специально все свое внимание приковывая к плавающим рыбкам разных цветов и размеров, потому что правда ведь удивился. И даже не совсем понимает, на самом деле, с чего в первую очередь удивился, потому что, во-первых, если бы кто-то и звонил его брату, то точно Одасаку. Во-вторых, это Анго. Анго, который и близко не похож на человека, что будет за Осаму настолько открыто переживать, чтобы самому Ацуши звонить, — откуда у него номер вообще взялся? — ведь Дазай даже не при смерти, даже не в опасности, а вполне себе живой и бодрый, даже заказы на работу берет и на ебаные семейные посиделки приезжает, так о чем речь-то тогда? «Ты знаешь, хватит уже». — Осаму, что происходит? — Ацуши, так и не дождавшись ответа от брата, вновь начинает первым. Уже не старается юлить — говорит твердо. — Я знаю, что ты мало что рассказываешь мне, и я, конечно, не обижаюсь, твоя же жизнь, но, когда мне звонит Анго, я...не знаю даже, о чем думать. — Все правда в порядке, — Дазай впервые за весь разговор поворачивает голову к брату, улыбаясь так мягко и спокойно, словно все правда хорошо и он сам в это верит, но он не верит и Ацуши тоже. — Но ты правда приглядывай за мной, мне нравится видеть свою убранную квартиру и приготовленную еду, зная, что это делал не я. — Да ну тебя, — Ацуши фыркает и отводит взгляд в сторону, высматривая на полу под окном длинные полосы света. И Дазай бы продолжил развивать шуточный диалог, а затем бы как ни в чем не бывало спустился бы вниз к столу, если бы не разглядел во взгляде брата настоящую обиду, граничащую с разочарованием, и...страх? Дазай не произносит ни слова, кроме тихого, еле заметного и, возможно, даже не услышанного братом, его имени, выпрямляясь и напряженно смотря на парня. Брови сами собой сводятся к переносице, а дыхание перехватывает, почти и вовсе пропадает. Дазай не знает, как реагировать, на что он вообще должен реагировать и что происходит — лишь, не отрывая глаз, вглядывается в чужие, поблескивающие не то на свету, не то от слез, он не знает и узнать, по правде говоря, безумно боится, потому что он видит Ацуши таким впервые. Не испуганным из-за чего-то, не обиженным или на гране плача, нет, таким Дазай частенько его наблюдал, а словно... Словно тот настолько сильно за него боится, что сойдет с ума. — Все в порядке...? — спустя, кажется, вечность так же едва слышно, как и тогда, при произнесении чужого имени, спрашивает Дазай, не выдержав напряженной тишины. — Я боюсь тебя потерять, — Ацуши говорит это совсем тихо, шепотом, но Дазай слышит. Слышит и в осознании испуганно округляет глаза, потому что, кажется, только эти двое понимают настоящий смысл этой фразы. — Ацуши... — Дазай медленно подходит к кровати и садится рядом, смотря в глаза брата, — ...ты не потеряешь, я обещаю. Накаджима поднимает взгляд и слабо, совершенно вымученно улыбается, позволяя брату крепко обнять его. И Осаму обнимает его, задумываясь над тем, сможет ли и правда сдержать обещание перед настрадавшимся мальчиком.

***

— Милая, тебе передать темаки? — Спасибо, Дазай-сан. — Мам, давай помогу! Осаму улыбается, наблюдая за убегающим на кухню вслед за матерью Ацуши — кажется, оба уже забыли свой разговор, но отчего-то Дазай уверен, что Накаджима лишь пытается делать вид, словно все хорошо. И Дазай, на самом деле, делает точно так же. До этого разговаривающая с ним Гин, что сидит напротив, сейчас в ожидании темаки устало откидывается на спинку, Фукудзава с умным видом рассказывает Рюноске о важности дела младшего сына, а сам Акутагава внимательно все это слушает и кивает, словно не проклинает кошек и собак каждый раз, когда Ацуши тащит его кормить их в приюте. На улице давно стемнело, но само время раннее было, даже совсем не такое, когда все расходиться начинают, и это жутко расстраивает Дазая, хотя сам не понимает почему: обстановка приятная, отец даже своим любимым саке поделился, что не может не радовать, Гин выпросила включить на фоне тихую музыку, в саду, что виднеется из окна во всю стену прямо напротив Дазая, вовсю горят огни, и это правда все прекрасно и настроение подымает, но... «Не могу тут находиться. Просто не могу». К восьми часам вечера все расходятся по своим делам. Ацуши выпрашивается мыть посуду, за что мать то и дело, обращаясь к сыну, называет его своей домохозяюшкой, при этом упрекая Осаму в том, что его младший брат ходит к нему убираться и вообще «Я в твой дом ни шагу, пока сам там не уберешься!». Гин долго, но, очевидно, в шуточной манере спорит с Рюноске, приводя тысячу и один аргумент, почему он должен остаться с ней и посмотреть вместе с матерью Осаму и Ацуши новый детективный сериал, на что Акутагава старший утверждает, что завтра на учебу вставать не только ему, а еще и девушке, но вовремя пришедшая к ним Токи обнимает за плечи Гин и с уверенностью и тоном таким, какой вообще нельзя оспорить, заявляет, что сама лично позаботится о нарисовавшемся завтрашнем прогуле девушки, потому что у них, между прочим, давно запланированный марафон, куда, так-то, кто угодно может присоединиться, но Рюноске лишь фыркает на такое их предложение и уходит прочь на кухню к Ацуши. Фукудзава, стоит появиться предлогу закончить трапезу, тут же из-за стола убегает, как думается Дазаю, в свой кабинет работать еще в полвосьмого, схлопотав за это гневную тираду от жены за то, что попробовать ее пирог он не сможет, потому что в кабинет ему никто ничего приносить не будет, после чего Юкичи, с самым хмурым лицом из всех возможных, приходит обратно, отрезает кусочек, пробует демонстративно при жене и, поцеловав ее в щеку, объявляет, что это самый вкусный пирог на свете, как говорит всегда, и, дождавшись довольной ухмылки от нее, спокойно уходит вглубь дома. Поняв, что сбежать никак сейчас не сможет, но и находиться тут тоже не хочет и попросту не может, Дазай незаметно ускользает в коридор и, пройдя мимо комнаты родителей, бесшумно входит в пустую гостевую комнату, стены которой служат выходом на энгаву. Дорожки, выложенные из камней, извилистыми тропами проходят сквозь зеленые заросли сада и огибают маленький декоративный прудик с волшебно красивыми карпами, коих так любил рассматривать Дазай при переезде в этот дом. С легкой улыбкой вспоминается, как изможденного шестнадцатилетнего парня застали родители уснувшим в траве у этого пруда. Осаму даже проснулся, когда отец попросил шепотом оставить его, а обеспокоенная мать собрала разбросанные книги и исписанные в идеях для произведений листы, после чего вернулась в гостевую комнату и принесла из нее плед, укрывая им подростка, но сам Дазай вида не подал, что проснулся, продолжая слушать пение цикад и плавающих в пруду карпов. И всю теплую ночь пролежал в полнейшем одиночестве и покое под звуки природы и горящие на небе звезды. Маленькие фонари с красными шляпками освещают каждый метр, на ухоженной беседке висят гирлянды, а пруд подсвечивается маленькими лампочками в камнях. Все так же, как и всегда, так же, как и тогда. Спокойно, тихо, безопасно и совершенно не страшно. Кажется, что даже воздух ощущается по-старому, словно пахнет чем-то таким, как пах каждый раз, когда еще подростком Осаму выходил сюда, когда его вновь накрывало. И он не знает, что именно чувствует и должен ли вообще, он просто привычно отключается и погружается в себя каждый раз, когда приходит сюда, и это его более, чем устраивает. И даже курить не хочется, хотя за столом только об этом и мечтал — может, оставшись здесь подольше, и вовсе бросил бы? — Знал, что угадаю, — знакомый голос заставляет вздрогнуть от неожиданности, что всегда раздражает Дазая, потому что ходящие беззвучно люди вызывают у него злость — кроме Гин, конечно, ей все можно. — Когда последний раз меня вообще можно было застать в комнате? — Дазай поворачивается на садящегося рядом отца, улыбаясь уголками губ. Босые ноги привычно болтаются в воздухе, а голова вновь смотрит прямо, выискивая глазами любимый пруд. — Неужто твои друзья по доброте душевной хотят опять подкинуть мне пару статеек для работы? — Нет, просто пришел спросить, как твои дела, — Фукудзава смотрит прямо, словно тоже выискивает в дебрях своего сада что-то, но Осаму отчего-то все равно внутренне сжимается и напрягается, словно под грозным взглядом. — У меня все лучше некуда, — для подтверждения этого факта даже улыбается шире, но отца это никак не трогает — казалось, будто предвидел такую реакцию и даже не обернулся ее увидеть. — Ты вновь перестал ходить к врачу, да? — У меня все замечательно, зачем деньги тратить. — Ацуши говорит, ты и таблетки свои не пьешь. «Предатель». — Они закончились, а новые мне не прописывали, — привычно соврав и улыбнувшись, Осаму хочет было встать и уйти, желательно нахуй из этого мира, но пока что только дома. Сделать это ему, очевидно, никто не дает. — Спрашиваю еще раз. Как. Твои. Дела. — Фукудзава впервые за весь разговор поворачивается, серьезно смотря в глаза сыну. «Хуевее некуда». — Все правда хорошо, отец, — Дазай смотрит в ответ, держит спокойную улыбку изо всех сил, но он знает, что давно выдал себя, и вот-вот взорвется от злости на самого себя за такую оплошность. — Весь вечер ты был не в порядке, Осаму. Вот знал же, что этим поездка в этот дом и закончится. — Я...опять не могу справиться со всем...этим, — Дазай опускает голову и громко выдыхает, говоря при этом так тихо, что, наверно, сам себя не услышал, но отец удивленно округляет глаза, давая понять, что Осаму проебался во второй раз и слышно его все же было. — Ну, знаешь, с мыслями и все такое. С воспоминаниями. — Ты всегда был у меня сильным мальчиком, уверен, что и в этот раз ты— — Я никогда таким не был, — Дазай усмехается и отворачивается, качая головой словно в подтверждении своих слов. — Я только и делаю, что убегаю от себя, но каждый раз становлюсь лишь ближе к своим проблемам и не могу найти хоть кусочек спокойствия в голове. В жизни. Никто боле не говорит. Дазай окончательно понимает свою самую сильную в жизни ошибку, хотя, наверно, каждую свою неудачу так называет, и отворачивается, всматриваясь в подсвеченную фонарями зеленую листву. Даже дыхание вдруг прекращается и задыхаться начинает, отчего приходится глубоко вдыхать и выдыхать полной грудью, восстанавливая дыхание так, словно только что от маньяка убегал — или от собственных слов, что в этой ситуации даже уместнее. Фукудзава нечитаемым взглядом сверлит спину сына, даже слова не подбирая и не волнуясь о том, что следующее спросить, сказать или предпринять — просто смотрит на складки чужой рубашки на спине, на взъерошенные волосы и все понять пытается, почему Осаму своим поведением и видом напоминает потерявшегося кота. Тишина вечера вновь поглощает сад, энгаву и сидящих на ней двух мужчин, поглощает небо и поглощает пруд, карпы которого не то умерли, не то замолкли в одночасье с ее наступлением. Дазай разрывается между тем, чтобы монологом не высказать все, болезненной хваткой копящееся на душе, просто уйти или уйти и утопиться, что так и не сделал седьмого апреля, а так жаль, хотя зачем уходить, можно же и тут, с карпами, очень романтично и до жути приятно. Вот только Осаму понимает, что первый вариант не осуществит в этой жизни никогда, потому что, господи, это же просто отвратительно, стыдно и до смешного страшно. «Я всегда вас любил, просто безумно, — решение отвлечься перерастает в монолог, утопающий в семейных воспоминаниях, — а Ацуши вообще моим ангелом спасителем буквально стал, и я бы все за вас отдал, все ради вас отдал и собой бы пожертвовал, но… — парень поднимает голову в небо, смотря на россыпи звезд. — Я не хочу пугать вас своими действиями, не хочу нагружать никогда не проходящими проблемами, не хочу звонить вам, находясь на грани истерики, потому что это не то, что вы заслужили после всех эти ебанных, просто пиздецки ужасных лет. Ужасных лет из-за меня». «А Ацуши тем более не должен в это вновь окунаться, но—» — Ты правда считаешь, что справишься, огородившись от всех вокруг? — Юкичи впервые за все это время подает голос, заставляя Осаму удивленно вздрогнуть и медленно обернуться. — Будешь бороться в одиночку — просто утонешь. Утонешь, а мы даже не узнаем об этом, потому что ты предпочтешь взять лопату и заживо сам себя без помощи закопать, чем нам хотя бы намекнуть, что не справляешься уже. — Нет, я не— — Каждый раз, когда Ацуши ездил на кладбище, ты не ехал вместе с ним. Почему? Осаму изумленно молчит, пытаясь осознать все происходящее и желательно не слететь с катушек, потому что чувство такое, словно еще один его вдох и он треснет по швам. Не дождавшись ответа от сына, Фукудзава сначала мягко складывает руку на чужое плечо, а затем слабо мотает головой, словно недовольный своим действием, и поддается вперед, обнимая сына и буквально загребая его всего в объятия — и вправду, совсем как кота. — Милый, ты должен поехать туда. Сейчас. — Нет, я...не поеду, я...не могу, — словно сквозь сбивчивое дыхание, но на деле из-за переполнения эмоций шепчет испуганный и слишком уязвленный сейчас Дазай куда-то в плечо отца. — Осаму, ты утонешь, если не сделаешь этого. — Последний раз я там был в день похорон, пап, я не смогу, — Дазай прерывисто дышит и смаргивает слезы на глазах, в итоге до боли зажмуривая их, наверняка тем самым отпечатывая пару слезинок на отцовском юката. — Мне поехать с тобой? — Юкичи спрашивает тихо, ласково, совсем как с ребенком, осторожно приглаживая волосы. — Вот отправил одного, значит, и поеду один, — Дазай смеется и отстраняется, на ходу вытирая мокрые глаза, и глубоко вздыхает, чтобы не заплакать по-настоящему. — Мы любим тебя, Осаму. Я люблю, — Фукудзава долго смотрит в глаза сына, так мягко и осторожно даже, что парню самому приходится отвести взгляд и встать, чтобы не сломаться тут окончательно. — Если понадобится помощь или ты захочешь поговорить... — Я знаю, пап, — Дазай улыбается и коротко кивает, — позвоню. Обязательно позвоню. Проскальзывая назад в дом, бесшумно надевая обувь и как можно тише отодвигая входную дверь, Дазай, выбегающий из сада и так же осторожно закрывающий за собой калитку, не до конца уверен в сказанных собою словах отцу. Знает ли он о том, что его любят? Знает. Знает ли о том, что может позвонить или позвать на помощь мать, отца или Ацуши, что и так часто ему помогают? — хотя не просят, но хотя очень даже рады, — знает. Позвонит ли он, если ему что-то понадобится или нужно будет поговорить? «Нет. Определенно нет», — Осаму качает головой, смотря на дорогу и проверяя наличие машин так, словно своим мыслям поддакивает и это «Нет» отрицательными кивками подкрепляет, чтобы все точно поняли — скорее, он сам себе поверил, — что этого делать он никогда не будет. Дазай не помнит, да и не хочет помнить, как вышел из частного спального района, купил в круглосуточном ларьке недалеко от пешеходного перехода, там, где и напоминал себе, что точно звонить никому не будет, сигареты, вроде даже улыбнулся пожилой кассирше, решающей кроссворд, он точно не запомнил; как прошелся по длинной дороге, выкурив за всю ее длину три сигареты, и забежал в метро, что было даже оживленное, и даже не так одиноко стало. Не помнил и то, как доехал до вокзала, купил билет, — откуда у него вообще деньги, разве кошелек дома не оставлял? — зашел на вторую платформу и чудом успел на поезд до Токио. Час езды прошел в муках и сожалениях, что покурить не успел перед отправкой, но вскоре и эти мысли прошли, заглушившиеся стуком колес и редкими названиями остановок. Все же успев покурить перед поездом в Минато на станции Эйфукутё, получив пару недовольных вздохов от рядом стоящей женщины, словно она сама отойти не могла, пока Осаму курил, и курил даже не в ее сторону, и потратив все нервы на то, чтобы выбросить бычок в мусорку, что была безумно завалена и оттого сигарета просто скатывалась на пол, Дазай забежал в поезд и провел больше сорока минут в тревожном полусне, постоянно просыпаясь и не вспоминая свое местонахождение, из-за чего первые десять секунд озирался в сонной панике, а затем несколько минут проводил в тревожном осознании, пока живот скручивало в нервных болях, после чего парень невольно засыпал вновь. Осаму не то, что не помнил, даже время не знал, когда выходил из станции Хамамацутё и пробегал в метро мимо парня с, кажется, врезавшейся во что-то машиной, точно не заметил. Сама поездка на метро только запомнилась: так душно и тяжело было, но это скорее ему самому мысленно и от тревоги додумалось, потому что, чем ближе Дазай подъезжал к месту, тем тяжелее было и физически, и морально, и, кажется, психически тоже, ибо порой казалось, что с ума сходит. И от чего конкретно с ума сходит он так и не понял, не придумал, и логически доходить до этого в принципе нужным не находил, вместо этого в очередной раз встряхнул головой и буквально выбежал по ступенькам к выходу из метро. На улице людей было намного больше, чем хотелось бы или предполагалось, но Токио на то и Токио, что даже к одиннадцати часам вечера никому дела нет до того, что можно было бы пойти домой и не мельтешить пред глазами, отчего у Дазая через две минуты закружилась голова. И не то чтобы к толпе не привык, нет, очень даже привык и особо внимания ей не уделяет, хоть ее и не любит, но отчего-то сейчас ходящие мимо люди особое чувство вызывали и состояние ухудшали, поэтому Осаму решает ускориться и непременно на ходу скурить пару сигарет. Пройдя половину пути мимо роскошных и неимоверно дорогих, Дазай уверен, домов и комплексов, парень натыкается на закрытую библиотеку Нихонкоцукошатабино. Сердце сжимается в болезненном спазме и тяжелым страхом падает вниз живота, и Дазай не знает, из-за чего конкретно — из-за воспоминаний или из-за тематики, на кой специализируется библиотека, тем самым вызывая ужасающие ассоциации. Спустя еще пять минут нервной ходьбы, почти всей пачки выкуренных за все путешествие сигарет и сжимающихся не то от холода, не то от нервов кулаков в карманах легкого пальто, Дазай выходит к главному входу кладбища. Дыхание перехватывает от открывающегося вида на небольшую аллею, усыпанную листьями цветущей сакуры. И парень хотел бы думать, что нехватка воздуха в легких говорит о поражающей его красоте, но нет, ему глубоко плевать на эту красоту, когда он чувствует ебаные ледяные руки накатывающей панической атаки, что хватают его за горло, царапают глотку и заставляют сердце биться с бешенной скоростью. — Блять, — с раздражением выплевывает парень, бесполезно пытаясь вытащить сигарету дрожащими пальцами, что просто кидают ее из стороны в сторону по всей пачке, так и не подхватывая до конца. Стоя в самом начале кладбища, Дазай не может сделать ни шагу, словно прирос к потрескавшемуся асфальту вместе с проросшими сквозь него корнями деревьев. «Соберись, блять. Просто соберись», — Дазай нервно выдыхает и, прикурив чудом доставшуюся сигарету, сильно затягивается, кажется, что почти задыхается уже, но продолжает. Так же резко и сильно выдохнув дым, совсем слегка, но все же чуточку успокоившийся Осаму, начинает ритмично стучать большим пальцем по сигарете, стряхивая еще не скопившийся там пепел, и, не моргая, смотрит на спрятавшийся чуть поодаль низкий фонарь в зеленых зарослях. — «Все в порядке. Ты в порядке. Ты сможешь...сможешь». Невероятно тяжело дающийся первый шаг от ворот бесшумно ступает на выложенную камнем дорожку, ведущую лабиринтами вглубь кладбища. Осаму очень хорошо знает Токио, особенно эту улицу, эту линию метро и эту часть города, но стоит начать проходить все дальше и дальше, не спеша — потому что время тянет, как только может вообще — проходя по пустынным лабиринтам мимо захоронений, как страх неизвестности начинает пробираться в мозг, медленно сводя с ума. И нет, Дазай не тот человек, что потеряться боится, — кто он такой, чтобы на кладбищах теряться? — он боится неизвестности, что мертвыми руками готова сдавить его горло, наверняка поджидающая за углом. Боится, что слетит с катушек, сидя напротив могилы, боится, что не справится один, что не сможет. И это бредом кажется, глупой шуткой или странным сном, потому что как Осаму вообще способен на такое, но, когда взгляд падает ту самую могилу, ебаную могилу, на которой был всего один раз и действительно сорвался, не смог, не справился один, Дазай невольно пятится назад. Тускло светящие огни кладбища рябят в глазах, бесконечно виднеющееся из-за ветвей деревьев надгробия вырастают призраками в сознании, и не теми, которых дети боятся после просмотра ужасов, а теми, кто в голову залезает и сводит с ума, определенно сводит и всю жизнь из тебя высасывает, оставляя там лишь чувство страха и гниющую пустоту. Сейчас все равно на позднее время, на то, сможет ли вообще домой добраться или придется звонить Оде, чтобы тот приютил его у себя, если тот вообще в городе сейчас; все равно и на то, сколько денег потратил и нервов, потому что сейчас их и вовсе не осталось, из-за чего и сбежать хочет, очень хочет, просто до безумия какого-то.

«— Если понадобится помощь или ты захочешь поговорить...»

Дазай, все еще медленно пятившийся назад, в отчаянье качает головой, зажмуривая глаза до боли и ломая пальцами давно истлевшую сигарету, что так и осталась покоиться в чужих пальцах.

«— Я знаю, отец, позвоню. Обязательно позвоню».

Парень громко вдыхает воздух сквозь сжатые зубы и резко оборачивается спиной к виднеющейся из-за деревьев могилы, что словно ближе становилась с каждой секундой нахождения здесь. Дазай в отчаянье трясущимися руками ищет телефон в карманах, разблокировать даже выходит, хотя казалось, что от нервов даже пароль собственный забудет, и даже успевает зайти в телефонную книгу, где сразу же находит контакт отца, когда осознание собственной слабости не приводит его в бешенство и Дазай с яростью пинает каменный низкий столб, кажется, ограждающий что-то, может, даже могилу заросшую чью-то, ему сейчас абсолютно все равно. «Ты конченное ничтожество», — лицо озаряет улыбка, а взгляд устремляется в небо. Чувство такое, словно сдерживается от смеха, ограничиваясь постоянными уничижительными и полными ненависти к себе смешками, пока голова качается из стороны в сторону, словно Дазай сам себе не верит, что мог оказаться настолько слабым и ничтожным, как сейчас. Даже не осознавая, что творит и к чему это приведет, Дазай вдруг облегченно выдыхает, меняет улыбку и взгляд на совершенно расслабленные, словно по привычке готовился, хотя знал же, что это внешнее изменение не видно будет, и, пролистав контакты и прождав мучительно долгие гудки, что длились секунд десять, кажется, абсолютно непринужденным, спокойным голосом заявляет: — Сегодня замечательная ночка, не находишь? — ...Дазай? — не то сонный, не то удивленный голос пробегает мурашками по всему телу, отчего нервно сжавшаяся в кулак рука в кармане пальто дрогнула. — Только не говори, что ты спал, — Дазай усмехается, хотя сам сейчас под землю готов провалиться, вот прямо на этом ебаном месте. — Нет, не спал, но ты в курсе, что невежливо звонить людям в выходные в... Блять, в полдвенадцатого ночи??? — Эх, Чуя-кун, — Осаму театрально вздыхает, не отрывая взгляда от луны, что виднеется за деревьями цветущей сакуры, чьи падающие листья кажутся порой падающими звездами. Легкая улыбка спокойствия медленно прорисовывается на лице. — Вежливость вообще понятие растяжимое. Ты знал, что вежливость в таких странах, как— — Нет-нет-нет, даже не начинай, — Чуя раздраженно вскрикивает, по пути, кажется, что-то доставая или подключая, Дазай не слышит через динамик, да и не особо это его интересует сейчас. — Только попробуй мне сказать, что резко зовешь меня гулять, я не пойду. — Ты что, все выходные просиживаешь дома? Чуя-кун, это плохо для здоровья, свежий воздух очень ва— — Я пару часов назад только с работы пришел, какие выходные, Дазай? Моя работа сама выбирает дни, когда я могу погулять, а не я. — Значит, не будь у тебя сегодня работы, ты бы пошел со мной гулять? — С чего ты вообще решил, что я бы пошел с тобой гулять? — А ты что, не пойдешь? — Нет. — Прям никогда-никогда? — Нахуя ты мне вообще звонишь? — Просто, — Дазай полностью расслабляется и пожимает плечами, облегченно улыбаясь так, словно груз с плеч снял, когда ему еще только предстоит это сделать. — Давно не слышал твой голосок, милый. — Нет, я серьезно, — Накахара, кажется, прослушал вторую часть предложения, потому что определенно бы, думается Дазаю, сбросил бы звонок. — Я слышу шум ветра, ты на улице? — Да, я...гуляю. — И ты решил не звать меня погулять с собой, а именно просто позвонить, чтобы позвонить? Никаких вытекающих из этого следовать не должно было? — О, так ты все-таки надеялся погулять со мной? — Да кому ты вообще нужен, — Чуя цокает и Дазай слышит звук стекла, из чего делает вывод, что во время всего звонка Накахара определенно делает себе кофе. — Ты один? «С горой трупов скорее», — Дазай невесело хмыкает, не замечая, как начинает поворачиваться и идти по направлению к могиле, от которой ранее бежал. — Да, совершенно один иду в последний путь. — Погоди, что? — Я шучу, Чуя-кун. Или ты действительно обо мне так сильно беспокоишься? — Нет, я просто помню, как вчера ты попал под машину, — парень говорит это странно, Дазай не понимает эту интонацию и суть предложения, но голос звучит...упрекающим? Тревожным? — Да, все же вчера не удалось свести концы с концами, это досадно, — Дазай хмыкает, пиная по пути камушек, что со стуком врезается в бордюр. — Ты знал, что ежедневно умирает около ста пятидесяти трех тысяч человек? — Дазай, я серьезно. Иди домой. — О, я вряд ли вернусь домой сегодня. — Я не понимаю, ты пытаешься умереть и хочешь со мной поговорить напоследок, чтобы окончательно все мои нервы угробить за день? — Чуя раздраженно выдыхает, чувствуя легкий сжимающийся тревогой узел в животе. — Может быть, я— Звонок вдруг перерывается, оставляя предложение Осаму незаконченным, из-за чего Дазай первые секунды думает, что Накахара действительно взбесился и сбросил, но, когда погасший экран телефона не хочет включаться на протяжении нескольких секунд, парень осознает, что остался на безлюдном ночном кладбище в огромном Токио с разряженным телефоном. — Ну, этот момент должен был настать, — Дазай улыбается, чувствуя полное смирение и качая головой, и складывает теперь уже точно совершенно бесполезный телефон в карман пальто. Осознание, что последние минуты разговора провел рядом с могилой, от которой так старательно бежал, заставило Дазая нервно сглотнуть, чувствуя ком в горле. Собравшись с мыслями и окончательно смирившись с происходящим, что получилось сделать благодаря разговору с едва ли его новым другом, если не с отдаленным знакомым, — Чуя ведь никогда его другом не признает, — Дазай проходит пару шагов и встает напротив ухоженной могилы, лишь слегка засыпанной листьями сакуры. Темно-серый гладкий камень приковывает к себе взгляд Осаму, что сейчас нервно прикусывает губу, рассматривая каждый миллиметр надгробия так, словно всматривается в лицо человека, что давно не виделся с ним. Вина ядом разливается в груди, оставляя кровоточащие шрамы. — Вижу, Ацуши и твою могилу убирает, — попытка уйти в легкий смех лишь сильнее раздражает ком в горле, отчего тихий голос начинает предательски дрожать. Поднявшийся ветер разгоняет птиц со стоящей неподалеку сакуры и взъерошивает и без того взлохмаченные волосы Осаму, что обессиленный облокачивается спиной к стоящему позади дереву и медленно сползает вниз на самую землю, устало улыбаясь. — Помню, как тебя выводили мои торчащие в разные стороны волосы, — ветер утихает с первым словом, вылетевшим изо рта, — а я ведь так прическу и не сменил, представляешь? Дазай привычно тянется за пачкой сигарет, но после легкой заминки прикусывает губу и складывает выпрямившиеся руки на согнутые колени, вспоминая нелюбовь при жизни к его курению. И он продолжает молчать, потому что не в силах заговорить, а, может, потому что и не собирался изначально, потому что смысла не видел — сам не знает. Рот словно сам по себе боится открыться, словно его кто-то и вовсе зашил, и лишь звук цикад и то и дело появлявшегося ветра слышен в тишине этой. Внезапно стало и вовсе спокойно, умиротворенно так, словно и сам давно умер и призраком сидит здесь, и на миг показалось самому, что и вовсе сейчас уснет здесь, а наутро не только напугает проходящих мимо людей, но и болезнь подхватит. — Мне... — Дазай открывает глаза, взглядом начиная бродить по могиле, по слегка побитой низкой оградке, и лепесткам сакуры, засыпавшей за несколько дней все вокруг. — Мне жаль, что я не приходил к тебе все эти года, Тэцуо. Думаю, этот визит был вторым и последним, потому что... — Дазай тяжело, с надрывом выдыхает и откидывает голову на стоящее позади дерево, смотря сквозь раскинувшиеся ветви. — Потому что это убивает меня изо дня в день и, потеряв последнее, что от тебя осталось, я хочу все это прекратить. Хотя бы попытаться.