История апрельского самоубийства.

— Как ты думаешь, в библиотеку все еще ходит тот парень, что заглядывался на тебя каждый раз? Мне кажется, он в эту-то библиотеку только ради тебя и ходил, — Дазай улыбается, давно, на самом деле, улыбается, и у него сводит челюсть, но он продолжает делать это, словно боится разбиться, если расслабит лицо. Он не знает времени, не знает сколько так сидит, его давно перестали пугать бесчисленные могилы и шелест листьев, курить хочется безумно, но Осаму держится, потому что при нем нельзя. Желание ехать к Одасаку проходит практически сразу же, когда парень понимает, что он в принципе физически доехать не сможет, потому что адрес едва ли вспомнит без телефона, да и ходящий транспорт вряд ли сейчас есть. Спокойствие — такое, словно очутился звездой в ледяном беспроглядном космосе — пропитывает собой воздух, что кажется теперь совсем иным. Сейчас Дазаю все иным кажется: начиная от места, по которому с трудом мог ходить пару часов назад, заканчивая самим собой, и он не может объяснить, что конкретно чувствует и что поменялось, но и сам знать этого не желает, довольствуясь самим ощущением ночи. — В какой-то степени это смешно даже, не находишь? — улыбка становится шире, когда из парня вырывается окрашенный усталостью смех. — Так сильно зависеть от прошлого, но ни разу не сталкиваться с ним, потому что боишься, но и потерять это самое прошлое тоже боишься, и этот страх идет по кругу, сводя с ума, и ты выбраться из этой петли не можешь, и ты даже, так-то, не уверен, а хочешь ли вообще, но я хочу. Теперь хочу. Улыбка начинает меркнуть. — Я устал, Тэцуо. Я очень устал. Он чувствует затягивающий узел теперь не только в горле, но и в животе, что отдает паникой и едва позволяет дышать, и он чувствует эту панику, чувствует, что задыхается, но не может сдвинуться с места — глаза прикованы к выгравированному имени, и Дазай до сих пор не верит, что он мертв. Он не может в это поверить — не верил, когда узнал, не верил, когда закапывали гроб на его глазах, не верил все прожитые года, не верил при потере кошелька с их последней сохранившейся совместной фотографией, не верил, когда как идиот мчался сюда после слов отца, и сейчас, блять, он не верит. Он не хочет и не сможет в это поверить никогда. Даже когда сам погрузится в непроглядную тьму. В голове совершенно не укладывается, как человек, которого ты помнил, видел живым, трогал, ощущал его, может лежать в нескольких метрах от тебя под землей, и он не дышит, не чувствует и не ощущает, что продолжаешь делать ты. Он остался лишь у тебя в памяти, когда в жизни его больше не существует, и ты выглядишь — потому что он так и выглядит — до смешного глупо, разговаривая у его могилы, потому что он не слышит тебя, потому что нет у него права такого — слышать. Его не то чтобы нет — его не существует. И само осознание несуществования человека, которого раньше ты видел каждый день, оковывает ледяным страхом все твое тело, и ты не можешь двигаться, когда наконец принимаешь это. Осаму чувствует, что с каждой секундой здесь страх сдавливает его так сильно, что начинает тошнить, он чувствует, как его трясет, как органы выворачиваются наизнанку, а в ушах до сумасшествия звенит. Светлеющее безоблачное небо не сразу показывает кладбищу просыпающееся алое солнце, а ветер настырно заглушает топот резко вскочившего, словно за жизнь испугавшегося и оттаявшего от оцепенения, парня, рванувшего в ближайшие кусты и очищающего свой желудок с характерными звуками и откашливанием после этого. Тремор усиливается, и Осаму через силу встает с колен, что сделать довольно сложно, когда, помимо дрожания, руки кажутся настолько слабыми, что опереться на них попросту не получается, впрочем, как и на ноги. Глаза метаются по бесконечным надгробиям и аллеям, он потерял выход, у него нет сил идти, он задыхается, у него болит горло, голова, он хочет пить, господи, ужасно хочет пить и у него села батарейка еще вчера, он не знает, хочет ли спать или это предобморочное состояние, он в душе не ебет, куда ему теперь идти и есть ли у него вообще деньги, чтобы доехать хотя бы куда-то, ужасно хочется курить, но чувствует, что от одной затяжки его снова вырвет вместе с легкими. Дазай лихорадочно соображает, как далеко отсюда дом Одасаку, но он, господи боже, чертовски далеко, кажется еще дальше, чем сам дом Осаму, до метро ближе всего, но даже если дойдет, а он вряд ли дойдет, у него нет ни одного процента в убеждении, что сможет доехать домой сейчас. На улице по-прежнему нет людей, еще слишком рано, и единственное место, которое внезапно приходит на ум, это не то, что по выходным закрытая, а в общем от времени раннего тем более закрытая библиотека его детства, но Дазай надеется, что закрыта она для всех, кроме него.

***

Он не может расслабиться, все его тело сжато так, что конечности болеть начинают от напряжения, а органы то и дело потряхивает от тревоги. Голова болит не то от нервов, не то от выкуренной пачки сигарет за несколько часов, что он не спал, невольно наблюдая за поднимающимся рассветом. За всю ночь поняв, что так и не дозвонится до Дазая, а телефона его подружки-тире-девушки-тире-в-душе-его-это-не-ебет у него тоже нет, Чуя, кажется, в час ночи, — уже точно не помнит и помнить не желает, — чудом дозванивается до Юан, что в их совместную встречу умудрилась очень даже хорошо подружиться с Гин, а оттого — Чуя жуть как на это надеялся — наверняка и взяла у нее номер. Сонная Юан так пугается, что, позвонив Гин и так ничего и не выяснив, но зато напугав еще и Акутагаву младшую, вызвалась приехать к Накахаре, чтобы тот не задохнулся от собственной тревоги, потому что Юан знает — он может. Но Чуя подобной заботы не оценивает — лишь просит передать ему номер девушки, что является единственной ниточкой, ведущей к Дазаю, и сбрасывает звонок, прерывая встревоженный монолог своей лучшей подруги. Всю ночь перезваниваясь со знакомыми и, кажется, родственниками Осаму, — Чуя в душе не ебет, откуда у него столько контактов и кто какую роль в жизни этого идиота играет, — Накахара приходит в себя лишь к четырем часам утра, сидя на балконе и скуривая последнюю сигарету из пачки, и он не понимает, чего пугается больше — своего поведения из-за Осаму, на которого потратил всю ночь, а ему на работу завтра, точнее уже сегодня, а они не друзья, потому что такого, как Дазай, Чуя в жизни точно не вынесет, или самого факта выкуривания всей пачки, потому что он никогда так не делал и, более того, даже не верил, на самом деле, что такое в принципе возможно сотворить за несколько часов на голодный желудок, ничего, кроме тревоги, не почувствовав. И теперь, когда солнце медленно поднимается над Йокогамой, а Накахара уже не чувствует холода, сидя в легких домашних штанах и футболке на балконе, дожидаясь звонка очередного, но, кажется, самого важного, раз все к нему сошлось, человека в решении этой задачи, Чуя вдруг понимает, насколько сильно это ему мешает жить. Мешает, потому что из раза в раз это лишь подкрепляет его осознание невозможности заводить новых людей в жизни, потому что он не может. Он не может справиться с разъедающей изнутри паникой, которую порой не успокаивают даже таблетки, не может понять, что по-настоящему бы чувствовал, не имея всего этого, не может отделаться от чувства, что, если не поможет, это может вновь повториться, и это будет вновь по его вине. И когда лежащий на небольшом столике рядом с сигаретами и остывшим кофе телефон тихо начинает вибрировать, высвечивая ранее неизвестный, но теперь уже записанный контакт кого-то из окружения Дазая, Чуя выкидывает в заполненную пепельницу сигарету, что медленно скатывается на пол, потому что места попросту нет, и даже слишком резко кричит в трубку: «Да?», наверняка раздражая сонного приятеля Осаму. — Еще раз здравствуй, Чуя, — человек, записанный как «Анго» в мобильных контактах Накахары звучит, как и в первый их телефонный разговор, когда тот сказал, что разберется во всем и перезвонит чуть позже, спокойнее всех, но сонливость в голосе точно такая же, как и у предыдущих новых знакомых, что, отчасти, даже вину в Накахаре вызывает, потому что, по правде говоря, он ведь совершенно Дазая не знает и, быть может, это его обычное состояние, а Чуя перебудил пол Йокогамы из-за своей паранойи. — Еще раз благодарю за твое участие во всем...этом, потому что... — Анго замолкает, не особо понимая, можно ли говорить и нужно ли это, но вспоминая то, как отзывался об этом пареньке сам Осаму, сдается. — Потому что обычно мы могли контролировать его, но в последнее время кое-что навалилось на Дазая, и никто не ожидал, что все выйдет вот так. — Навалилось? — повторяет за ним Чуя, хмуря брови. —Выйдет «вот так», это как? Анго шумно выдыхает. — Я поговорил с его братом, так что я примерно понимаю, где он может быть, потому что дома его не обнаружили, и я съезжу туда, и, если захочешь, опове— — Я поеду с тобой, — Чуя выпаливает это так уверенно и резко, что сам сконфуженно замолкает, одновременно и успокаиваясь от своих слов, и начиная переживать еще сильнее. — Ты...ладно, — в голосе чувствуется желание отговорить, но Анго бросает эту затею без особого интереса, потому что он, на самом-то деле, не совсем уверен, есть ли у них вообще время на разговоры. — Это в Токио, ты сможешь подъехать к Минами-Аояма? Я встречу тебя у метро. Пройдя назад в квартиру и взглянув на электронные часы на микроволновке, что стоит на кухонном столе напротив входа на балкон, Чуя прикусывает губу, начиная активно соображать план действий так, словно это самое важное решение в его жизни. На самом деле, Чуя отчего-то уверен, что это правда самое важное решение в его жизни. — Метро откроется через двадцать минут, плюс поезда... Слушай, ты не мог бы скинуть мне самый лучший и быстрый маршрут, чтобы мы не теряли много времени? Боюсь, я не очень силен в токийском ориентировании. — Хорошо, оставайся на связи, Накахара. До встречи.

***

На самом деле, Дазай не настолько уверен в себе, нажимая на кнопку вызова для входа сотрудников через запасной вход, но когда в глуби коридора вдруг слышится шустрое шарканье изношенных тапочек по полу, такое знакомое и с годами вообще никак не поменявшееся, Осаму облегченно улыбается, чувствуя, как ноги вновь подкашиваются, и он чудом продолжает стоять на них, по правде говоря, только благодаря угловатой стене, о которую может опереться. И Дазай правда рассчитывает на то, что, завидев еще одну частицу прошлого, не растеряется, а очень даже бодро отреагирует и легко объяснится, но когда на пороге закрытой библиотеки показывается пожилая женщина, замершая от прибывшего гостя, застывает, резко забыв, что есть у него такая потребность, как вдыхать воздух. — О...Осаму? Боже, милый, это правда ты! — женщина реагирует первая, смаргивая невольно появившиеся слезы, и подхватывает буквально падающего в ее объятия обессиленного парня. — Ками-сама, что же ты тут в такой-то час забыл?! Ох, сынок, это не дело, совсем не дело, что же случилось? Ты в порядке? Проходи, проходи внутрь скорее, давай! Ох, да ты же на ногах даже не стоишь, да что стряслось то? О-ох, Ками-сама, что же это... Встревоженная женщина почти тащит на себе едва идущего Дазая, что сам-то особо не понимает, а что произошло-то, в порядке ли он и что он тут забыл. Отчего-то никак отделаться от чувства не может, что это все дурной сон, от которого совсем скоро сможет проснуться в своей кровати. — Кото-сан, простите...за это. Единственные слова, что получается сказать, пока чувства обезвоживания и бессилия не выходят на первый план, не позволяя ему даже шептать. — О, Ками-сама, не смей извиняться! Ох, потерпи чуть-чуть, мы совсем скоро... Кото сдавлено кряхтит, усаживая Дазая на мягкий диван, и, протараторив что-то о пледе и чае — и еще огромном несвязном монологе о еде, который Дазай безвольно пропускает мимо ушей, — быстрым шагом удаляется в небольшую коморку, скрытую за стеллажами книг. Осаму тихо шмыгает носом, выдыхая сквозь приоткрытый рот с непонятным, но наверняка обозначающем усталость, стоном, стягивая с себя пальто и ботинки, и забирается с ногами на мягкий диван, в котором чувство такое, словно и утонешь в нем совсем. Только сейчас вдруг почувствовались окоченевшие от холода пальцы, покрывшиеся мурашками руки и желание окунуться в горячую ванну, хотя не особо-то он ванны любит, честно говоря. — Мне очень повезло, что вы сегодня здесь, — Дазай говорит сдавленно, сквозь зубы, чувствуя, как холод все еще сковывает все мышцы, но уже даже способен улыбаться, хоть и вяло, но по-настоящему благодарно, забирая из чужих рук кружку с горячим чаем, в котором плавают лимонные дольки. — Я всегда здесь, милый, — Кото тепло улыбается ему, словно собственному внуку, коим, так-то, и так его считала всегда, усаживаясь рядом. — Так ты...ходил к нему или...? — Да, Кото-сан, ходил. — И что же, так рано, что-ли, или ты откуда-то ко мне? — Нет, Кото-сан, всю ночь там был. — О, Ками-сама, всю ночь! Осаму, да что же ты, да... Ох, Ками-сама, да ты же простудиться мог! Да как же там можно всю ночь-то...нет, это совсем, нет-нет, совсем не дело это, Осаму. — Эй, Кото-сан, а вы...вам... — Дазай чувствует, как обжигаются пальцы о кружку, как греет плечи плед, но органы по-прежнему сжимаются холодом, и он не может ничем их согреть. — Кото-сан, вам нормально живется, зная, что рядом лежит...он...? Женщина сначала будто даже удивляется такому вопросу, но внезапно со смешком выдыхает, опуская плечи, и тепло улыбается. — О-ох, милый... Не забывай, что помимо Тэцуо, — она старается не замечать, как на произнесении имени этого дергается Осаму, а сам Дазай делает вид, будто и вовсе не дергался, и даже сам в это верит, — там похоронена и моя сестра, и, как бы не было грустно, но прошло уже девять лет, и я не думаю, что у меня осталась та же печаль, что есть у тебя. — А вы...Кото-сан, вы видитесь с Ацуши? — О-о-о, Ацуши-кун всегда очень тщательно убирается на их могилах! Правда, редко мы пересекаемся, но порой даже заглядывает ко мне в гости. Я оттого так быстро и пришла — думала, он так рано пришел, уж перепугалась даже, думала с тобой, что-ль, случилось что, а тут ты... — А тут я, — повторяет Дазай с улыбкой, опуская взгляд на кружку. — Так ты первый раз, что-ли, после всего-то, после похорон-то, пришел? — с минуту помолчав, неуверенно спрашивает женщина. — Да, Кото-сан, первый раз. Простите, что вот так заявляюсь и к нему, и к вам. Та отмахивается. — А с чего ты вдруг? Вспомнил случайно или...? — Никогда не забывал, — Дазай качает головой. — Я оттого и пришел, потому что не забывал и меня это... Дазай не знает, что сказать, можно ли, нужно ли. Взгляд вновь опускается на остывающий чай, на светлый пол, не затоптанный присутствием туристов и исследователей, а когда вновь смотрит в глаза женщины, он...он сдается. Сдается, потому что та понимает. Она смотрит так, как смотрела всегда, когда понимала его без нужды услышать то, что не получалось сказать, и Дазай улыбается ей так же тепло, как улыбается она ему. Улыбается так, как улыбался, будучи подростком, когда она приходила поболтать к ним за уединенный столик, за которым ребята делали уроки после школы — Тэцуо делал, а Осаму игрался в телефоне или бесил самого Тэцуо, если в конкретику податься. Улыбается так, как улыбался, когда все еще было хорошо.

***

Чуя не особо помнит, как собирался — помнит, как в спешке позвонил на работу за три часа до открытия, попросив выходной по семейным делам — с каких пор Дазай стал семейными делами он не знал и знать не собирался; помнил, как перепроверял адрес, перечитывая по несколько раз одно и то же слово, станцию и улицу, чтобы точно уверенным быть, что это то, куда ему нужно; помнил, как мельтешил, не зная, нужно ли брать что-то вроде аптечки или одежды, потому что он, блять, в душе не ебет, что случилось, что нужно в таких случаях брать и вообще предпринимать, поэтому постарался лишь выдохнуть и принять свои таблетки, которые, кажется, принимал уже второй — или третий? — раз. Разворошив аптечку и найдя там бинты, Накахара замирает. Мысли паникой кричат в голове, и он правда старается не поддаваться им, не слушать и выключить их насовсем, и даже в какой-то степени сделать это получается, — с характерно раздражительным «Блять» захлопнув аптечку, Чуя откапывает новую пачку сигарет, кошелек, телефон с ключами и как можно скорее выбегает из квартиры, стараясь идти так быстро, как только может вообще, чтобы навязчивые мысли вновь его не остановили, заглушая криками остатки сознания. На улице прохладно, и Чуя всю дорогу кутается в свою толстовку, сжимая руки на животе до боли, пока ждет общественный транспорт. В самом транспорте никак не получается сидеть в одном положении дольше сорока секунд, и Чуя постоянно меняет расположение ног, выкручивает пальцы рук, перепроверяет телефон, поправляет волосы, толстовку, рюкзак, капюшон, за что то и дело получает недоуменные, а иногда даже раздражительные взгляды других, ужасно сонных и ленивых пассажиров, а он тревогой захлебывается так сильно, что ощущение удушья появляется, и плевать ему абсолютно на взгляды эти. За всю долгую поездку от Йокогамы до Аоямы в Токио Накахара успевает возненавидеть и попросить остаться невредимым и, желательно, живым Дазая несколько тысяч раз, потому что так никто и не сказал ничего, что с ним и как он, а Чуя накрутил так много версий в голове, что чувствует начинающуюся от нервов мигрень, — правда, завидев машущего у входа в метро парня в очках, сразу догадываясь, что это Анго, и также осознав, что совсем скоро, как он надеется, сможет увидеть Осаму и разбить его лицо в дребезги, Чуя успевает послать его пару раз нахуй в своей голове — думается, совершенно и абсолютно точно заслуженно. — Анго Сакагучи, — парень вежливо протягивает руку. — Чуя, — он совершенно не понимает, зачем они вообще представляются, потому что, вроде как, и так уже представлялись несколько раз, но все равно говорит это с нервными нотками в голосе, скомканно пожимая чужую руку. — Чуя Накахара. — Я уже проверил одно место и, думаю, он там был, но на данный момент, как ты понимаешь, сейчас его там нет. — Но догадки еще есть? — Чуя понимает это, потому что его бы как минимум не позвали с собой — «Позвали» звучит образно, ведь на деле это он был тем, кто как бы перед фактом поставил, что поедет, садясь на чужую шею, но это сейчас абсолютно Чую не заботит, его тошнит от нескончаемой тревоги и он уверен, что точно взорвется, если этот странный молодой человек напротив не скажет ему, где забинтованный идиот находится. — Да, есть бар, но Дазая не пустили бы туда в такую-то рань, так что последнее, что остается, это... Анго не договаривает, вместо этого доставая телефон из кармана брюк. Чуя про себя подмечает, что тот, по всей видимости, собирался на работу и даже пойдет на нее, раз в таком-то наряде деловом, и в голове здравая мысль проносится, а почему сам-то отменил рабочий день, поехав за неизвестно кем просто потому, что... Потому что, что? «Терять деньги за смену ради нового знакомого, видимо, суицидника очень здравая идея, поздравляю», — как бы самого себя еще сильнее закапывая, думает Накахара, даже не слушая и не вникая в то, о чем и в принципе с кем говорит Анго. И дальше пролетает незаметная, но вполне логичная мысль, что, так-то, просто оценив всю ситуацию, если они вообще найдут Дазая, Чуя сможет ведь отписаться Тачихаре и приехать доработать свою смену, но эта мысль оттого и пролетает, что никак парень за нее не цепляется и рассматривать даже не собирается, вроде как, по логичной причине, а с другой стороны — настолько нелогичной и смешной, что хочется ударить уже себя. — ...Хорошо, Кото-сан, да... Отлично, конечно, да, я понял. Чуя не слышит, но отчего-то резко подскакивает, поворачиваясь к Анго, что заканчивает разговор и быстро кому-то что-то печатает, думается, брату Дазая или Гин — при предположении об информировании девушки Накахара чувствует сжимающийся в горле тугой неприятный ком, а сам начинает раздражаться, не понимая даже, на то, что думает о таком, или на то, что так реагирует. И даже то, что он в принципе задумывается обо всем этом в целом, не находя конкретного ответа, бесит его до чертиков еще сильнее, нежели ненависть к определенному выводу. Господи, вот зачем он в это все ввязался, а? Или это он тот, кто собственноручно всех в это втянул? — Он там, — Анго кивает обернувшемуся парню так, словно заранее оговаривал это и оба понимают, о чем он. — Там, — повторяет Чуя, стараясь показать всем своим видом потребность объяснить, а не спросить, что с ним, потому что его злоба — он это прекрасно знает — надежно отпечатывается на его резких движениях, сжатых челюстях и глазах, стоит ей появиться даже на долю секунды. — Он в библиотеке. — Ага, в библиотеке, — вновь повторяет Накахара, показывая, что он определенно точно и, естественно, без малейшего сомнения — а как иначе-то — знает, о чем речь, и сам же туда поведет за ручку Сакагучи. Анго просит следовать за ним, коротко и прямо на ходу объясняя, сколько идти и куда, сглаживая углы и уходя от темы на вопросах: «Почему именно туда?» и «Откуда ты это знаешь?». — Так он в порядке? — Чуя решает играть по правилам, делая вид, что все хорошо и его вопросы совершенно точно не задавались. — В плане, он жив, да? — Он жив, но то, в порядке ли он, я не знаю, — Анго качает головой, идя легко и непринужденно, но очень быстро, что выдает его панику и желание закончить это побыстрее, но не с целью уйти по своим делам, а, Чуя уверен, как раз из-за искренней заботы о Дазае, и это даже трогает, потому что, кажется, наконец понимает, что идет не просто со знакомым Дазая, а с другом близким, что готов ради него поехать на другой конец Токио в пять часов утра вместо сборов на работу. «А кто я для него, когда делаю то же самое, но понятия не имею, что Осаму за человек?» — Так вы с Дазаем...? — Чуя не знает, уместно ли говорить «друзья», потому что он сам, так-то, не особенно понимает трактовку этого понятия и, думается, странно будет разбрасываться им. — Друзья, — Анго кивает, слегка толкая Накахару в бок, когда слышит звук мотора позади на узкой дорожке, вмещающую один автомобиль, отчего приходится идти вплотную к зданию, задевая его плечом. — В институте познакомились, а после продолжили общаться. — Оу, — Чуя вскидывает брови, по-настоящему удивляясь, что правда угадал с друзьями, потому что, смотря на Сакагучи и Дазая, вряд ли подумаешь сразу, что они смогут поладить — или что Анго действительно захочет с таким, как Осаму, дружить и терпеть его, если конкретизировать. — Круто, когда остаются друзья после учебы. — Есть еще один парень, — как бы невзначай добавляет Анго, поправляя очки. — Вот они с Осаму и правда лучшие друзья, а я... Думаю, я мамочка, разгребающая их дерьмо сначала в университете, а теперь и в жизни. — Но тебя это устраивает, верно? — Мне нравится знать, что кто-то может во мне нуждаться. К тому же, они не чужие мне люди, — признает Анго, вновь сворачивая в очередной, похожий на предыдущий, переулок. — Но это не отменяет того, что эти двое меня бесят. Чуя не отвечает, кивая как бы для самого себя, потому что не совсем уверен, что Сакагучи это вообще замечает. Оставшуюся дорогу парни идут молча, но тишина не тягостна и Накахару это даже на удивление успокаивает, позволяя тем самым вновь незаметно уйти в себя, полностью абстрагируясь от сегодняшней ночи, — очевидно, все еще накручивает себя и придумывает невесть какие возможные варианты случившегося с Дазаем, но слова Анго о том, что идиот этот живой, позволяют хотя бы на пару минут, но взять над тревогой вверх.

***

Даже подключив телефон к зарядке доброжелательной Кото, Дазай не решается в него заглядывать, потому что знает прекрасно, что ничего там в принципе-то и не найдет. Пока тетушка Тэцуо ушла по своим делам, приговаривая, что гости это хорошо, но от обязанностей никак не уводит, перед этим удостоверившись на несколько раз, что с Осаму все хорошо, — насколько может быть хорошо в такой-то ситуации, — Дазай решает нехотя и даже с опаской пробежаться глазами по главному залу, в углу которого сам находится в одной из читательских зон. Все осталось таким же, как и раньше, и это совершенно выбивает из колеи, потому что оттого он и не позволял себе заявляться сюда, ведь знал, что не сможет здесь быть, когда нет его, а это место выглядит как замершая во времени картинка — кажется, он даже слышит из определенного места в другом углу этой зоны звук перелистывания учебников и звуковые эффекты своей любимой игры. И он фыркает, и даже слишком резко берет со стола телефон только из-за желания поскорее найти другую гиперфиксацию на чем-то, сбегая от мыслей и осознания, где он находится, потому что он в уме, и он по-прежнему понимает, где он, но тот факт, что благодаря фиксации на телефоне сможет не видеть эту комнату, чуточку успокаивает его. Но успокаивает явно на не особенно долгий срок, буквально на несколько секунд, потому что Дазай берет телефон, включает его и тут же замирает в ступоре, видя бесчисленное количество звонков и сообщений. Первые, бросающиеся в глаза, от Ацуши: три звонка и пятнадцать сообщений, последнее из которых с просьбой позвонить, как сможет. Два звонка от Одасаку, еще три от Гин и тридцать сообщений на двоих. Даже Рюноске написал с требованием перезвонить Накаджиме, потому что тот спать ему не дает. Дазай листает панель уведомлений дальше, видя пять пропущенных от Анго без единого сообщения, и это удивляет его больше всего, потому что, несмотря на те же его слова Ацуши о просьбе приглядывать за Осаму, Дазай уверен был, что Сакагучи будет последним, кто вообще во все это ввяжется, хотя и ввязываться тут абсолютно не во что — откуда такая паника вообще? И Дазай абсолютно ничего не понимает и дышать перестает, когда пролистывает до конца и видит десять пропущенных и сто с лишним сообщений от— — Дазай?! Осаму поднимает голову, смотря на быстро идущего, почти даже несущегося на него перепуганного парня с рыжим гнездом вместо привычно убранных волос и с застывшим испугом на бледном лице. — Что...? — полностью сконфуженный Дазай смотрит то на несущегося быстрым шагом через весь зал Накахару, то на Кото, то на... «Стоп.» — Анго? Дазай охает, когда чувствует что-то тяжелое на себе. На ходу кинувший свой рюкзак в Осаму Чуя теперь стоит напротив него и тяжело дышит, сжимая и разжимая кулаки. — Что за хуйня, Дазай?! — Чуя почти замахивается, но останавливается, в итоге резко отворачиваясь от Осаму, и отходит на пару метров, потирая ладонью лицо, шумно выдыхая. Дазай не может проронить ни слова, смотря то на стоящего ближе всего к нему Накахару, то на разговаривающих у входа Анго и Кото, и он абсолютно точно ничего не понимает и, кажется, сходит с ума. Чуя пару раз задерживает дыхание, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, чтобы хотя бы попытаться сделать вид, в принципе, только для самого себя, что все хорошо и он в порядке, потому что он определенно точно не в порядке и переубедить себя не получится — секундное облегчение от увиденного не убитого и не избитого, хотя очень жаль, думается, что не избитого, Дазая пропавшего сменяется до обидного быстро на еще больше поднимающуюся тревогу от осознания и правда проделанного долгого пути и прожитой впустую ночи ради такого малоизвестного и ужасно странного человека. — Ты в курсе вообще, что всех на уши поставил, идиота кусок? — Накахара оборачивается вновь, но уже не подходит так близко, упираясь руками в бока. Дазай смотрит на экран телефона, на Чую, на Анго, на их перепуганные лица — хотя Сакагучи это хорошенько прячет, но по его позе видно, что выдохнул с облегчением, но испуг не прошел до конца, — и Дазай понимает. — Слушай, я не... А ты-то почему здесь? Чуя замирает, ощущая себя застигнутым врасплох. Дыхание сбивается, а спавшие рыжие пряди на лицо помогают не так хорошо видеть недоуменное лицо Осаму, что сверлит своими карими глазами, словно дыру прожигает. — Я... Ты позвонил мне в двенадцать часов ночи и сбросил? — У меня сел телефон. И я просто гулял! — Ты звучал так, словно собираешься сдохнуть, Дазай. — Да я бы не звонил тебе, соберись я сдохнуть! — А мне откуда это было знать? — Так ты перебудил всех, чтобы меня найти? — Я позвонил только Юан, а та — Гин, а дальше...само как-то, ясно? — То есть ты разбудил Юан, а та всех остальных, потому что испугался за меня? — Да иди ты нахуй! — Вау. Ты реально испугался за меня, Чуя-кун! — Блять, Дазай, я тебя сейча— — Кото-сан! — Осаму кричит это слишком бодро, закрываясь своей широкой улыбкой от настоящих эмоций, когда позади Чуи оказывается тетушка Тэцуо. — Итак, Чуя, это Косуносэ-сан. — Ох, милый, ну что же ты, — женщина отмахивается, поворачиваясь с милой улыбкой к Накахаре. — Зови меня Кото-сан, я слишком давно в этом кругу семьи, чтобы официальничать. — Но я не... «В этом кругу семьи». — Кото-сан, это мой друг Чуя-кун! — Дазай поддается вперед, стряхивая с себя чужой рюкзак, и хлопает парня по руке, потому что до плеча в сидячем положении дотянуться не может, и появляется желание просто потянуть его на себя и усадить рядом на диван, но Осаму отталкивает эти мысли. — Очень приятно, дорогой, — женщина слегка кланяется. — Чуя-кун, не останешься с нами перекусить? — Останется-останется, — кивает за него Дазай, переставая сдерживаться, и тянет парня на себя, отчего тот плюхается рядом, тут же пиная коленом Осаму и отсаживаясь как можно дальше. Дазай недовольно ойкает от боли и собирается еще что-то сказать, но улавливает острый взгляд в очках на том же месте, где минуту назад стояла Кото, и кидает декоративную подушку в Накахару, бросая в своей шутливой манере: «Скоро вернусь, милый», и, не надевая ботинок, заворачивается на ходу сильнее в плед, ступая по чистому полу пустой библиотеки прямиком к Сакагучи. — Кото-сан рассказала мне, — спустя несколько секунд осторожно-серьезно начинает Анго, смотря в карие глаза напротив. — Ты в порядке? — А я кажусь в порядке? — Нет, абсолютно не кажешься. Дазай устало усмехается, отводя взгляд в сторону. Анго замирает на месте, продолжая пилить друга взглядом, и он выглядит слишком серьезным — Осаму хочет придушить его за это. — Ты не хочешь возобновить—? — Нет, Анго. Не хочу, — со стороны Осаму по-прежнему улыбается и ведет обычную беседу, но глаза отражают сталь и Анго понимает, что он серьезен, и он не может ничего сделать. — Мне стоит написать Ацуши? — помолчав, как бы невзначай спрашивает Сакагучи, зная, что этот вопрос выбесит Дазая намного сильнее предыдущего. — Сам напишу. — Ладно. — Ага. Дазай не спеша отлепляется от стенки, на которую, по ощущениям, просто лег, и собирается было возвращаться назад так, словно ничего и не произошло такого, так, как он умеет возвращаться после таких разговоров, и он думает, что это же сделает и Анго, но тот окликает его, оставаясь на месте. — А ты правда для него что-то значишь. Сакагучи говорит это тихо, так, чтобы услышали только они, и Дазай слышит, и он не уверен, услышал ли правильно и понял ли смысл, потому что он в этом совершенно не уверен, но, когда так говорит Анго, Дазай не может не поверить, и он теряется, потому что не понимает. — Он действительно сам заварил все это или...? — вопрос звучит с сомнением, но надежда в глазах выбивает Анго из колеи, и он не может сдержать глупой улыбки. — Несмотря на то, что все наши переговоры, по сути, организовала Гин, Чуя проинформировал ее через свою подругу, которую разбудил, а мы по очереди созванивались и списывались с ним, пока не дозвонились с помощью Ацуши к твоему отцу и не узнали, куда ты поехал. — Неужели это правда заняло у вас всю ночь? — Дазай выглядит потрясенным, но благодарность просачивается сквозь него сиянием, и Анго не помнит, когда последний раз видел его таким. — Ну, Ацуши ездил к тебе домой, чтобы проверить там ли ты, и в итоге кормил...крыс? — Это соседа, — Дазай отмахивается. Анго рассеянно кивает, даже не желая узнавать, что за сосед мог отдать своих животных такому человеку, как Дазай. — В общем, помимо поездки Ацуши, каждый из нас пытался параллельно дозвониться и дописаться тебе, разбудить остальных, узнать, кто и где тебя в последний раз видел, а из-за отсутствия наших контактов у Чуи пришлось и с этим разбираться, чтобы мы могли друг с другом связаться. Так что да, это заняло всю ночь. — Так он сам захотел приехать? — Он поставил меня перед фактом, что приедет. Дазай не отвечает, просто переваривая все это.

***

С момента разговора проходит чуть больше трех часов. Анго, выразив в сотый раз благодарность за помощь и прием Кото, выходит из библиотеки и уезжает на работу, перед этим попытавшись вразумить Дазая и дать ему денег на дорогу назад, на что тот закатывает ужасный театр, по итогу с воплями отказываясь их брать, потому что «Они у меня и так есть!», даже не зная, на самом деле, не потерял ли где-то кошелек, а если и не потерял, то есть ли там вообще деньги, но чужие брать все равно отказывается, и эта его часть никогда Анго не нравилась, но у того совершенно ни сил, ни времени нет препираться, поэтому Сакагучи просто выходит, надеясь всей душой на Накахару, который, в случае чего, сможет помочь забинтованному идиоту. Сам забинтованный идиот вклинивается в беседу между Чуей и Кото сразу же после ухода Анго, прибегая к ним и садясь назад на свое место, получая заслуженную подушку в лицо, что до этого была кинута точно так же в Накахару. Косуносэ про Дазая забыла сразу же, как тот к Анго ушел, усевшись на соседний диван и расставив на столе кружки с чаем и тарелочки с нарезанными кастеллой, фруктами и налитым джемом. Оттого они и проводят в библиотеке три часа, потому что женщина никак не хочет отпускать своих гостей и, на удивление Дазая, общается даже не с ним больше, а они девять лет не виделись вообще-то, а с Накахарой, который, к еще большему удивлению Дазая, тоже активничает и быстро расслабляется, словно и вовсе забыв, почему здесь. Решив не терять особо времени, Осаму просиживает добрые полчаса в телефоне, отвечая на все присланные за ночь сообщения, а с Ацуши и вовсе забалтывается, пока тот не верит окончательно, что брат его старший и ни на что негодный действительно в безопасности и жив-здоров. Частенько, правда, отвлекается и вклинивается в беседу Накахары и Кото: либо просто дает о себе знать своими громкими вставочками и глупыми шутками, либо мягко уводит — за счет тех же шуток своих несуразных — от темы, когда женщина забывается и начинает рассказывать про его юность слишком много, чего Дазай не хочет, и Чуя видит это, понимает, хмурится порой незаметно и взгляд отводит, но делает вид, что все в порядке и ему, так-то, все равно, и ничего он не замечает. Когда время переваливает за двенадцать часов дня и надежды не попасть в час пик все еще теплятся в сердцах обоих, Чуя начинает собираться, подталкивая то же самое сделать и Дазая, что за все утро успел вновь привыкнуть к этому месту и даже сбежать уже особо не хочет — даже прогуляться вздумалось вдруг по библиотеке, ощутив старые чувства от этого места, но это желание Дазай заталкивает куда поглубже, решив, что однажды, когда-нибудь — никогда, вообще-то, — обязательно вновь вернется и прогуляется. Прощание с Кото выдается для Осаму тяжелее, чем он планировал, хоть активно это и скрывает и даже, вроде как, получается по итогу себя не выдать. И эта тяжесть, он уверен и даже точно это знает, будет преследовать его еще долгое время, потому что, прощаясь сейчас, отчего-то думается, что это правда последняя их встреча и последнее нахождение здесь, потому что, кажется, и вовсе смысла тогда не было торчать всю ночь на кладбище, задыхаясь от паники и тоски по прошлому, едва сдерживая себя, если собираешься вновь окунуться в это самое прошлое, но другим путем. И Осаму настолько погружается в раздумья эти, наполненные сожалением, что совершенно не замечает, как давно на улице оказался и прошел уже половину пути до метро. — Эй, Дазай, — голос Накахары звучит хрипло, отчего-то слишком тихо и почти что будто бы с опаской, но оба молча спихивают это на сигарету, тлеющую у Чуи в руке, и долгое молчание. Осаму не отвечает, поворачиваясь к Накахаре, но тот, кажется, не сразу это замечает, потому что слишком уж долго тянет, или оттого и молчит, что намеренно тянет, Дазай не понимает и вникать сейчас особо не хочет — устал ужасно. — Где ты вчера был, когда звонил? — Тут, вроде? — Дазай не хочет — ужасно сильно не хочет — говорить, и он пытается сгладить углы, даже подумывает завалить расспросами Накахару, но сил сейчас нет, и он просто надеется, что Чуя поймет, но он, даже если и понимает, отступать совершенно не желает. — Ты был на улице. Не в библиотеке. — Почему тебя так сильно это волнует? — Дазай говорит не то удивленно, не то с негодованием, сам не понимает и по лицу собеседника тоже, потому что Чуя упорно смотрит куда угодно, но не на него. — Это было что-то серьезное, да? То, куда ты ходил, — Чуя никак не раздражается вопросу-упреку, даже не замечая особо, что Дазай в принципе что-то важное сказал. А Дазай больше не смотрит на него, отводя взгляд на свои ноги, чувствуя, как сжатые в карманах пальто руки в кулаки сжимаются сильнее, ногтями продавливая кожу. — Скажем так, улаживал дела, которые давно хотел уладить. — Типо с наркоторговлей или что? Я совершенно не понимаю, что ночью можно делать в таком районе, — Накахара для достоверности обводит местность рукой, как бы показывая, что в таком то районе, как этот, максимум, что ночью можно улаживать, это поставку героина для какого-нибудь богача, собирающегося устроить вечеринку. Дазай улыбается. — Нет, Чуя-кун, я таким не занимаюсь. — Да? А чем занимаешься? — спрашивает Накахара, не сразу понимая, что конкретно спросил и заранее напрягается, думая, не сглупил ли и можно ли вообще спрашивать такое, потому что они никто друг другу. Никто же? — Книги и статьи пишу на заказ, — Дазай пожимает плечами, не улавливая тревоги собеседника, и старается не показывать облегчение от ухода от темы. — С курсовыми помогаю, с дипломами, с эссе, пару раз репетиторством занимался со старшеклассниками — в принципе, благодаря репетиторству я и познакомился с Гин. Если в начале Чуя удивляется и даже чуточку — совсем слегка — уважать Дазая начинает, то к концу, вновь услышав это имя, — которое отчего-то очень сильно раздражает, и это его тоже раздражает, потому что какого его вообще подобное раздражает? — заметно тускнеет, уже не так активно отвечая, как хотел изначально: — А вы с Гин действительно близки, как я понимаю. — Гин замечательный друг, — кивает Дазай, заворачивая в метро. — Но вот ее братец меня ненавидит. На самом деле, я думаю, вы с ним быстро найдете общий язык! Обязательно вас познакомлю. Чуя останавливается, недоуменно сверля уходящую спину, скрывающуюся в толпе людей. «Замечательный друг?»