История апрельского самоубийства.

Чуя не совсем уверен, сколько простоял вот так, в ступоре смотря на уходящую толпу вместе с Осаму в метро, и даже когда сам Дазай, не найдя рядом с собой парня, возвращается назад, с некоторым недоумением и взволнованностью наблюдая за ним у входа в метро, Чуя по-прежнему не двигается и никак не реагирует, все прокручивая слова Осаму у себя в голове, абсолютно не понимая, почему вообще это делает. И Дазай, вроде как, уже наученный такому его поведению и даже знающий, что делать, подходит к Чуе и зовет по имени, но все равно прекрасно понимает, что его не услышат, а оттого решает положить руку на плечо, едва тормоша Накахару, и мягко вдавливает пальцы в чужую кожу, скрытую под толстовкой. И это не сразу помогает, но все же помогает, и Дазай не может перестать из раза в раз наблюдать за чужими проясняющимися глазами, в которых словно поглотивший их туман рассеивается каждый раз, стоит Осаму привести его в чувства, и даже порой выдумывает себе, что только он замечает эти его уходы из реальности и только он может его так быстро назад вернуть, вроде принца из Белоснежки. Сам Чуя, играющий в мыслях Дазая Белоснежку, выглядит рассеянным и непонимающим, и чего именно непонимающим ни парень, ни Осаму не знают, и когда Накахара с таким же сконфуженным видом скомкано отходит, скидывая чужую руку, и скрывается в людном метро, Дазай, идущий за ним, чувствует, что может догадываться, отчего его новый друг вновь при нем ушел в себя, но ощущение всплывает внутри такое, словно не его это дело, и не друзья они, и не ему в принципе решать, а произошло ли вообще что-то — все же не спал всю ночь не только он, но еще и Накахара, а от недостатка сна что угодно произойти может. Из-за разрастающейся толпы в метро поговорить становится невозможно, а замыленный от отсутствия сна взор то и дело теряет рыжую макушку в метро, а терять ее не хочется совершенно, потому что Дазай по-прежнему питает желание поговорить, и даже не сказать, что на конкретную тему хочется поговорить, а просто потребность такая у него есть — поболтать с Накахарой о чем-либо, лишь бы послушать и посмотреть на него подольше, и Осаму не желает даже думать о том, почему именно с ним так сильно этого хочется. Ведь по-хорошему предстоит поговорить еще и с братом, и с Гин, и, вероятнее всего, с отцом, а если Одасаку потребует звонок, то тот точно не отстанет, и мысли о предстоящих разговорах с ними передергивают, вызывая неприязнь и полное нежелание этого делать, и Дазай успокаивает себя тем, что посидеть подольше с Чуей хочет как раз таки чтобы подзадержаться, отсрочивая разговоры с родней, потому что признавать настоящую причину этого его желания Дазай не захочет даже с приставленным к виску пистолетом. Понимает, что деньги на дорогу домой у него все-таки были, только к моменту, когда объявляют по громкоговорителю приезд в Йокогаму, а сам он просыпается, лежа на чьих-то ногах, подмяв под голову руку, и это самая неудобная поза, в которой он когда-либо спал, и его тело так ноет и болит, а организм по-прежнему ужасно хочет спать, что Дазай понимает, на ком вообще лежит, только в тот момент, когда этот кто-то встает и тянет его за собой на выход, поправляя помявшийся рюкзак на плече, в котором, так-то, и не было ничего, кроме пачки сигарет. Пачки сигарет, которую этот кто-то закуривает прямо на платформе, не желая заходить на вокзал и идти до ближайшего метро, чтобы поскорее уехать домой. Жмурящийся от солнца и разминающий спину с руками Дазай нехотя идет в сторону курящего Чуи, стоящего у колонны в тени с самым хмурым и уставшим выражением лица у всех присутствующих здесь пассажиров. — Когда я успел заснуть? — Осаму не нащупывает в кармане пальто ничего, кроме ключей, телефона и кошелька, что даже не его, а отжатый у Анго в баре несколько дней назад, потому что «У тебя и так несколько их, а мне новый покупать — деньги тратить», и искренне благодарен, когда его хмурый спутник протягивает ему пачку сигарет с зажигалкой, смотря с непонятным для Дазая выражением на лице, точнее с понятным злым выражением, но Осаму не совсем понимает, к нему эта злость направлена или ко всему дню в целом, хотя, если учитывать, что весь этот день и так посвящен Дазаю, этот взгляд Накахары точно прожигает ненавистью именно его. — Ну, ты делал вид, что держишься, покупая билет и ожидая поезд, но, когда мы сели, ты завалился мне на плечо и уснул. — И что, ты дал мне спать на себе, как настоящий друг? — Дазай усмехается сквозь давно натянутую яркую улыбку, смотря то на парня, то на предложенную им зажигалку, причем новую и с новой наклейкой, которую Осаму и рассматривал — так же, как рассматривал после случайного совместного похода в больницу. Интересно, у него есть дома коллекция зажигалок с разными наклейками или вроде того? Чуя фыркает, выдыхая дым. — Нет, я спихнул тебя, но ты завалился еще больше и просто упал на меня, поэтому я уже не смог тебя поднять. — Ты мог меня разбудить. Чуя замирает. — Ты... Слушай, иди нахуй! Дазай улыбается, затягиваясь, и отводит взгляд. Солнце неприятно нагревает тело, в пальто теперь жарко ужасно, но снимать его сил совершенно не находится. Вокруг ходящие люди раздражают и утомляют своим шумом и струящейся из них энергией, которой точно не было у него самого, а оттого все вокруг автоматически раздражает своей кипящей жизнью. На самом деле, Дазай и курить особо-то не хочет, в жару это вообще дело отвратительное и кроме желания выкинуть сигарету ничего не вызывает, но потребность в никотине по-прежнему остается, и он буквально давится этой сигаретой, желая поскорее пойти в сторону метро. — Так ты правда переживал? В плане, знаешь, переживал за меня или это твоя способность — желать всем хорошего и переживать просто за всех? — в какой-то момент не выдержав, спрашивает Дазай, потому что ему правда интересно узнать это от него. Чуя, предчувствующий такой вот вопрос, устало — искренне устало, даже заебавшись слегка — выдыхает, словно не хочет говорить не из-за чего-то вроде стеснения или неловкости, а из-за настоящей злости, потому что он не знает, как сказать это так, чтобы его поняли, не называя проблему, но если не назовет, его не поймут, и это, господи боже, так чертовски бесит, и он выдыхает слишком долго, выкидывая недокуренную сигарету точно в мусорку. — Ты прав. Это моя способность — волноваться за всех и сразу. И она — не самая моя любимая часть в себе. — Хорошо, а если более подробно сформулировать? Я просто совершенно тебя не по— — У меня генерализованное тревожное расстройство и, блять, только попробуй начать проявлять интерес и спрашивать, что это, потому что, если ты не знаешь, это хуже вдвойне, ведь до тебя просто не дойдут мои слова, — он срывается. Совершенно не знает, почему срывается, но отчего-то злость на Дазая давно смешалась в организме вместе с тревогой, вырываясь наружу только сейчас. — Я не могу контролировать свою тревожность, и когда ты мне позвонил, я понял, что, если не найду тебя и не смогу убедиться, что ты, блять, просто живой, я умру, задохнусь, сердце лопнет, да что угодно, я не...я на таблетках и они не всегда полностью помогают, и когда случаются такие ситуации, я ломаюсь, понимаешь? И я не знаю, волновался ли я по-настоящему за тебя или это все ебаная болезнь, я не знаю, но прошу тебя, Дазай. Не пугай меня так больше. Я правда не могу...справиться со всем этим, поэтому, пожалуйста, не надо. Не делай так никогда. Осаму не меняется в лице, смотря в глаза напротив нечитаемым взглядом, и это сбивает Накахару еще сильнее, и он начинает задумываться, а не сказал ли слишком много или слишком резко, поняли ли его и почему его вообще это ебет, потому что его пугает отсутствие понятной реакции у Дазая и бесит то, что он вообще думает обо всем этом, но сам Дазай вдруг подает голос с тем же выражением лица, спрашивая так, словно говорит о том, какое кофе Чуя хочет: — Ты ведь мало спишь, да? — ...Что? — Ну, из-за тревоги ты ведь не спишь почти? К тому же, рисованием ты, как я понял, занимаешься только ночью, как правило, после дневной смены, и, вероятнее всего, не всю ночь, а с небольшими промежутками на сон, но как только ты просыпаешься или не можешь уснуть из-за тревоги, ты вновь идешь рисовать, я прав? — Откуда ты... — И сегодня ты не спал всю ночь из-за меня, и я тоже не спал, поэтому я предлагаю хорошенько выспаться, но я знаю, что ты не ляжешь спать, если останешься один на один с самим собой, хотя со мной ты будешь тревожиться еще больше, но я все равно предлагаю тебе поехать ко мне домой и отоспаться. Чуя просто смотрит на него, не веря в то, что слышит, потому что...Дазай правда все это говорит? Это не шутка — Осаму смотрит слишком уж серьезно, но при этом очень спокойно и волнение выдает лишь крутящие окурок пальцы, что превратили его почти что в сжатый комок, и именно так сейчас чувствует себя сам Чуя, пока не слышит все это, и он не знает почему, но на душе вместе с шоком появляется и внезапное успокоение, словно он бежал на уходящий поезд и успел заскочить в последний вагон, задыхаясь и вместе с тем облегчено выдыхая. — Откуда ты знаешь про сон? — Я хорошо знаком с подобным, а по тебе слишком уж легко понять это было, поэтому я, по сути, проверял свои догадки. Чуя ведет сконфуженный взгляд в сторону, смотря сквозь платформу, и медленно кивает, как бы давая понять, что услышал его, но все еще переваривает все сказанное. И он не сразу реагирует, когда Осаму заговаривает вновь, уже не так бесцветно, как раньше — теперь с ноткой настороженности и вины. — И мне...я не должен был звонить тебе и мне правда стыдно, что я выбил тебя из колеи. Прости меня. — Только не думай, что я рассказал тебе, чтобы ты меня жалел, ясно? Или потому, что я хочу, чтобы ты знал обо мне побольше или типо того, нет, тебя вообще это касаться не должно, я лишь говорю этим, что— — Все хорошо, Чуя. Я знаю, зачем ты это сказал, — Дазай улыбается и мягко прерывает его, и его голос слишком нежный и успокаивающий сейчас, и он, кажется, сам этому удивляется, но Накахара заметно успокаивается. — Ты убедился, что я жив и все хорошо, и теперь тебе нужен сон. Просто позволь мне отблагодарить тебя и пригласить в гости, хорошо? — Мне кажется, ты первый человек в мире, кто приглашает не на ночевку, а поспать днем. Это звучит очень странно. Ты странный. — Я просто думаю, что мы оба не ляжем спать в одиночку, а я все-таки человек работающий и смены из-за неизвестных мне людей не отменяю, так что мне нужно поспать. — Ой, да иди ты, — это помогает Чуе полностью расслабиться до его привычной агрессии в сторону такого совершенно непонятного, но отчего-то притягивающего человека, и он, как бы доказывая, что ничего не боится, — хотя сама мысль спать не просто в чужом доме, а в доме Дазая пугает до холодной ноющей тревоги в животе, — решительно идет в сторону вокзала. И он не слышит, как Дазай выдыхает, и он не видит, как Дазай в раздумьях улыбается, смотря на уходящую спину.

***

— То есть ты не издеваешься. — Вообще ни капли. — И в чужую квартиру мы не пробрались. — Дай-ка проверить...эм, нет. Нет, это точно моя квартира. — Нет, я все равно не верю. Чуя просто пытается — искренне пытается — поверить в то, что эта идеально убранная квартира без пыли на сложенных по своим местам книгах и с идеально сложенными на столе бумагами — даже он так не складывает их, господи прости, — действительно принадлежит такому человеку, как Дазай. Нет, правда, кто по-настоящему в это поверит, это же Дазай, и Накахара не пытается строить из себя его друга лучшего, который знает его всю жизнь или что-то в подобном ключе, но любому человеку необходимо лишь раз взглянуть на Осаму, чтобы понять, что такой квартиры у него быть точно не может. — Почему ты не спросил про клининг? — повесив пальто на плечики, интересуется Дазай, наблюдающий за стоящим в ступоре — минуты три, на самом деле — Накахарой, разглядывающего чужую гостиную и кухню из прихожей. — Потому что денег у тебя на него нет. — Воу, я, между прочим, писатель! Откуда тебе знать мои финансы? — Потому что я знаю это, Дазай. Чуя не решает упоминать Анго, который пытался заставить его незаметно подложить деньги Дазаю, потому что у того их нет, а «Из моих рук он их не возьмет, даже будучи мертвым, хотя мертвому они ему не понадобятся, но ты понимаешь, о чем я, Накахара». Вместо этого Чуя скидывает свой рюкзак в прихожей и, сняв обувь, бредет по периметру гостиной, рассматривая каждые полки с книгами, будто есть ему дело до этого, и он хочет увидеть известных ему авторов, не читая при этом книги. На некоторых полках стоят коробки в холодно-серых тонах, наверняка купленные в очередном громадном магазине мебели в отделе безделушек для гостиной, и, думается Накахаре, вряд ли самим Дазаем куплены, а скорее кем-то, кому есть до этого дело, но в такой круг людей точно Осаму не вписывается. И Чуя не особо хочет знать, что в них находится — лишь легко касается пальцами. На одной из таких полок стоит не только коробочка с небольшой стопкой книг рядом, но еще и фотография в рамке, и Чуя берет ее в руки, рассматривая так же, как и во всех фильмах рассматривают, прежде чем спросить что-то вроде того, что и хочет он, и отчего-то это кажется ему забавным, словно что в фильмах, что в доме Дазая фотографии в рамках стоят только для таких вот вопросов. — Эй, а на фотке это твой друг рядом? — кричит Накахара, слегка поворачивая голову к проему кухни справа от него, но глаз от незнакомого ему парня на фотографии не сводит. — А что за фотка? — Дазай, достающий из холодильника сливки, подходить не решает, вместо этого как бы будто даже специально отворачивается и принимается готовить кофе, словно и вовсе говорить о таком не хочет, но голос выражает вполне себе настоящее спокойствие, и Чуе думается, что он просто не привык к самому Дазаю, чтобы как-либо оценивать его поведение и реакции. — Эм, — Чуя выдыхает, наклоняя голову вбок, и оценивающе смотрит на изображенных людей. — Ну, тут ты и, видимо, твои родители, а еще какой-то парень с белыми волосами. Анго упоминал, что у вас в компании еще один друг есть, это он? — Нет, это мой брат, — Осаму на выдохе улыбается и одновременно внутренне сжимается, стараясь подавить тревогу сжиманием раскаленной кружки с кофе, и он даже не предпринимает попыток поставить ее на стол — лишь обхватывает и продолжает держать до тех пор, пока не слышит со спины приближающиеся шаги, а все тело не покрывается мурашками от страшной боли в руке, которую позже точно так же засунет под ледяной поток воды, чтобы повторить мурашки, но со сменой температур. — Анго упоминал твоего брата сегодня ночью, — Чуя, случайно это вспомнивший и даже словно бы сконфуженный тем, что не додумался до этого сам, глядя на фотографию, садится за небольшой кухонный стол, отмечая, что куда удобнее было бы есть именно за тем, что стоит в гостиной, заваленный бумагами, книгами и неизвестными Накахаре черновиками. — Круто, когда есть кто-то, кто приходит к тебе домой готовить и убираться, прося взамен лишь не разгромить жилье до следующего его прихода. Чуя хмыкает, смотря на садящегося напротив хозяина квартиры, на волосы которого падает луч вовсю палящего солнца, светившего из окна позади Накахары. — Не сказал бы, что вы похожи. — Ацуши приемный, — Дазай говорит это слишком обыденно и легко, совершенно при этом не смотря на Накахару, переставляя ноутбук со стола на полочку под ним. — А почему вы...усыновили Ацуши? Дазай улыбается как бы больше для вида, на самом деле особо даже не стараясь улыбнуться, а скорее тревогу спрятать, что сковывает секундным холодом все органы второй раз за несколько минут. — Это ребенок покойных друзей моих родителей, — парень чувствует, как скривившиеся в подобии улыбки губы начинают болеть. — Прости, — Чуя злится — на самого себя, потому что на кого, если не на себя — и выдыхает, опуская голову даже слишком сильно, чем планировал, и он чувствует себя виноватым за то, что услышал, за то, что привел разговор к вот этому ответу, за то, что вообще спросил, потому что... «Почему?» — За что, Чуя-кун? — Дазай выглядит по-настоящему удивленным такой его реакции и это конфузит Накахару еще сильнее, но единственное, на что хватает сил, это запить свои мысли кипяточным кофе со сливками, готовить Осаму который совершенно не умеет. Кухня вмиг окутывается напряженным молчанием, заполняется вдруг чувствуемой духотой, слышимым из гостиной тиканьем часов и желанием сбежать — кажется, у обоих из них. Чуя колеблется, открывая и закрывая рот, словно то, что рассказать хочет, совершенно не то, о чем хотелось говорить, но Осаму не понимает, чего тот хочет, да и нечего тут, думается, говорить, и Чуя сдается, отставляя кружку в сторону, чтобы сделать хоть что-то, и просит показать ему, где он может лечь отдохнуть, на что Дазай охотно соглашается и идет за сменной одеждой для Накахары. Штаны подходят только благодаря тугой резинки на бедрах, которую Осаму не успел растянуть до такой степени, чтобы они спадали с Чуи, а вот футболка предательски свисает и постоянно оголяет плечо, отчего приходится ее поправлять, а потом и вовсе отпинать Дазая, но отпинать совершенно заслуженно, потому что шутки про рост и миниатюрность Накахары вызывают в небесных глазах искры и ненависть. Между шутками Дазая о предложении — будто это и вправду шутки были — лечь вместе, Чуя сам для себя подмечает, что очень странная его эта быстрая реакция и такое легкое соглашение на в принципе предложение приехать домой к нему, ведь это даже не ночевка, а дневной сон, и что за люди вообще приглашают в гости, чтобы поспать днем? Насколько странное это предложение, Чуя понимает, и когда получает подушку и одеяло, тоже понимает, и когда, послав далеко и подальше Дазая с предложениями лечь вместе, устраивается на даже слишком удобном диване в гостиной, в котором буквально растворяется, — или это усталость так проявляется? — несомненно точно понимает, что все происходящее слишком глупое и ему непонятное, но отчего-то для самого себя осознает, что здесь, в этой странной квартире, пахнущей благовониями или чем-то таким похожим с запахом шелка и свежести, которые, очевидно, покупал сюда брат Дазая, и едва выветрившимся запахом сигарет, что теперь отдает больше чем-то сладковатым, нежели едко-табачным, на этом слишком удобном диване, напротив которого висит с идеально чистым выключенным экраном телевизор, в котором можно увидеть полки позади себя, полчаса назад по которым Накахара проводил рукой, Чуя чувствует себя слишком спокойно, даже спокойнее, нежели в своем доме, и отчего-то так легко засыпается, что даже мысли особо-то не успевают об этом дне странном нагрянуть. И когда пять минут назад ушедший в свою комнату Дазай кричит: «Приходи, если приснится кошмар, Чуя-кун», получает свое законное: «Просто иди нахуй, Дазай», Чуя понимает, что спать, зная, что в соседней комнате лежит забинтованный странный знакомый, ради которого Чуя сделал слишком много за последнюю ночь и который отчего-то совершенно не бесит его по-настоящему, а лишь немного пугает своей открытостью к нему, очень даже успокаивающе.

***

— Ты уверен, что все хорошо? Ты уверен, что мне действительно не стоит приезжать? — Ацуши, — Дазай устало выдыхает, кажется, в пятый раз за весь восьмиминутный разговор, потирая глаза свободной рукой. — Если бы со мной было что-то не в порядке, Анго тебе бы написал и сам, вероятно, со мной бы поехал. Я в порядке. Хватит. — Ладно, — Накаджима сдается и, Дазай уверен, хмурится, ходя из стороны в сторону, где бы он ни был. — Ты кормил крыс? — ...Крыс? — Боже, Осаму! Дазай не совсем уверен, чувствует непонимание или злость, потому что прошло около семи часов с момента, как парни разошлись по постелям, но сам Дазай не спал, он не может и не мог, и не сможет, а эти крысы, боже, какие крысы? — А-ах... Вот черт. Да... Да, я помню про крыс, конечно. Мне нужно идти, ладно? Напишу вечером. — Но ведь уже вечер, Осаму. — ...Точно, конечно, — Дазай даже не пытается посмотреть в окно, потому что темнота его комнаты и так показывает, что уже вечер, что он пролежал весь день в кровати в попытках уснуть, потому что он чертовски этого хочет, но он не может, и единственное, что он точно сейчас способен сделать, это швырнуть телефон в стену, потому что его тошнит от этой беспомощности, что он чувствует, говоря с Ацуши. — Конечно, уже вечер. Спокойной ночи. Попытка Накаджимы хоть что-то сказать обрывается сбрасыванием звонка и Дазай откидывает телефон в сторону, не особо заботясь, куда он полетит, но, судя по тихому падению, упал он именно на кровать, но едва ли сбегающего из комнаты парня это особо волнует. А сбегает он не из-за крыс, потому что плевать он на этих крыс хотел, как и на Федора, а потому, что желание разбить телефон и разгромить комнату точно исполнится, если Осаму услышит звук пришедшего от Ацуши уведомления, а оно придет, и не одно, и парень просто хочет никогда больше не заходить в этот ебаный телефон, потому что он устал от этих разговоров. В попытках вспомнить, куда мог поставить клетку с крысами, едва выйдя из комнаты Дазай натыкается взглядом на мирно спящего Накахару, и он застывает, потому что Чуя выглядит настолько спокойным, но не просто спокойным, вроде как, потому что спящим, а спокойным, потому что он сам по себе не тревожится и совершенно спокоен. Он словно метался и вдруг остановился, провалился в сон и забыл обо всем не с целью убежать, а словно бы еще перед сном вдруг сам для себя осознал, что успокоился, и так и уснул с легкостью без сжимающейся до боли челюсти, без хмурых бровей и без напряжения во всем теле, что сковывалось так же, как разум от путающихся паутиной мыслей, не дающих дышать. Чуя просто уснул, он просто успокоился и уснул, и Осаму совершенно не понимает, что конкретно его так сильно тронуло и почему вообще его это тронуло, и он не соображает, рассматривает лицо Накахары из-за его необыкновенной красоты, острых черт лица и такого идеального тонкого носика, или пытается понять, почему этот парень вообще ему доверился и почему он здесь, спит на его диване и очень даже комфортно себя чувствует, но то, что Дазай знает абсолютно точно — он чертовски благодарен за то, что Накахара позволил себе поспать. Он чертовски благодарен за то, что он пришел в норму настолько, что сумел лечь спать, и Дазай просто не может перестать смотреть на него, и он чувствует искреннюю улыбку на своем лице и знает, что сейчас его взгляд такой теплый и уязвимый, наполненный заботой и любовью, и абсолютно не уверен, что он был бы, если бы Чуя прямо сейчас посмотрел на него, но он уверен, что очень хотел бы не струсить и позволить себе показать этот взгляд Накахаре, потому что он хотел бы, чтобы Накахара однажды смог его увидеть и ответил тем же. «Просто забудь все свои страхи здесь», — Дазай делает пару шагов и чуть наклоняется, укрывая Чую пледом по шею, пользуется случаем и, едва касаясь, проводит ладонью по плечу, уводя ее по спине вниз, и отходит на шаг, не переставая вглядываться в чужое спящее лицо. И когда Дазай слышит слабый писк со стороны балкона, а Чуя начинает переворачиваться на другой бок, он вздрагивает и идет слишком даже резко, и, открыв балкон, внезапно думается, что это как-то очень странно — эта его забота и любовь к едва знакомому парню, и привязанность к нему, и страх за него, и желание отдать ему все тепло и показать, что мир не такой уж тревожный и опасный, каким кажется в глазах рыжеволосого чуда, и Дазай даже не пытается вспомнить, с каких пор в его голове Чуя — рыжеволосое чудо, потому что это то, каким он запомнил его орущим в метро, и Дазай думает, что, наверно, это все даже более, чем просто странно, страшно даже, но все равно не может отрицать свои чувства, и это пугает, потому что это совершенно не похоже на него, но никак не получается отрицать это, когда на его диване лежит Накахара. Две белые крысы с красными глазами и длинными хвостами копошатся в клетке, вроде как дыша свежим апрельским воздухом на балконе, а вроде как и задыхаясь от городской духоты. И вроде не особо-то и жарко уже на улице, но влажный воздух словно бы давит на легкие изо дня в день, и вошедший на балкон хозяин квартиры с кормом, переданным Достоевским, не уверен, что крысам по душе такая погода, но слышать их копошение в квартире не хочет, да и в принципе наблюдать их на своей территории не хочет, но мысль о том, чтобы передать их на время, например, Ацуши, сразу же отпадает, потому что у того кот, а быть убитым руками Федора из-за съеденных котом крыс не особенно хочется даже такому любителю откинуться, как Осаму. — Дазай? Руки, как и тело, вдруг вздрагивают и корма высыпается намного больше, чем было необходимо, и оставшиеся в клетке крысы начинают носиться от угла в угол от резкого шума, а две вытащенных маленьких мисочки лежат вокруг просыпанных мимо гранул, и Дазай слишком неуклюже открывает клетку и ставит их назад, и крысы от этого пугаются еще сильнее, спрятавшись в свой деревянный домик или что-то такое, определенно его напоминающее, и Дазай двумя ладонями собирает корм в горсти, и чудом складывает все гранулы до единой в упаковку, чувствуя неприятный запах от рук и желание помыть их, и быстро выходит с балкона, откидывая движением головы челку с лица, и самым спокойно-непринужденным тоном спрашивает: — Уже проснулся, Чуя-кун? — Что ты делал? — Чуя приподнимается на руках, с сонным и довольно грозным — потому что потревожили — прищуром смотря на закрывающего балконную дверь хозяина квартиры. Дазай проходит мимо в сторону кухни, стараясь не замечать, или хотя бы убедить себя, что не замечает, насколько красивым и милым выглядит его гость, когда только просыпается, потому что такое очень глупо и смущающее замечать, и он абсолютно точно этого не делал и делать не собирается. — Кормил крыс. — Крыс? Откуда у тебя они? — Забрал с мусорки за вашим кафе. — Во-первых, это не кафе, а кофейня, а, во-вторых, это не смешно. — А кто ж смеется, Чуя-кун? — Дазай почти чувствует, как мат из уст гостя режет его слух — и сердце, — и успевает добавить, прежде чем его грозятся послать куда подальше: — Мой сосед попросил последить за ними. — Боже, он даже не представляет, кому оставил своих животных. — Эй! Слушай, я очень ответственный человек, так что— — У тебя дома убирается и готовит Ацуши. — Я сдаю работу в срок, а еще— — Я почти уверен, что ты забыл про существование этих крыс. Дазай, все это время перекрикивающийся с Накахарой, обижено выглядывает из кухни, смотря на довольную улыбку Чуи, улегшегося назад, и средний палец, направленный в сторону Осаму. — Ты спал? — Накахара вдруг становится серьезным, но делает вид, словно совершенно не изменился, но Дазай видит, что он изменился, но никак не реагирует, предпочитая спокойно пожать плечами, говоря: «Конечно, я же всю ночь не спал», и подойти к гостю, плюхаясь рядом на диван, заставляя Чую резко согнуть ноги в коленях, подтягивая их к себе. — Не хочешь что-нибудь посмотреть? — Осаму берет с кофейного столика пульт и показательно листает каналы, словно делает это каждый божий день, и он определенно точно не включал этот телевизор второй раз за все года проживания здесь, конечно. — Уже поздно, — Чуя щурится от яркого света экрана телефона, что-то в нем проверяя, а Дазай продолжает листать каналы с нечитаемым выражением лица, предполагая, что Накахара наверняка читает сообщения от обеспокоенной Юан, а затем даже думает, не живут ли они вместе, и это начинает очень сильно раздражать, и он отбрасывает пульт и с шумным выдохом откидывается на спинку дивана слишком резко, что заставляет Накахару поднять на него взгляд. — Юан ничего не писала? — Дазай не знает, зачем спрашивает, но Чуя смотрит на него, и Осаму пытается сделать хоть что-то, чтобы он перестал. — В плане... Ну, она волнуется, я думаю? Чуя застывает, смотря то в телефон, то на Осаму, и пытается что-то такое сказать, похожее на «Да» и «Нет» одновременно, потому что до сих пор не знает, зачем ляпнул о том, что они с Юан пара, и от этого он совершенно не понимает, что должен говорить в такой ситуации. Что-то вроде: «Конечно, моя девушка волнуется, она ведь моя девушка, что за вопрос?» или: «Нет, с чего бы ей волноваться, я всего лишь разбудил ее из-за парня, который заставил меня нервничать из-за своего возможного суицида, который я, так то, додумал сам, а еще он настолько НЕ раздражающий, что это заставляет меня бояться того, что он мне интересен и что я в принципе о нем так думаю, а еще я ревновал этого парня к его подруге, думая, что она его девушка, но на самом деле не ревновал, потому что мне все равно на него, ясно? Так что нет, Дазай, моя девушка не переживает о том, где я и что со мной». Или нужно прямо сейчас сказать, что Юан не его, господи боже, девушка, потому что ему даже девушки никогда не нравились, а сама Юан встречается с Ширасэ еще с первого курса, и это Чуя тот, кто их сводил и помогал им начать отношения, но он слишком теряется, и Дазай видит это, и Чуя просто... — Знаешь какие-нибудь новинки? — Новинки? — Ну, ты предложил посмотреть фильм, так что я спрашиваю, есть ли у тебя на уме что-то такое, что заставит меня отложить все свои дела и остаться с тобой смотреть это. — Так теперь ты хочешь остаться, Чуя-кун~~! — Иди нахуй, — Чуя показательно закатывает глаза, откидывая телефон в сторону, и встает с дивана в надежде на ватных от почему-то поднявшейся тревоги ногах дойти до ванной комнаты. — Но до закрытия метро я точно уеду, понял?