История апрельского самоубийства.

Он не уехал до закрытия метро. Он, честно говоря, даже не пытался уехать до закрытия метро. И, на самом деле, он забыл о том, что собирался уехать до закрытия метро, потому что он не особенно-то и хотел, а оттого и время не проверял, и когда Дазай уходит за очередной порцией кофе, приказав ему выбрать третий фильм, Чуя совершенно никак не реагирует на 02:15 на часах — лишь думает, что придется торчать здесь до пяти утра, пока на станциях не появятся первые поезда с сонными людьми, спешащими на работу. — Не хочешь выйти покурить? — Осаму кричит из кухни, стоя спиной к арочному проходу, и Чуя видит, как тот слегка поворачивает к нему голову, и он видит в полутьме его торчащие в разные стороны волосы и острый нос, и думает, что наверняка точно нарисует этот профиль однажды в такую же темную, но уже одинокую ночь. — Два часа ночи, Дазай. — Ты боишься темноты? — Там холодно и поздно, придурок. — Дам тебе пальто! — То самое, которое у тебя в тине, листьях и воняет отходами? Нет, спасибо. — Неужели Чуя-кун запомнил мой неотразимый вид в нашу первую встречу~~ — Думаю, тебя там все запомнили, идиот. Он хочет спросить что-то вроде: «Почему ты вообще в воде был?», потому что он, очевидно, думал об этом и накручивал себя, но сейчас, глядя на забинтованные руки, несущие две кружки кофе из кухни в гостиную, и, кажется, забинтованные они до самых плеч, потому что бинты уходят под рукава футболки, Чуя понимает, что предположения его никто опровергать не будет и другую, совершенно не логичную, но какую-нибудь иную версию, которая могла бы нервы успокоить, никто давать не будет, потому что что еще Дазай мог делать в одежде в реке, — не столкнули же его, — а оттого и замолкает, говоря лишь о том, что Дазай может идти курить на балкон к крысам, потому что он абсолютно точно не хочет выходить никуда просто потому, что возвращаться второй раз в эту квартиру будет для него слишком странным и неловким, и он даже предполагать не собирается, почему. — Неужели ты так сильно не хочешь погулять со мной ночью? — Это типо намек с отсылкой, что ты опять потащишься неизвестно куда, если я с тобой не пойду? — А что, не хочешь прогуляться со мной по кладбищу, Чуя-кун? Неужели это для тебя не романтично? — Дазай подмигивает, и Чуя не знает, от чего на секунду у него сжимаются все органы — от этого глупого жеста со стороны Осаму или от последних сказанных слов. И Чуя с секундной тревогой пропускает мимо ушей слово «кладбище», потому что на картах, когда искал, что находится рядом с выходом из метро перед встречей с Анго, очень даже четко заметил его и надеялся, что не туда побрел Дазай. Нет, правда, зачем ему туда в такую-то поздноту нужно было и отчего вообще Чуе так тревожно с этого? — У нас как минимум только что приготовленный кофе...? — Чуя пытается. — Возьми с собой, в чем проблема! — Дазай с легкостью ломает одной своей улыбкой и маньячески горящими глазами эту попытку. — То есть ты предлагаешь мне покурить в два часа ночи, идя в твоем пальто по улице с кружкой кофе? — Как приятно слышать о моем пальто на тебе из твоих уст, и да, именно это я и предлагаю. Чуя правда пытался.

***

— Когда мы успели прослушать дождь? Накахара удивлено озирается по сторонам, по-хозяйски крутя ключи от чужой квартиры, пока другая рука греется в пальто того самого человека, чьи ключи сейчас он крутит на пальце. Сам этот человек идет рядом с двумя кружками кофе и чуточку хмурится, все еще чувствуя — и помня! — пинок, что получил минутами ранее после последней своей речи в сторону Чуи. Сам же Чуя, убирая в пальто ключи и забирая свою кружку, совершенно на чужую надутую моську внимания не обращает, вместо этого думая о том, какое из двух принадлежащих Осаму пальто идет ему же, Дазаю, больше — то, что надел Накахара — светлое, легкое и длинное, — и которое видел лишь в ужасном его состоянии после купаний в реке, или то, что сейчас надел сам Дазай — черное, гнетущее и потрепанное, словно покупал давно. И к моменту, когда, задумавшись, едва не плюхается в глубокую лужу и чудом не выплескивает половину кружки кофе, понимает, что про Дазая думать вообще дело гиблое и совершенно не нужное, и в принципе все равно ему на эти ебаные пальто. — Он прошел, когда ты спал, — Осаму делает глоток, — Чуя все еще смириться не может с тем, что они пьют кофе из домашних кружек на улице, жутко боясь свою разбить, хотя по натуре своей никогда криворукостью не страдал, — протягивает его Накахаре, прося подержать, и достает долгожданные сигареты. — Как же замечательно курить после дождя, помня утреннюю жару! — В смысле, когда я спал? — Чуя хмурится, останавливаясь чуть дальше закурившего Дазая. — А ты разве нет? Осаму неуверенно смотрит на парня, думая о том, куда сейчас сможет сбежать, учитывая то, что дорога прямая, а ключи от квартиры у Накахары — он даже не успел осознать, каким образом тот перехватил ключи, — но, вроде как, начинает успокаивать себя тем, что он человек взрослый и отчитываться за свой сон не должен, да и вдруг он и правда спал, а Чуя не так его понял, верно? — Знаешь, ты такой красивый в моем пальто, — Дазай не пытается, на самом деле, уйти от темы, он правда так считает, но осознание, что эти его слова помогут не отвечать на заданный ранее вопрос, очень даже приятно радует. — Я красив в любой одежде. — Полностью с тобой согласен, ты невероятен. — ...Что? — Что? Дазай удивляется и пожимает плечами, на ходу затягиваясь и забирая из чужих рук свою кружку, направляясь самым непринужденно легким шагом по улице так, словно и не было ничего сказано ранее такого, что даже его сердце заставило вздрогнуть, и он даже не собирается обдумывать удивление на лице Накахары, потому что не понимает, что оно значит, потому что не уверен, что понимает истинную причину удивления Накахары, и не хочет своими рассуждениями давать себе невидимые шансы. Вышедшие на прогулку два едва ли знакомых парня, но отчего-то даже очень близких будто бы, уже успевают уйти на приличное расстояние от дома Дазая, теперь просто бредя по пустынным асфальтированным тропам вдоль тихой, мертвой сейчас даже проезжей части. Лишь один велосипедист встречается им на пути возле поворота в глухой частный сектор, — мужчина, вроде как, сорока лет отроду с бордовой сумкой через плечо на старом велосипеде, что едва держится в целом состоянии, устало давит на педали монотонными движениями, что-то, Чуе так думается, напевая себе под нос, — и едва скрывается из виду, как и без того йокогамская спящая улица, тишина которой нарушается лишь звуком крутящейся цепи и скрипа педалей, обретает вновь мертвенную тишину, и такую тишину, что кому-то очень даже гнетущей и пугающей могла бы показаться, такую, словно сейчас что-то точно произойдет опасное и смертельное в какой-то степени, но ни для Накахары, ни для Осаму она таковой не является. По их легким шагам, ровному дыханию, неспешным выдохам дыма, что наполовину оседает в легких, и глоткам уже давно остывшего кофе понятно становится это спокойствие, зависшее в воздухе и окутывающее их, преследующее по пятам лишь двоих и явно показывающее, что оба очень даже довольны всем происходящим. И даже слов не нужно — все идет своим умиротворенным чередом. Справа от парней россыпью стоят многоэтажные дома, иногда заменяющиеся уже давно закрытыми от часа позднего магазинчиками, в некоторых окнах горит свет, но таких мало, если приглядеться, по пальцам посчитать по-настоящему можно, но оттого даже интереснее наблюдать за ними — этим занимается только Дазай. Слева замечается вдруг остановка, относительно хороший книжный магазин — Осаму не сказал бы, что любит его, но пару раз там правда удавалось найти что-то стоящее, — а дальше, если по прямой идти, стоит строящийся, кажется, года два уже, бизнес-центр, что в таком вот своем незаконченном виде в темноте немного даже пугает, что и комментирует Чуя, а потом раздраженно выдыхает и вынужденно, но совершенно точно заслужено пинает Дазая, что начинает издевательски смеяться и называть его ребенком, который боится страшных зданий, наверняка призраками наполненными. Та сторона дороги, куда свернул единственный человек, которого довелось встретить за весь час прогулки, сворачивает вместе с рядом фонарных столбов в частный сектор, но не глухой, а такой, в котором, если сможешь не запутаться в его-то лабиринте, вполне даже выйдешь на оживленную часть улицы, и Накахара, глядя на этот поворот, светлые домики, комплексы в несколько этажей и повышенную растительность вокруг них, думает вдруг, что отсюда очень даже близко к его месту работы, и даже позволяет себе задуматься и представить то, как именно Осаму до него добирается каждый раз, и это отчего-то вызывает улыбку на лице. — Мне нравится твой район, — Чуя говорит это еле слышно, поеживаясь от холода и наивно сильнее цепляясь пальцами за давно остывшую кружку. — Он довольно тусклый днем, — Дазай не смотрит на него, последнюю минуту замечая лишь уплывающие из поля зрения фонари, что видит краем глаза, всматриваясь в темное бесконечно небо, усыпанное звездами сегодня сильнее, чем обычно. — Мне нравится смотреть на него с крыши. Хотя нравится потому, что я в принципе полгорода могу разглядеть, что сделать с улицы не получится. Чуя кидает на него взгляд, чувствуя секундный спазм тревоги в животе, отчего сжимается горло и в голове проносятся мысли, почему именно с крыши ему нравится наблюдать, а не со своего, например, балкона, потому что для Накахары такой персонаж, как Осаму, на крыше представляется в относительно темном свете, и это представление сковывает страхом за его, персонажа, жизнь. И он делает вид, словно бы совершенно просто интереса ради спрашивает без каких-либо желаний узнать что-то, касающееся ментального состояния Дазая: — Так крыша твоего дома открыта? Осаму оборачивается, в удивлении вскидывая брови. — Конечно. На какой мне еще сидеть? — Ну, много кто гуляет по крышам...э-э, города...? — И кто же, Чуя-кун? — Ебись конем, это просто пример. — Фу, как грубо! — Пора привыкнуть. — Так мы пойдем на крышу? — Что? Дазай останавливается. — А зачем ты спрашивал-то про нее? — Я... — Чуя останавливается на шаг впереди, чувствуя смесь неловкости, стыда и потерянности от такого вот вопроса. — В смысле, да, конечно... Ну, я просто думал об этом в...теории? Ну, в смысле, мы могли бы еще погулять и все тако— — Да ты еле говоришь от холода, — и отчасти Осаму прав, но то, что Накахаре холодно, замечается скорее по тому, как отчаянно тот с пустой кружкой в руках пытается закутаться в его пальто, что до ужаса мило, а вот речь его больше того походит на привычную, когда тот теряется и Дазаю лишь догадываться приходится, отчего он так вдруг заговорил, но он решает умолчать об этом. — Если ты заметил, что мне холодно, не лучше ли отправить домой? — Нет, сначала мы посмотрим мой любимый вид с крыши, а потом пойдешь ко мне отогреваться. — И кто сказал, что я пойду к тебе? — Чуя выгибает бровь. — Эм, я? Да, вроде я. — Мне на работу завтра, Дазай. — Я помню, милый, — Осаму подхватывает парня под локоть, разворачивая по направлению к своему дому. — Я очень пунктуальный молодой человек, я даже накормлю тебя перед выходом и даже с тобой выйду! — Если ты пойдешь со мной ко мне на работу, Дазай, — Чуя руку не выдергивает, но выглядит достаточно недовольным, и, думается Осаму, были бы тут машины — точно скинул бы на проезжую часть, — клянусь, я вылью на тебя кипяточный кофе, и ты отправишься в больницу с ожогами третьей степени. — А ты знал, что при ожогах третьей степени помимо поражения всех слоев кожи, поражается, ну, точнее могут поразиться еще и кости! Ты представь меня, и я весь в кофе, и кости мои наружу все такие крошащиеся, в трещинах и все черные, и— — Ты хоть понимаешь, какую хуйню несешь? — А ты? — Дазай толкает парня в плечо, смотря в чужие глаза, и он слишком близко. — Ты задеваешь меня своей незаинтересованностью во мне! — Я буквально вышел гулять с тобой ночью, перед этим проторчав всю прошлую ночь в поисках тебя, и весь этот день сидел у тебя, долбоеб, дома. Ты правда уверен, что— «Уверен в чем?» «Что ты собирался сказать? — Чуя одергивает себя, чувствуя холод, пробежавший по спине — точно лезвие кто-то воткнул. — Правда ли он уверен, что мне на него все равно? А мне не все равно? Почему я чувствую себя так, словно он вот-вот рассмеется и уйдет? Он правда настолько...» «Нет он не...он же не смеется надо мной, а пытается подружиться? Или это я хочу в это верить? С чего я вообще решил, что он правда хочет иметь со мной дело? Ему же просто...скучно? Ему...» — Что-то, милый? Чуя в недоумении оборачивается на все это время — сколько прошло хоть? — зовущего его по имени Дазая, что, хоть и улыбается издевательски, но видно по нему, что слегка в удивленно-сконфуженном состоянии пребывает, и Накахара не совсем понимает, это от его странных реплик или от этой заминки, и он даже думать не хочет, сколько вот так простоял, сам с собой размышляя, и лишь с раздражением кидает: — Слушай, либо на крышу веди, либо я точно домой поеду. И завязывай с этими фактами никому не нужными, иначе начну называть занудой. — Да я едва ли зануда! — Дазай оживляется и старается не реагировать боле на ушедшего в себя секунду назад Накахару. — Я самый обворожительный, умный, красивый и ИНТЕРЕСНЫЙ молодой человек! — Ага, — Чуя кивает с самым серьезным лицом, — так и запишем в биографии парня с именем «Зануда Дазай». — Да ну тебя! Это слегка веселит Осаму, хотя он все еще в диком недоумении от всего происходящего, — с какого момента он в этом недоумении, даже думать страшно, — и он прикрывается едкими фразочками, пока нагоняет Накахару и вместе с ним движется уже по направлению к своему дому, от которого прилично так-то ушли, а он и не заметил совсем. Вообще сейчас единственное, что он замечает, это странное поведение Накахары, и он понять все никак не может изначальную причину. По Чуе вполне себе видно, что Осаму его привлекает, но этот интерес дай бог дружбой вызван — помимо девушки есть у него и тревожность, так еще и не просто тревожность, а генерализованное тревожное расстройство, а тут Дазай уж совсем теряется, потому что никак ты не поймешь теперь реальный очаг интереса Накахары к нему. Понятное дело, что не за всех этот чудик переживать будет, значит все же есть там что-то такое, на Дазая направленное в его голове, однако Юан в его жизни очень выбивает из колеи, и Осаму почти что уже не скрывает для самого себя, что ревнует. Он вообще уже давно много всего не скрывает для самого себя, — может, возраст такой, когда уже нет сил на эти догонялки за самим собой и своими чувствами, или боится, что если действовать не будет, то точно поводов жить не останется. Смотря на него, вообще едва ли возникают мысли, что есть у него поводы жить, но Дазай правда вдруг их в последнее время искать начал, да и все его валяющиеся по дому лезвия, таблетки и попытки утопиться так и кричат о том, что каждый раз шанс себе выжить оставляет, потому что грустно как-то столько настрадаться, а потом не дать себе шанс из этого выбраться. — Так что ты там про уверенность мою говорил? — почти что подходят к дому, а Осаму все не перестает подкалывать Накахару, да так, что спустя время напрямую спрашивает. — Я забираю свои слова назад. — Так все-таки я теперь прав, что ты во мне не заинтересован? Чуя смотрит на него глазами такими, словно прямо тут втоптал бы в землю, и Дазай уверен, что, была бы у него какая сверхсила или вроде того — точно бы втоптал ведь. Больше никто ничего не говорит — Накахара намеренно старается не замечать присутствие Дазая рядом, несмотря на то, что едут теперь в лифте на ебаную крышу, а сам Осаму молчит по причине собственных дум, что куда сильнее разразились в его голове, но не по причине игнорирования своей реплики, а скорее потому, что явно ошибается, ведь и слепому ясно будет, что Чуя вполне себе заинтересован, вот только в каком плане конкретно — неясно. И, на самом деле, складывается такое ощущение, что, как Дазай думает, хотя даже уже не ощущение, а правда, которая вдруг случайно настигла его, что Чуя сам совершенно не знает, в каком плане его Дазай интересует. Возможно, даже не знает, что он его правда интересует. И Дазай сначала порывается сказать что-нибудь такое, чтобы точно задеть вспыльчивого знакомого, но вот даже как-то не получается ничего придумать сейчас, что сможет вывести на открытый ответ: «Мы друзья и мне не все равно на тебя». И когда парни пробираются на крышу, что чудом открыта, хотя явно не должна, как думает Накахара, а Осаму вот-вот уже собирается что-то такое глупое сморозить, в голове вдруг резкая мысль просыпается и тарабанит по черепной коробке: «А почему мне вообще так важно услышать то, что мы друзья?» Да до того сильно тарабанит, что Дазаю приходится остановиться и встряхнуть головой, смотря под ноги. Чуя ничего этого не замечает, ему и не до него сейчас, он давно прошел к краю крыши напротив входа, да вот только тот далеко, и взбодрившийся от вновь летящего холодного ветра в лицо, что лохматит волосы и обдувает тело под открытым пальто, Дазай быстро его догоняет, решая все свои прошлые размышления отправить в путь вместе с ветром. — Неплохая крыша, — подытоживает Накахара, оценивающе разглядывая все вокруг. — Прыгнем? — Ебнутый? — Да почему! — Чуя не совсем понимает, какой именно интонацией кричит это Дазай, но походит на смесь обиды ребенка, когда ему отказали в покупке игрушки, и вот это лишь разыгрывает внутри желание его все-таки скинуть с этой крыши, чтобы не доставал больше, да вот только тот и сам рад этому будет. — Иногда я вспоминаю наше знакомство и думаю, какого хуя я вообще решил тебя не проигнорировать. Дазай реплику эту пропускает мимо ушей и усаживается на краю, просунув ноги между балясин, и опирается на руки за спиной. Чуя же подходить так близко не решается, — не сказать, что уж сильно высоты боится, да и свалиться тут не получится, только если специально лесенку себе поставишь, потому что само ограждение высокое и, думается, только из-за этого Дазай еще отсюда не спрыгнул, но как-то непривычно и неуютно будет сидеть на краю, и он подходит лишь через некоторое время, поставив пустую кружку рядом с кружкой Дазая, а сам встает рядом с ним, положив неохотно руки на ограждение, спасающее его от падения с пятнадцатого этажа. Чуя достает из кармана чужого пальто, в котором удобно так уже прописался и почти даже забыл, что не его эта вещь, сигареты и, закурив, протягивает сидящему рядом Дазаю. Тот не сразу замечает, но и не отказывается, даже с каким-то рвением выуживает сигарету и еще одну зажигалку из тех нескольких, что валяются всегда у Чуи в рюкзаке, и именно эта вот первая под руку попалась, когда доставал из него перед выходом нужные вещи, и Дазай замечает, что это та самая, что видел у Накахары при их внезапном походе в больницу. Вообще все их встречи — и само знакомство так-то тоже — до пугающего случайные, и за все эти дни ни одной такой не было, где они специально списались и куда-то пошли. Дазай думает о том, можно ли прировнять эту встречу к такой, но учитывая то, что началась она в момент, когда выходили они из библиотеки, куда Чуя прибежал вместе с Анго, все-таки понимает, что нет. Этот день вообще еще большая спонтанность, чем все их встречи вместе взятые, и вот теперь его мысли вновь сводятся к тому, почему Чуя решил перебудить пол Йокогамы на поиски Осаму, и боже, он почти с ума сходит от этого всего! До рассвета еще далеко, и в этой тьме Накахара не замечает то, как напряженно курит Осаму, хотя тот активно это скрывает, и они оба всматриваются в переливающуюся огнями Йокогаму, и Дазай просто надеется, что Чуя и не заметит его состояния. Сейчас и правда очень красиво и тихо, слышно лишь выдыхание сигаретного дыма, когда ветер не заглушает все вокруг, и это все почти что убаюкивает Осаму, несмотря на не прекращающиеся мысли в голове. Сам город отсюда кажется почти что бескрайним, хотя их взору едва ли ближайшие кварталы видно — высота не такая уж огромная, но впечатляет очень даже. — Эй, Дазай, — Чуя как бы невзначай чуть оборачивается на сидящего рядом парня, что давно уже за привычным ему видом не следит, а теперь со всей задумчивостью выводит извилистые линии потухшим бычком на балясинах крыши. — Так где ты был вчера до библиотеки? Когда звонил мне и все такое. «Черт, мысли что-ль читает?!» — Ты спрашивал ведь уже, Чуя-кун. Он чертовски не хочет отвечать. Ему легче сейчас перелезть с горем пополам через ограждение и сигануть вниз, чем отвечать, и он делает вид, будто на лице этого не видно, но Чуя понимает это давно, и от этого на душе как-то неспокойно, отчего и отступать не планирует, продолжая гнуть свое, пока ответ не соизволят дать. — Да, и ты сказал, что улаживал важные дела. — Думал, такой мой ответ тебя устроит! Я, в общем-то, не уверен, что тебе нужен полный рассказ. — В каком это смысле? «Он правда такой недогадливый или ему нравится, когда душу изливают?» Осаму хмыкает про себя, подмечая, что если и правда так, то совершенно Чуя не умеет выбирать людей, потому что он точно таким заниматься не будет. — Ну, знаешь, — Дазай неопределенно качает руками и на губах появляется еле видная улыбка, и Чуя не уверен, что понимает ее. — Это не особо история интересная и я не думаю, что ты хочешь слушать это. Думаю, ты из вежливости спрашиваешь в каком-то роде, потому что— — Да ты можешь признать хоть раз, что за тебя могут волноваться и тобой интересоваться? Чуя не выдерживает. Он не выдерживает и Осаму просто смотрит на него сконфужено снизу вверх, потому что абсолютно не уверен, что способен сказать сейчас что-то кроме удивленного: «О...», что как бы подтвердит слова Накахары о том, что Дазай правда ни черта не может признать и поверить в то, что за него, кроме Ацуши и родителей, волноваться могут и, тем более, интересоваться им, потому что...да как в это поверить по-настоящему то можно? — Вроде ты кричал еще утром о том, что это все твое расстройство в тебе бушевало, Чуя-кун! Дазай пытается усмехнуться, по доброму усмехнуться, но он видит, как Накахара лишь сильнее распаляется, и он не понимает, это его так формулировка обидела или он, Дазай, его просто полностью бесит сейчас, и тут уже плевать на формулировку всякую. И приходит к выводу, что, все-таки, второе. — Блять, да, Осаму, да, я волновался, — Чуя не кричит, но говорит очень четко и довольно громко, так, словно не хотел этого признавать, но теперь специально вдалбливает это в чужую голову, и Дазай чувствует, как у него перехватывает дыхание от этих слов, — ты это услышать хотел? Я чертовски волновался, потому что мне не все равно на тебя, в смысле...ну, я же вроде...мы приятели и все такое и ты...нет, в общем, ты ебаная скотина и ты заебал делать вид, будто знаешь меня и мои чувства, и тем самым позволяешь себе думать, что мне все равно! Мне не все равно! Чуя выглядит злым, когда достает новую сигарету, но внутри его выворачивает и разрывает на мелкие кусочки от переизбытка противоречивых чувств: и гнева, и тревоги, и стыда, потому что, боже, что он наплел только что? Он правда все это сказал, а Дазай, — Дазай правда это услышал? И Чуя с трудом вновь опускает глаза на сидящего рядом Осаму, что сейчас выглядит не то непонимающим, не то удивленным и...благодарным? Этот взгляд — он выглядит благодарным или...? — Не так я хотел понять твою заинтересованность ко мне, конечно, — Дазай хихикает и подымается, разминая затекшие конечности, — однако этих твоих слов теперь хватает с головой. — ...Что? — Ты назвал нас приятелями. И вот Чуя опять смотрит на него так, словно готов убить! Это что, его привычка такая или так только рядом с Дазаем выходит? — То есть из всего моего потока слов это единственное, что ты уловил? — нет, все же точно кто-то с крыши полетит. Накахара теперь очень даже уверен в своих силах столкнуть человека. — Я рад, что ты наконец признал во мне друга! — Приятеля, — Чуя поправляет чисто из вредности, хотя самого внутри потряхивает от осознания, что это такую значимость для Осаму имеет. — Я был на кладбище, — Дазай не знает, зачем говорит это, но после всего сказанного в его адрес Накахарой, как-то неловко, да и неуважительно так огораживаться от человека, к которому сам же тянулся, хотя это не то, чем бы хотел сейчас делиться. — Когда мне было пятнадцать, самолет, в котором летели родители Ацуши и семья моей первой осознанной любви, по каким-то причинам упал. Несложно догадаться, что живых там не осталось. — Хочется закурить еще, но уже как-то дурно от этого, и он чересчур громко выдыхает, стучит по ограждению ладонями и отталкивается от него, неспеша направляясь к выходу. Чуя оборачивается, не решаясь что-то сказать. Мысли, что всегда крутились у него в голове без перерыва, вдруг и вовсе пропадают, оставляя наедине со звенящей тишиной ночной Йокогамы. Помимо такой привычной тревоги, чувствует какую-то едва видимую, но очень тяжелую обязанность хранить этот крохотный монолог в секрете, где-то глубоко-глубоко у себя в сердце, ведь, несмотря на постоянные, совершенно бредовые пояснения к тому или иному событию, в этот раз Чуя точно уверен — Дазай доверил ему такую часть его жизни не чтобы высказаться и забыть, словно разговор в клубе с первым встречным, когда тараторишь обо всем, зная, что никогда не встретитесь больше, а потому, что начинает доверять. И от этого осознания становится тяжело дышать. Холод, окутывающий его всю прогулку, вдруг дает о себе знать с невероятной силой, и Чуя спешит убраться с крыши вслед за Дазаем, надеясь, что, попав в теплую квартиру, тремор сойдет на нет, потому что он правда надеется сейчас, что это все дело рук холода, а не разбушевавшейся внутри тревоги, потому что знает, что не сможет ничего сказать Дазаю, знает, что сам Дазай не позволит эту тему продолжать, и Чуя чувствует, что готов взорваться из-за последних событий и слов. Осаму отчего-то решает вернуться с крыши до своего этажа пешком. Каждый лестничный пролет освещается тусклыми лампочками, вокруг которых то и дело замечаются бьющиеся о них мошки, и от нервозности Чуя на каждом лестничном пролете пытается сосчитать их количество, но к этажу Дазая уже начинает кружится голова и он отбрасывает эту идею, переводя взгляд на крутящего на пальце ключи Осаму. Вспомнив вдруг о том, что точно так же крутил его чертовы ключи сам, Накахара оживляется и начинает распаляться, — когда этот забинтованный идиот умудрился спереть у него свои же ключи?! А сам Дазай хихикает тихонько, задумываясь над тем, что о нем сейчас думают — с его-то умениями только вором-карманником и быть, да вот не настолько он еще опустился. Оказавшись наконец в собственной прихожей, Осаму устало потягивается и с трудом стягивает с себя пальто — не спать двое суток, будучи постоянно на ногах, не особенно в его планы-то входило. Чуя тем временем лезет в телефон, все пытаясь прикинуть надобность идти спать, потому что вполне себе за день-то выспался, а через пару часов пора будет собираться на работу, потому что нужно успеть заскочить к себе домой и нормально подготовиться к ней, и в этой всей суматохе, когда каждый из них занимается своими делами в течение минут двадцати, успевают опомниться только в тот момент, когда Дазай лезет за кружками в шкафчик над плитой и... — Блять. Это происходит синхронно. Вылетевший из ванной комнаты Накахара вместе с замершим на кухне Дазаем смотрят друг на друга, и вдруг бегут в сторону прихожей, наспех натягивая обувь. Чуя не совсем понимает, кто из них первый начал смеяться, Дазай даже ключи от квартиры не берет — вылетает так, надеясь на Накахару, а тот едва разобрать может, куда владелец мог запихать их, но плюет на все и решает просто захлопнуть дверь и надеяться, что никто в такое-то время зайти не захочет. Они молниеносно добираются до крыши, и Дазай застывает в проходе, тяжело дыша, когда видит две керамические кружки — одна бледно-зеленая с едва заметно отколотым кусочком на ручке, а вторая, любимая Дазая, темно-синяя с яркими желтыми звездами, — так и стоящие недалеко от перил. — Ацуши точно убил бы меня, — Осаму идет за забытыми кружками под тихий сбивчивый смех Накахары, что упирается руками в колени, пытаясь отдышаться от внезапной пробежки. — А я говорил, это плохая идея. Дазай лишь театрально фыркает, трясет головой, поправляя упавшие на глаза пряди, и проходит мимо него назад, сдерживая улыбку. После такого окончания их прогулки Осаму определенно точно осознает, что поспать ему все-таки очень даже нужно, и, едва завалившись во второй уже раз домой, отбрасывает идею пить кофе и лишь спрашивает у Чуи, во сколько тот собирается вставать, чтобы хозяин квартиры не бросил его одного и хотя бы накормил рано утром, а Чуя, хоть и упирается сам с собой первое время, но все же понимает, что все равно ведь спать средь рабочего дня захочет, так что сам в итоге не особенно против разойтись по комнатам и вновь завалиться спать на невероятно удобный и мягкий диван Дазая. О тех своих убеждениях, что точно во второй раз за день не позволит себе вернуться в эту квартиру, потому что больно уж неловко, Чуя забывает, стоит ему улечься и укутаться в теплый плед. Еще днем мысль эта стучалась в голове, и вот опять Накахара утыкается взглядом в уже темный от времени позднего потолок, думая о том, какое облегчение лежать тут, зная, что Осаму не убился и правда что где-нибудь в потемках, когда звонил ему прошлой ночью. И даже боится начать, позволить вообще себе думать о том своем странном состоянии внутри, когда начинает вспоминать все произошедшее, свое поведение и решение, ведь это только из-за него вся эта суматоха заварилась, и теперь жуть как неловко перед всеми, кого он в это втянул ради такого болвана, что сейчас выглядит очень по-домашнему в клетчатых спальных штанах и бледно-голубой футболке, потягиваясь и идя по направлению к своей комнате. Бинты за это время ослабли и стали сильнее сыпаться, — Чуя вообще постоянно замечает много маленьких ниточек от бинтов, что падают с Дазая на каждом углу, — и вдруг ловит себя на мысли, как часто вообще он меняет их, и почему бы не перейти на многоразовые? Неужто это значит, что раны там свежие и Дазай закрывает не старые шрамы, а новые, еще незажившие? Хотя с чего вообще Чуя взял, что там именно шрамы могут быть? Из-за бинтов на шее, мол, подтверждение перекрытия ран от веревки или тщетных попыток вскрыть сонную артерию? Вдруг у того болезнь какая или попросту мода? Нет, бред все это, кто из-за моды так ходить даже по дому будет. Сонный и почти что на ходу в самом деле засыпающий Дазай что-то бормочет Накахаре, стоя недалеко от него и держась за дверь от своей комнаты, вроде там про воду что-то и про то, что его обязательно разбудить нужно, если сам завтра не встанет, Чуя не слушает это все и даже не сразу понимает, что просто молча пялится не него, привстав на локтях. — ...В общем, спокойной но— — Я рад, что ты жив, Осаму. В очередной раз зевающий и уже было собирающийся разворачиваться и заходить в комнату свою хозяин квартиры вдруг замирает, смотря в глаза напротив. Он... опять назвал его по имени и...что он только что сказал...?