История апрельского самоубийства.

Но они и правда замолкают оба — Чуя от каких-то своих, Дазаю неизвестных, нервов закуривает вторую, отходя подальше от парня к другому краю остановки, а Осаму крутит давно потухший бычок в руке и кривится от запаха истлевшей сигареты, в итоге просто выбрасывая ее в урну. Уже давно темно стало и звезды вновь ярко озаряют небо, а Дазай все никак вспомнить не может, когда так много их видел в последний раз до знакомства с непонятной ему рыжеволосой искоркой, что воспламеняется очень легко, а потухает незаметно. И когда он стал таким поэтичным в мыслях? «Завтра и правда за работу нужно будет взяться», — совсем невовремя это вспоминается, но точно нужно, потому что иначе так ведь и оставит все в пометках и зарисовках без готового текста. Чуя смотрит на погрязшего в свои мысли Осаму и все никак понять не может, почему вдруг так их пути сошлись? Встреча и правда что забавная, да и потом такое совпадение в кафе и во время похода на работу к отцу Накахары, но почему они и правда продолжили это все? Что такого вдруг случилось в жизни Чуи, что решил попробовать с кем-то вот так вот сблизиться? А они сближаются вообще или опять себе надумывает что-то? Может, это в духе Дазая — с каждым вот так время проводить, чтобы свои дни скоротать в ничего неделание, но нет, точно нет, Осаму хоть и болван, но работающий болван, даже сегодня с работы к нему приперся и продолжил ведь работать! И его уставший злой вид после нее, а затем сосредоточенный и спокойный во время работы в кафе... «Как же мне тебя разгадать?» Пустынную проезжую часть наполняет гул подъезжающего автобуса, не сразу, но все же вырывающего из мыслей Накахару, что поправляет и так спокойно лежащую на плече лямку рюкзака, да направляется к открывающейся двери. В салоне лишь две школьницы лет двенадцати с рюкзаками на коленках, да пожилая дама, что ездит с Чуей почти каждый день, и почти что они уже друзья безмолвные по несчастью катания в такую даль по не самым хорошим дорогам города. Помнится, в прошлом месяце даже дала ему яблоко из мешочка, рассказав долгую историю ее приключения-поездки к внукам в ближайшую деревню, название которой то ли не расслышал, то ли не запомнил, сам не помнит уже, но история и правда хорошая была, а заканчивалась выгодной покупкой фруктов и овощей у местного там фермера, и вот одно яблоко торжественно ему подарили, и очень рад был, но больше они так и не общались, хотя при встрече друг другу всегда улыбаются теперь. Вот и сейчас, оплатив проезд, Накахара улыбается ей и проходит мимо в самый конец автобуса, с тяжестью от усталости накатившей усаживаясь у окна. С Дазаем так и не попрощался из-за своих мыслей нахлынувших, но как-то уверен, что тот и не заметил, да и через окно видит, что нет его уже на остановке, и даже радуется, что ему не машут в след и не вгоняют в стыд. В душе и так неспокойно последние дни, а еще из-за этого придурка тревожиться в очередной раз, хоть и по другим уже, более даже, кажется, значимым и важным причинам, и думать про него никак не хочется, так что Накахара просто выдыхает и достает наушники с телефоном, на ходу прикидывая, успеет ли сегодня еще порисовать, потому что сил, конечно, нет, но деть свои нервы куда-то надо, а рисование — лучший метод. — Всегда поражался школьникам, что в такую поздноту ездят! Ужас же! Чуя подскакивает на месте, шокировано смотря на падающего рядом Дазая, что совершенно непринужденно складывает проездной в карман, и... Блять, да это преследование закончится когда-то?! — Какого ху—! — Кстати, почему твой автобус не по талончикам? Я чуть так не прошел, да меня остановили! — Ты идиот, Дазай? Выметайся! Осаму лишь указывает на окно, где остановка уже начинает отдаляться от автобуса и Накахара смотрит на это с ужасом, потому что...он же не собирается ехать с ним домой? Что вообще тут, мать его, происходит? — Я же сказал, что хочу тебя проводить, чего злишься сразу! — Кто тебя просил, идиота кусок! — Знаешь, Чуя, если человек отрицательно реагирует на знаки внимания, это означает, что он хочет получить их еще больше, — Дазай не смотрит на него, с интересом наблюдая за неизвестной ему дорогой, потому что этот вот поворот всегда со стороны видел, но никогда не заезжал или не сворачивал пешком сюда, а тут вдруг едет по этой улице и так удивительно! — Да нахуй мне сдались твои знаки внимания? — Да я же не напрашиваюсь на чай, я просто хочу с тобой покататься! А он ведь и правда не напрашивается в гости — слишком устал. Устал, но все равно полез в чертов автобус, хотя сначала ведь правда сдерживал это вот свое желание в голове, но никак совладать с собой не смог! Очень, очень хотелось еще немного посидеть рядом, а тут такая незнакомая обстановка и, кажется, очень сближающая, однако по виду Накахары кажется, что он так не считает. Чуя все смотрит на него, тщетно пытаясь разгадать истинные намеренья, но в конечном итоге фыркает и отворачивается к окну, все-таки затыкая уши наушниками и вжимаясь в стенку. Дазай боле не лезет — уж очень рискованное это занятие, да и правда, кажется, умотал он Накахару своим вниманием и просто присутствуем, но он не может перестать бежать и ухватывать малейшие нити, что ведут к нему, удерживают рядом Чую, и это даже немного в стыд вгоняет, но едва ли хоть раз по нему видно это было, а даже если бы и было, вряд ли Осаму так в себе уверен и сам бы даже для себя посчитал, что сможет взять свое желание быть рядом и выкинуть в ближайшую урну. И, может, это правда уже перебор, но даже по самому Накахаре вдруг замечается, что немного расслабляется и даже позволяет себе устроиться поудобнее и прикрыть уставшие глаза — неужто и правда Дазай на него рядом так влияет? Вот просто своим присутствием будто бы разрешает больше не сжиматься и спокойно дышать полной грудью? Поразительно. — Эй, — нет, ну не может сдержаться! — тыкает несчастного пальцем в плечо, мягко так, почти даже не раздражающе, но Чуя очень даже раздражен и этот его вид чуточку, но правда пугает. — У тебя мармелад дома есть? — Что непонятного в том, что домой ты ко мне, сука ты такая, не пойдешь? — даже не вынимает наушников, словно по губам научился читать, но Дазай припоминает наличие у того спокойного плейлиста, и думается, что просто мелодия очень размеренная и сама по себе тихая, а оттого и слышит все. — Так все-таки нет? Тогда сходишь со мной? У вас же рядом магазин есть или ты совсем в глуши живешь? Дазай ни капли не удивляется толчку в бок — хотя можно было и поменьше силы вложить, чуть не упал же! — и даже использует его, как способ разыграть детскую драму, и с такой же силой просто падает на плечо Накахары, скатываясь медленно по груди на мирно покоящийся на коленках рюкзак. И уже чувствует, как удар последует, например, куда-нибудь в район его неимоверно умной головушки, но ничего не происходит и Дазай замирает. Не особенно удобно так лежать, очень начинает все затекать и болеть, и через десяток секунд все же осторожно отмирает, тихонько пристраиваясь поудобнее, и выворачивает голову так, чтобы возможность была в окошко поглядывать — туда же, куда с очень раздраженно-устало-смирившимся видом поглядывает Чуя. На рюкзаке есть значки, что неприятно холодят кожу, с желанием оставить на ней красные круги, но подложенная ладонь немного спасает ситуацию и Дазай окончательно замирает, смотря в окно. И правда — совершенно незнакомо ему это место! Уже давно уехали от поворота, в который сразу же завернули и который был единственным зрительно знакомым местом для Дазая из всего их маршрута автобусного, но вот побывал он внутри него, проехался по темной тихой улочке, а за ней еще и еще, и было бы посветлее, сам бы отпихнул Чую от окна и вглядывался! Очень уж любит новые места в Йокогаме узнавать, потому что Токио вот знает почти как свои пять пальцев, но вот Йокогаму словно бы и на один процент выучить не успел. Наверно оттого и любит это место, потому что прошлый город обитания очень уж...угнетает своей известностью, отчего даже иной раз не хочется туда по работе ехать, потому что не потеряешься даже, ведь до тошноты тут каждый миллиметр знаком. Казалось, оно и радовать должно, даже восхищать — такой город большой знать еще постараться нужно, но это лишь вызывает чувство отвращения, и Дазай до боли напрягает глаза, словно бы назло себе желая в темноте разглядеть каждый кусочек неизвестного раньше района, пока Чуя с ума сходит от пересчитывания оставшихся остановок в голове и мыслей, что же с этим привязавшимся котом потом делать. — Так у тебя план проебать еще полдня, если считать этот вечер и следующее утро, и остаться у меня? Спрашивает Накахара больше того для попытки смириться и услышать вживую вот эти вот ужасные слова, которые докажут, что от него не отвяжутся. Вот это вот чертово: «Да, именно такой у меня план», которое полностью крест на ближайшие — какие подряд уже? — сутки поставит из-за чертовой забинтованной компании, от которой Чуя теряется и не может понять, почему так пугается ее — неужто и правда так жаждет ее, что аж боится подумать о таком и столкнуться с ней? И вот именно так и отвечает ему Дазай, и Чуя теперь уже окончательно не понимает, эти чувства внутри радость олицетворяют или сковывающий холодной тревогой страх. — Тогда зайдем еще за вином, — выдохнув так, словно смирился с навязанным дальними родственниками ребенком на все выходные, Чуя не сразу замечает, как чужая голова на его коленях поднимается, и теперь, если захочет опустить свою и посмотреть в чужие удивленные глаза, очень неловко станет от резко образовавшейся близости. — Это типо намек на свидание при свечах с распитием вина? — Осаму говорит словно бы по-настоящему удивлено, и Чуя не особо понимает, это Дазай опять театрально его разыгрывает и на самом деле все понимает, или это он сам себя в этом убедить пытается, потому что все еще не может признать, что Дазая можно вогнать в такое удивление, граничащее со смущением и неверием. — Нет, я просто напиться хочу, потому что ты меня заебал уже, — Чуя принимает решение все-таки убедить себя в том, что Дазай сам театральную постановку разыграл, и, достав руку из кармана толстовки, что было тяжело сделать из-за развалившегося парня на нем, ладонью разворачивает чужую головушку назад к окну, чтобы не сверлил в нем больше дыру. — Если бы и правда так было, ты бы сейчас со мной вот так не сидел, — Дазай, кажется, больше делает этот акцент не из-за своего положения половиной корпуса на коленях Накахары, а из-за руки парня, которой его голову-то развернул, а от мыслей своих убрать с волос забыл, да так и оставил там, словно собаку нагладился и теперь просто осторожно на макушку ладошку уложил. — Нам выходить через минуту, уже поздно как-то брыкаться, — Чуя выдыхает и Осаму почти что верит, что этот выдох был обреченным. Вдруг появившиеся огоньки, что на деле являются иероглифами с названием магазина, привлекают внимание обоих парней — Чую, потому что по этим самым огонькам в темноте понимает, что пора выходить, а Осаму, потому что это в принципе первое, по-настоящему видное «что-то» за пределами окна. В следующую секунду его вообще бесцеремонно спихивают с колен и Дазай почти что даже падает, но не настолько он еще достиг звания главного героя скучной и плохо срежиссированной комедии, а оттого все-таки спокойно встает, отступая назад и давая вылезти уже совсем не скрывающему свою усталость Чуе, что вообще пытался всю дорогу делать вид, что один едет и это пугало к нему совершенно точно примкнуло случайно и явно по ошибке. На остановке темно и ничего не видно так же, как и из автобуса, и Дазай почти что расстраивается, — вот правда, так сложно фонари починить? — но ему не особо много времени выделяют на такие страдания, беря под локоть и утаскивая назад по маршруту к магазину, который проехали и который единственный здесь, как подсчитал в голове Накахара, может вместить в себе хорошее вино и наличие мармелада. Зайдя в сам магазин, Чуя все же отпускает своего случайного прибившегося уличного кота в надежде его потерять, но тот не теряется, хоть следом и не идет. Уставший мозг твердит напоминание, что, вообще-то, дома из еды, кроме лапши для надоевшего удона, ничерта у Накахары нет, а потому, взяв любимое французское вино, бредет сквозь ряды продуктов, выбирая глазами свой ближайший рацион. Завтра на работу, а сегодня особенно готовить не собирается, поэтому ссылается на две пачки риса, замороженную скумбрию и, в надежде найти свежие овощи, топает к овощному отделу. — Я не могу выбрать, — Чуя вздрагивает с глухим то ли матом, то ли писком, Осаму сильно не слышит и разобрать не может, едва не роняя бутылку вина из рук, когда совершенно бесшумно подкравшийся сзади Дазай вот так серьезно говорит ему это на ухо, доводя до мурашек не то чувством неожиданности, не то своим голосом. Вот нахуй с собой взял, а?! — Ты издеваешься сейчас надо мной? — Чуя смотрит на чужие руки, в которых покоятся два вида мармелада — и правда что ребенка на выходные навязали, потому что по-другому он это никак не может объяснить сейчас. — Я думал, ты просто предлог нашел за мной пойти, а у тебя тут прямо-таки жизненный выбор? Напомни, сколько тебе? — Я серьезно не могу выбрать, — он ненавидит мармелад. — И хватит везде предлоги искать, это просто стечение обстоятельств! — Дазай обещает себе больше никогда в качестве предлога увязаться за парнем не выбирать ебаный мармелад, который правда придется есть. Чуя явно ему не верит, но Дазай не сдается и его серьезно-страдальчески-пятилетний вид все-таки заставляет Накахару не то поверить, не то смириться с тупостью навязавшегося спутника, и выбрать нелюбимый мармелад все же помогают: «У тех, которые в виде краба, упаковка менее раздражающая». Эти слова становятся решающими — Чуя с абсолютно заебавшимся видом разворачивается, топая в сторону кассы, а Осаму вдруг понимает, что и правда удалось навязаться в гости и теперь ему не придется выкидывать эту гадость в ближайшую мусорку, а сидеть и давиться ею в квартире самого Накахары-сана! Но вдруг это осознание почти что выбивает почву из-под ног — неужели и правда у Накахары дома побывает? Это, вроде как, нормально для друзей, да и сам Чуя уже у него был, а тут грех не навязаться в гости, но как-то это все...словно с подвохом, словно сейчас Дазая все-таки развернут, а перед этим еще и в лицо рассмеются, потому что как он мог подумать, что кто-то захочет его компанию в собственном доме терпеть? И он почти пугается, когда кассир выкатывает ему цену и выжидательно ждет оплаты, даже оборачивается пару раз проверить наличие Накахары, да замечает, что тот не спеша с пакетом бредет к выходу, и пулей расплачивается, будто и правда боится, что его сейчас тут бросят. Спрашивать глупо, потому что, вроде как, и правда домой зовут, но на всякий случай все же кидает свой несчастный мармелад в чужой пакет, да за реакцией следит, но Чуя лишь тихонько жалуется, что очень как-то похолодало, а только куртку ведь убрал, и теперь Осаму окончательно успокаивается, видя в ускорившемся шаге Накахары зеленый свет. А на улице и правда холодно даже в пальто, но потряхивает его, кажется, скорее от детского предвкушения нового места, словно не в гости навязался, а попросил что-то тайное, сокровенное показать, и вот теперь его ведут почти что к фее на интервью, а ему лет десять и он по-прежнему в фей верит. — У меня проблемы со сном, — Чуя говорит это, вроде как стараясь интонацией показать совершенную неважность этих слов, но голос звучит очень настороженно, словно боится хоть каплю на себя внимания обратить, — так что я закинусь снотворным и уйду спать, мне еще на работу завтра, и развлекать тебя не буду, понятно? — Почитать сказку перед сном? Цоканье, пинок и вбегающий вслед за Накахарой Дазай в подъезд, который подмечает, что это было вполне справедливо. Третий этаж, о котором упомянул Чуя на подходе к дому, возвышается лестницей перед Осаму, но он, привыкший топать пешком к себе на одиннадцатый, потому что любитель поизводить себя физически, особо не пугается — ныряет под рукой Накахары, что пытается разобраться с мешаниной из пакета и упавшего с плеча рюкзака в попытке найти ключи, и бежит вверх по лестнице, но делает это не как неуклюже несущиеся дети домой после школы, потому что там ждет отдых и сладости из магазина, а как — в мыслях у Чуи именно так это представляется, по крайней мере, — в конец поехавший взрослый, у которого в крови все еще алкоголь не растворился. Вот только Дазай не пил, да и вряд ли он взрослый, учитывая его поведение, но вот с частью «поехавший» Накахара вполне себе легко соглашается, и этой аргументации его бега по лестнице в полдесятого вечера очень даже хватает. Прихожая у него небольшая и стоят они почти вплотную, а Осаму что-то говорит и говорит, и говорит, и указывает на что-то, и уже успевает посмеяться и, кажется, с чего-то поныть, а потом и вовсе уносится куда-то, но Чуя не слышит его, даже почти не замечает. Все в голове пытается прокрутить хоть один адекватный, не вгоняющий в надобность пить таблетки от тревожности в дозировке выше нормы, аргумент, почему вообще стоило позволять Дазаю не просто домой прийти, а вообще с работы его провожать, но пелена усталости слишком активно застилает все сознание Накахары, поэтому тот решает просто смириться и больше не думать об этом, раз сам же организм не позволяет, вынуждая поскорее лечь спать. И правда, какое ему дело, что до съезжающей крыши странный человек мало того, что так легко окутывает собой все пространство и жизнь вокруг, так Чуя еще и это ему позволяет? Вот именно, — пока этот человек весь разум собой заполняет, Накахаре глубоко поебать на это, хоть именно это действие и сводит его с ума. — Спать будешь на диване, — Накахара хоть и не слушал, но теперь замечает, что гул чужого голоса останавливается, отчего парень сразу же напрягается и прокручивает в голове свои слова, думая, почему вообще был уверен в том, что Осаму захочет остаться, а сам — сам зачем предложил-то? — А завтрак в постель завтра будет? Дазай замечает, что Чуя вновь внутрь себя зарылся и что-то там выискивает, спорит, тревожится из-за чего-то, но тормошить его не решается — понимает, что непривычно Накахаре от гостя в своей раньше тихой и укромной квартирке, а оттого решает вообще уйти подальше, да надеяться, что своей вольностью хуже не сделает. Крохотная прихожая выходит в большую и светлую гостиную, если идти прямо, но из самой прихожей сразу же справа виднеется маленькая кухня, совсем от гостиной ничем не отгороженная, а рядом с большим, от времени позднего неуютно темным окном виднеется дверь на балкон, и Осаму немного не понимает смысла такой архитектурной задумки, но он ведь и не архитектор, так что такие мысли в сторону откидывает сразу же. Откидывает даже больше потому, что интерес приковывает стоящий мольберт у стены в гостиной недалеко от двух темных дверей, наверняка ведущих в ванную и спальню. Мольберт старый, краской заляпан, но не так сильно, как обычно у художников бывает — видно, что явно следили за ним и долгое время старались держать в чистоте настолько, насколько это было возможно. На полу рядом стоит не менее потрепанный пакет из неизвестного для Дазая художественного магазина, в котором, если чуточку подойти и оттянуть пальцами край, виднеются наполовину использованные запачканные баночки с красками, и это приводит Осаму в восторг, — а вдруг уговорит рисунки показать или даже его портрет нарисовать! С этими мыслями и поворачивается вдруг в сторону хозяина квартиры, а вместе с его поворотом включается музыка, заставая врасплох. Вышедший из своего привычного путешествия внутрь себя Накахара, высыпавший прямо в руку несколько неизвестных Осаму таблеток и запивший одним глотком воды, уже стоит на кухне, и теперь Дазай радуется этому архитектурному решению — не смог бы ведь так любоваться сейчас, если бы дверь или перегородка была! Чуя взгляда особенно не замечает, пытаясь выкрутить звук на колонке, стоящей на кухонной тумбочке, так, чтобы не пришли соседи с полицией под ручку. — Я оставлю телефон включенным, так что можешь переключить, если не нравится, — Чуя говорит это словно бы безразлично, на автоматизме, словно его совершенно не волнует, что в его доме чужак шатается, — хотя едва ли уже чужак, — так еще и имеет возможность в телефоне покопаться. Дазай удивленно хлопает глазами от такого доверия, пытаясь поймать взгляд уставшего хозяина квартиры и уточнить тем самым, точно ли все расслышал правильно, потому что это ведь Чуя. Самого имени кому угодно хватит, чтобы понять странность таких вот действий его, шатающегося по всей квартирке, несколько раз успев пройти мимо застывшего в камень Дазая, не спеша совершая какие-то действия, для Осаму сильно не уловимые, но по виду Чуи понятно, что вполне рутинные, совершаемые каждый день после работы, и от этого совсем уж не по себе становится Дазаю, и он почти смущается такому...доверию? Это ведь можно доверием назвать? Или это что-то такое, что напоминает точку невозврата, несущую в себе до мурашек ужасный конец? А Накахара и сам про себя удивляется, но только первые несколько секунд после сказанного — слишком устал, так что для тревоги и размышлений, вроде: «О-боги-зачем-я-это-только-что-сказал» места попросту нет, хотя дело может быть и в таблетках, которые как-то уж больно быстро стали заканчиваться из-за полной самоволки в расписании приема. Кажется, за сегодня, как и за последние несколько дней с момента «потери» Осаму, Чуя успел выпить пять таблеток пароксетина, вместо положенных двух, отчего его каждый день жутко рубит и шумит в ушах, хотя от бессонницы это не спасает, а наоборот — провоцирует. Эта доза уже граничит с чертой передозировки, однако кроме предобморочного состояния и головокружения Накахару почти ничего не беспокоит — особенно не возникает мысли обратиться по этому поводу к лечащему психиатру, потому что, ну, у Чуи ведь все под контролем, верно? Он знает меру. Определенно знает. Тяжело, конечно, отслеживать ее в окружении этого идиота, но у него по-прежнему все под контролем. Окончательно поняв, что не сможет уловить чужой взгляд, Дазай слушает звучащую из кухни песню, слыша французскую речь и приятно от этого удивляясь. Накахара то ли слишком сонный, то ли всегда ходит по дому как черепаха, поэтому Осаму старается его не тревожить и на пути у него не стоять, отходя от мольберта, мимо которого проходит хозяин квартиры, снимая на ходу толстовку и давая Дазаю шанс ухватиться взором за бледную кожу под задравшейся футболкой. В груди вспыхивает, сковывая живот волнением и холодком, и Дазай почти отскакивает от Накахары, что остается незамеченным — Чуя в очередной раз пошатывается и открывает дверь в спальню, кидая куда-то в темноту свою толстовку и бурча что-то о том, что одежда для такой шпалы, как Дазай, у него короткая, но что-нибудь поискать все же попробует, а Осаму проклясть его желает за такие вот выходки перед ним, а если вспомнить то, что ляпнул в кафе, вообще с ума сходит. Совершенно будничным голосом крикнув о том, что не против бы кофе выпить, слышит недовольное ворчание и, завидев выходящего в уже домашней одежде Накахару со стопкой для него, что идет не в руки Осаму, а осторожно укладывается на край дивана, уходит подальше от Чуи в сторону окон слева от телевизора и дивана, где расположился уютный низкий столик, заваленный чем-то, что очень вовремя привлекает внимание Осаму. — Ты и французский знаешь? Дазай невесомо проводит пальцем по краю темного стола, замечая в самом его углу около стены стопку учебников, последний из которых ярко-красный с французским названием, и Осаму догадывается, что это грамматика, только благодаря слову «grammaire», что отдаленно напоминает английское. — Это... — Чуя неуверенно оборачивается, замечая склоненного над столом Дазая, что с диким интересом рассматривает его хорошо сохранившийся со школьных времен учебник, губами бесшумно пытаясь повторить слова на обложке, — ...да, это я так, вспоминаю. Как-то неуклюже, с бьющимся тревогой сердцем подходит и пытается поправить ровную стопку, но Дазай уже успевает выудить одну из книг Марселя Пруста из нее, с интересом разглядывая найденное. Чуя не уверен, можно ли чувствовать себя настолько неловко, но он чувствует, и Осаму это видит, и Чуя почти что желает умереть ему сейчас, просто чтобы не смотрел вот так. А Дазаю сейчас вообще все равно, что там в мыслях ему пророчит Накахара, он открывает потрепанную временем книгу на случайной странице и с удивлением начинает медленно переворачивать одну за другой, а Чуя смотрит на это вот все и даже вдох боится сделать. — Это... — Я давно не рисую и не пишу в книгах, если что, она у меня уже много лет, я тогда был— — Это поразительно, Накахара. Дазай все переворачивает и переворачивает страницу за страницей, где карандашом видны то подчеркнутые, то обведенные слова, предложения, словосочетания; на отступах подписаны заметки — часть на японском, часть на французском, и это поражает Осаму еще больше. Он сразу заметил, что каждый учебник и книга в этой стопке на столе увешана цветными стикерами, и он правда был уверен, что это максимум, но вот открывает одну, а тут такое, и это просто дух весь выбивает. А когда доходит до страниц, где что-то еще и нарисовано, — сразу видно, что Чуя помладше был, потому что сейчас-то в сто раз лучше рисует! — Дазай почти что забывает, как дышать, и даже не видит, что не дышит тут еще и Накахара. — Разве ты не должен меня отчитать за такое обращение с книгами? — Чуя прочищает горло и толкает парня локтем, но тот так и не отрывается от своего занятия. — Да хватит рассматривать, ты же ничего не поймешь там. — У тебя тут...свой мирок будто бы, я не могу перестать восхищаться. Он говорит это слишком серьезно, и он совершенно не похож на привычного себя, и Чуя почти что ему не верит, но вот этот его настоящий тон и глаза, что не могут и правда оторваться от страниц, приятно греют душу, и вместе с льющимся на сердце медом от таких вот речей на лицо тянется и смущенная улыбка, из-за чего Накахара резко разворачивается и топает назад на кухню к закипающему чайнику, от которого его оторвал этот идиот. Черт, и правда ведь идиот! «Завтра же спрячу это все». — Кхм, так ты не только художник, но еще и француз? — Чуя надеется, что Осаму отложил книгу и идет к нему, но тот лишь закрывает ее, продолжая изучать теперь обложку. — Какой француз, Дазай? Да и художник из меня, как из тебя адекватный человек. — Значит, я точно прав! — Да иди к черту, — Чуя фыркает и идет к холодильнику в надежде найти молоко, краем глаза все еще следя за гостем. Блять, точно спрячет все! — А почему именно Пруст? Так любишь нудятину, да? — Слышь ты, знаток ебаный— — У меня образование, ясно! — Дазай поднимает руки и отскакивает от стола, куда летит упаковка мармеладок. — И не кидайся едой в меня, я читаю! — Пруст не нудный, нужно просто уметь держать смысл происходящего в голове, пока он после описания каждого вздоха переходит на описание чего-то, вообще к изначальной мысли едва подходящего. Чуя подходит и рывком забирает упавшую на стол упаковку мармелада, со второго раза все-таки попадая ею в Дазая, на что слышит недовольный вопль. И пока ребенок позади него что-то недовольно бурчит, открывая нелюбимый мармелад, Чуя успевает убрать книгу в самый низ стопки и упирается ладонями в спину подошедшего назад Дазая, отправляя прямиком на кухню. Тот, наконец, успокаивает нервы хозяина квартиры, усаживаясь покорно за стол, но почему-то думается, что точно потом назад вернется и все там переворошит. — Я даже боюсь спрашивать что-то, учитывая то, что у тебя Пруст в оригинале. — Отлично, вот и не спрашивай. Чуя ставит кофе на стол и садится напротив Дазая, поднимая ногу на стул, и ставит на нее свою кружку, придерживая рукой, и он так похож этим на Акутагаву, особенно, если взять их любовь издеваться над ним, что Осаму уже по-настоящему пропитывается неимоверным желанием познакомить их. Из колонки, стоящей на кухонной тумбе, все еще тихонько играет плейлист неизвестного Осаму французского исполнителя, и теперь, после этой его находки, это кажется более, чем уместным — даже сам Чуя в его глазах будто бы стал собранным и логичным образом, потому что правда вот смотрел на него порой и даже как-то что-то не складывалось, словно весь образ Накахары говорил о том, что какая-то важная часть его души для Дазая оставалась неизвестной, а сейчас вдруг все так открылось, и нарадоваться не может, хотя ничего вроде и не произошло особенного! — Нет, правда, — Дазай кидает сразу две мармеладки на язык, подмечая, что вот эти очень даже ничего на вкус, и Чуя видит, что тот почти что разрывается изнутри от интереса, и даже как-то смешно. И неловко. Да, Накахаре определенно неловко сейчас. — Расскажи, каким образом так вышло. — Ну, моя мама француженка и... — Чуя недовольно закатывает глаза, слыша радостный вопль Дазая, что, мол, вот видишь, я же прав был насчет француза, на что получает заслуженный пинок ногой под столом. — Она преподавала раньше французский язык в Кансае перед переездом в Йокогаму, — Чуя начинает со вздоха, но не недовольного, а, как думает Дазай, неуверенного. — С самого раннего возраста мама болтала со мной на нем, а я повторял. Она даже рассказывала, что с отцом пару раз ругалась, потому что тот боялся, что я французский буду знать лучше, чем японский к моменту, как пойду в школу, и у меня будут проблемы. Однако я попал в школу без французского и все было нормально, но, как ты мог понять, дома у меня его хватало с головой. — Я не поверю, что ты благодаря болтанию с мамой дома на французском дошел до такого уровня. Чуя кривится от такой его формулировки, потому что не привык как-либо оценивать свои знания, но весь вид Дазая так и кричит не спорить, и он не спорит — отпивает горячий кофе из кружки, крадет пару мармеладок из упаковки Осаму, складывая их рядом с собой на столе, и продолжает. — В четырнадцать я перешел в школу, где был углубленный французский, а там мне попался вполне достойный учитель, да и став старше, начал много читать, поэтому все эти книги у меня с того времени. — Ты не сдавал экзамены по нему или вроде того? Не планировал переехать? — Дазай не совсем понимает, почему к этому моменту рассказа Накахара как-то весь стушевался и напрягся, но решает сделать вид, словно ничего не видит, да и не его это дело, кажется. — Я хотел, но как-то все не срослось, а после школы я на время забросил это дело, потому что много времени на художественный университет уходило. — Вся твоя жизнь кричит о том, что ты куда-то не в ту степь учиться ушел, — Дазай надеется, что это не звучит грубо, потому что рисует-то Чуя удивительно, но тот лишь усмехается и, кажется, не обижается на такие его слова. — Поедешь со мной во Францию, Чуя? — А тебе то там что делать? — Вдохновляться культурой, — Чуя недоверчиво хмурится и Дазай добавляет: — Ну и сброситься в Сену, почему бы и нет! Или как там, по-вашему, — Осаму поднимает палец вверх, слыша фырканье напротив, — Pourquoi pas! — Вот это уже больше похоже на тебя. — Нет, а если серьезно, Чуя. Поедешь? — Я тебя не выдерживаю даже при обычной встрече, а ты меня в другую страну гонишь с собой? — Чуя вскидывает брови. — Нет уж, Дазай. А если и поеду, оставлю тебя одного на вокзале и выкручивайся там сам. — С тобой вообще никакой романтики! — А ты на что надеялся, извращуга? — хозяин квартиры хмыкает и встает, на ходу прихватив кружки и отправив их в пустую раковину. — Если ты думал, что я прыгну к тебе в постель из-за речи про поездку в самую романтичную страну мира, ты проебался. — То есть при другом раскладе прыгнешь? — Блять, иди нахуй!