История апрельского самоубийства.

Разошлись вечером и правда очень быстро, Осаму даже вдоволь постебаться не успел над Накахарой за любую мелочь, а потом вообще затошнило из-за этого глупого мармелада в виде крабов, и совсем уже не до веселья стало. Чуя и вовсе словно в трансе ходил оставшийся час, пока не постелил на диване гостю и не скрылся за дверью, коротко, но ясно объяснив, что при попытке войти без разрешения получит канцелярским ножом в лоб — в том, что так правда может произойти, Дазай не сомневался, отчего заходить и не пытался. Засыпалось тяжело, не сказать, что следил по часам, но точно до четырех утра провалялся. Мысли о работе угнетали еще сильнее, спать и правда хотелось, но совершенно не получалось, к небу словно бы специально приклеилось фантомное послевкусие глупого мармелада, а паранойя по поводу странного поведения Накахары окончательно убила сон. Это он уже успел что-то наделать такого страшного, что Чуя теперь ходит и надумывает себе невесть что, или у него в голове опять подключилось это тревожное самоистязание по любому поводу, если оно вообще хотя бы иногда отключается у него? Дазай вообще часто задумывается о том, как живется Накахаре с его-то тревогой, а там ведь и еще что-то может такое прятаться, Осаму неизвестное, и с осознанием, что вряд ли желает знать все подробности, он собирается утром из чужого дома. Сначала думается, что Чуя спит, потому что дверь в его комнату все еще закрыта, а на кухне завтраком не пахнет, как в книгах описывают, но, догадавшись посмотреть на время спустя двадцать минут после тяжелого подъема, все еще не соображающий от плохого сна Осаму вдруг весь напрягается, замечая начало двенадцатого. Наплевав на угрозы Накахары не заходить в его комнату, — наплевав как минимум потому, что получить между глаз канцелярским ножом звучит весьма привлекательно, — Дазай осторожно приоткрывает чужую дверь, почему-то побоявшись предупредить об этом и вообще как-либо себя шумно повести. Понимает, что это совсем нелогичная и, как раз таки, в стиле Накахары мысль: найти труп хозяина квартиры, в которой ты находишься, но это единственная разумная причина, почему Осаму может быть в двенадцать часов дня в чужой квартире, кажется, один, потому что эта тишина скоро дыру в нем проест! Пока придумывает шутку-объяснение и в какую сторону разумнее увернуться, если в него что-то прилетит, Дазай уже дверь открыть успевает, застыв на пороге с открытым ртом, чтобы сказать что-то ужасно глупое, но говорить оказывается некому — постель идеально заправлена, словно бы ее утюгом отгладили, сброшенных вчера уличных вещей на стуле не оказывается, — Осаму из вредности открывает чужой шкаф, чтобы проверить их наличие, но и тут хмурится, обнаружив их отсутствие, — впрочем, как и рюкзака. Окончательно догадавшись, что в квартире один и ногой в голову ни от кого не прилетит, тщательно осматривает стол на наличие хоть какой-то записки, а затем вновь чистым, уже не затуманенным ото сна взглядом оставшиеся уголки квартиры. Конечно, в голове разумно вспыхивает мысль при виде пустой кровати, что Чуя в магазин ушел, но также быстро растворяется, потому что помнит ведь прекрасно, как парень жаловался вчера, что ему на работу завтра, а тут он, Дазай, всей своей натурой бесит его, лучше бы не дышал и не находился в его квартире. С такой же разумностью, как идея о походе в магазин, в голову приходит мысль проверить телефон на наличие сообщений — такое кажется еще более странным, потому что с момента получения всех соц.сетей Накахары Дазай ни разу не получал от него сообщений, впрочем, как и Чуя от него, но надежда найти хотя бы словечко одно, объясняющее это вот все, теплится внутри до последнего. — Серьезно, я не хочу переться к тебе на работу, — Осаму не совсем понимает, верит он своим же словам или нет, потому что с радостью, вообще-то, побежит при первой же возможности, но отчего-то сейчас совсем нет такого желания, а в груди зарождается непонятная ему тягость переживания из-за отсутствия сообщений и Чуи в его же доме. Конечно, он не глуп, но совсем не может принять такой вот расклад, что сразу появился в его голове, а он единственный, но Дазай лучше руку себе отрубит, чем поверит в это — оттого быстро лезет по контактам, выискивая номер, звонок на который совершался несколько дней назад ночью с кладбища, и Осаму даже задумываться не хочет, насколько часто дружба людей протекает в постоянных случайных встречах на улице в большом городе, отсутствием переписок и единственным звонком с кладбища ночью. — Здравствуй, красавица, а ты где? — на звонок отвечают не сразу, но как только Дазай слышит шум улицы вместо приветствия, выпаливает не задумываясь, поглядывая на заправленную кровать из гостиной. — Конкретно сейчас на перекуре, — голос спокойный, после него выдох и Дазай предполагает, что это ничего не значит — просто дым выдыхает. — Вау, ты не попросил не звать тебя красавицей, это прогресс! А вот теперь выдох слышится раздраженный. — Чего ты хочешь, Дазай? — Я...? В смысле, почему я один в твоей квартире? — Осаму запинается, не понимая чужой реакции. Неужели правда не знает, почему он звонит? — Я пытался разбудить тебя в семь утра, но ты всем видом показывал, что явно лег недавно, так что у меня не было шансов против тебя, да и времени с тобой возиться, — Чуя замолкает на пару секунд, делая затяжку, после чего так же безразлично-уставшим голосом добавляет: — за отсутствие завтрака извиняться не буду, я тебе не мама. — Чуя, у тебя все хорошо? — Дазай говорит это слишком беспокойно, не обиженно, а как-то очень уж взволнованно, а оттого тихо. Ответа нет ощутимых несколько секунд, и Осаму почти что уверен, что тот просто отключился, но Накахара вдруг спрашивает, и его голос звучит встревоженно. — ...В каком плане? — Ты намного чаще стал погружаться в себя и заторможенно реагировать на многое, а сейчас вообще спокоен был как рыба, хотя намеренно позволил чужому человеку остаться в твоей квартире, не зная даже, что он может вытворить. Что с тобой? Чуя рвано выдыхает вместе с остатками дыма, поняв, что задержал дыхание после затяжки и его начало потряхивать от отсутствия кислорода в легких. Конечно, всегда думающий и, как правило, в плохом, в тревожном контексте думающий наперед Накахара понимал, как странно оставлять в своем доме чужого человека, но после выпитых в метро четырех таблеток пароксетина вдруг понял, что единственное, о чем думать нужно, это как не упасть от внезапно накрывшего головокружения и помутнения в глазах, потому что больше его ничего, тем более Дазай, не тревожило. Сейчас же, когда острое действие проходит, а осознание выпитых сразу четырех таблеток накрывает его с головой, Чуя нечитаемым взглядом смотрит сквозь вывеску через дорогу, теперь остро осознавая замешательство Дазая. — У меня все в порядке. Все под контролем, — он не уверен, пытается уверить в этом Дазая или себя, но получается в любом случае неубедительно, а так, что всем понятно, что это ложь, но Чуя делает вид, что все абсолютно точно и без сомнений нормально и у него правда все под контролем. — На столе в прихожей есть запасные ключи, я оставил их специально, так что...просто закрой дверь перед уходом, ладно? Дазай молчит, но Чуя уверен, что тот сейчас едва заметно хмурится и задумывается, и его задумчивость можно проследить только в замерших на каком-то предмете зрачках, что начинают темнеть с той же скоростью, как повышается дурное осознание «чего-то» в его голове, что заставило его голос налиться спокойной, но острой серьезностью, такой, что Накахара чувствует острые углы каждого произнесенного Дазаем слога, когда тот вновь подает голос. — Твое поведение резко контрастирует с тем, каким обычно оно было, и с точки зрения твоей тревожности — это хороший показатель, но с точки зрения того, каким образом ты дошел до такого состояния, а я уверен, что дошел ты неправильными путями, это плохой показатель. — Ты опять начитался психологических фактов и решил меня полечить? — Чуя не звучит раздраженно, как хотел изначально — Чуя звучит как осознание загнанности в угол, потому что Осаму прав. — Сколько ты куришь? — Что? — С какого возраста ты начал курить, Чуя? — Я...не знаю, господи, что за...? — чувство напряженности начинает перетекать в проснувшуюся после ухода острого действия таблеток тревогу, и Чуе думается, что этот резко возникший в голове мыслительный процесс стоит бы прекратить и просто положить трубку, но он начинает внезапно что-то бурчать себе под нос и Дазай понимает, что тот ответит, и Чуя договаривает быстрее, чем понимает, что сбросить вызов было бы намного разумнее, потому что кончики пальцев рук вновь начинает колоть от желания дотронуться до небольших белых таблеток. — ...Трина— Четырнадцать. Кажется, мне было четырнадцать. К чему это? — Ты знал, что по статистике у курящих подростков риск заболеть генерализованным тревожным расстройством в шесть раз выше, чем у некурящих? — Дазай слышит, как на другом конце начинают в непонимании и накатывающем раздражении крыть его матом, но прерывает чужие пылкие речи, продолжив резче, чем предполагалось: — А по второй статистике у трети человек с этим заболеванием наблюдается чрезмерное распитие алкоголя. Так расскажи мне, что должно было случится такого, что ты купил и выпил вечером вино, видимо, вместе с таблетками, зная о завтрашней рабочей смене, а после оставил в своем доме чужого человека, учитывая свою паранойю? Взгляд Дазая, что действительно, как и предполагал Чуя, заострился на чем-то конкретном, продолжает прожигать виднеющееся под кроватью горлышко пустой бутылки из-под вина, и теперь, догадавшись после чужих слов, куда именно мог бы смотреть Осаму, Чуя на все сто процентов уверен, что определенно точно закинется еще тремя таблетками, чтобы перестать чувствовать этот тягучий холодный ком тревоги в животе. — Слушай, я не...что за хуйня, Дазай? Ты обвиняешь меня в том, что я проявил дружелюбие и оставил тебя у себя дома? Серьезно, вот так ты реагируешь на доброту? — Я обвиняю себя в том, что я заставил тебя вернуться во что-то такое, отчего ты начал себя разрушать и вести совершенно неадекватно с точки зрения твоего тревожного мировоззрения. — Я знаю тебя меньше месяца, ты действительно думаешь, что успел повлиять на меня настолько, что я... — Чуя замолкает и прикрывает глаза. Он не понимает, тошнит его от тревоги, скуренных на голодный желудок двух сигарет или злости, но точно понимает, как можно от этого всего избавиться. И сейчас ему хочется в первую очередь избавиться от Дазая. — Слушай, просто закрой ключами дверь и иди по своим делам, ладно? Мне нужно работать и— — И у тебя все под контролем, я помню, — вновь услышав серьезный голос Дазая Чуе думается, что отключиться он хочет в первую очередь потому, что от неизвестности и непривычки к такому его тону Накахара начинает паниковать куда сильнее, чем от осознания произошедшего или даже самих слов Дазая. И когда Чуя замечает высунутую голову Тачихары из приоткрытой двери кофейни, что как бы говорит всем видом своим о том, что это не совсем приемлемо — отлучаться вне обеденное время на столько — насколько именно Накахара не знает, но по виду коллеги понятно становится, что очень даже подзадержался он, а сам Дазай, кажется, наконец-то заканчивает свою тираду и Чуя хочет сбросить, но Осаму и тут его окончательно растаптывает на ближайшие часы, напоследок сказав: — И Чуя, сходи к своему психотерапевту в ближайшее время, иначе мне придется вспомнить дорогу к больнице и поведать все твоему отцу. Уверен, тогда он насильно отправит тебя туда, а я на себе знаю, как это неприятно. — Сходи нахуй, Дазай. Чуя отключается и стискивает зубы. Сердце колотится, грудь вздымается в два раза быстрее положенного, в животе ком волнения уже до панической боли сдавливает внутренности, а мозг все продолжает одновременно и на Дазая злиться, и орать на себя за то, какую же дурость он вытворил. Осаму ведь правду говорил — Накахара совершенно с катушек слетел, учитывая свое обычное недоверие и тревогу по отношению ко всему на свете, вот так спокойно оставив незнакомца дома. И Чуя пытается себя оправдать как-то, даже списать это на своего рода улучшение состояния, но прекрасно понимает, что так вылилась его зависимость от пароксетина, дозировку которого с каждым разом повышает до запредельных масштабов, и даже сейчас, пока после ухода последнего в очереди клиента не набежали новые, быстро суется в подсобку и выпивает еще одну таблетку, потому что иначе его точно от тревоги после звонка вырвет. Прекрасно понимает, что так нельзя, что опасно это дело и сам же всегда презирал зависимых от таблеток, но в моменте, как оказалось, намного проще послать все и закинуться препаратами, сначала оправдывая свои поступки логикой, которая случайно вдруг появилась, а затем, когда эффект спадет, оправдывать тем, что по другому-то не мог поступить, да и таблетки врач прописал, а дозировку повысил всего-то пару раз, кому есть дело, правда ведь? Накахара устало выдыхает, закрывая глаза и запуская руки в волосы, до боли проводя ногтями по коже головы, одновременно ненавидя себя за свои действия и продолжая оправдывать. В какой-то степени даже кажется, что будет хорошо, если Дазай и правда потратит время на то, чтобы найти его отца и рассказать все, потому что сомнение в том, что сможет сам это остановить и что вообще хочет это остановить по-настоящему разрастается так же быстро, как увеличивается головокружение и предобморочное состояние от действия таблеток, счет которых за сегодня давно потерял.

***

Этаж оглушает звук поворота ключей в замке. Дазай для уверенности проверяет несколько раз, а точно ли дверь закрылась и не потерялись ли ключи в его кармане пальто, потому что там ведь может быть дырка или вроде того, а потом Чуя его убьет и— «Нельзя в тревожных людей влюбляться — сам таким станешь». С огорчением выдохнув, Осаму, потупив пару секунд взгляд, вспоминая недавний разговор, вдруг выпрямляется, делает совершенно спокойное, не выражающее ничего, что могло бы отвести к тому разговору, выражение лица и неспеша бежит по лестнице вниз на улицу, с легкостью и бесшумностью перескакивая с одной ступени на другую. Мозг привычно решает заблокировать последние не самые хорошие события, отчего мысли по поводу них автоматически скрываются за бетонной стеной, выстроенной Дазаем много лет назад как раз для таких случаев, когда внезапно думается: «К черту, раз все делают вид, будто ничего не было, значит и мне плевать должно быть». На улице погода просто замечательная и Осаму с предвкушением пользуется этим, фальшиво поднимая себе настроение и улыбаясь каждому встречному. Руки сразу же тянутся к сигаретам, а затем и к телефону — изображение брата на экране ужасно радует и отвлекает от дурных мыслей, потому что точно в ближайшее время сможет чем-то себя занять, а если Ацуши еще и по делу звонит, то вообще день удался! — Надеюсь ты звонишь мне из моего дома, потому что приготовленная тобою еда уже закончилась, Ацуши-кун! — Осаму улыбается и выдыхает дым, слушая чужой смех на фоне. — Интересно, если я перееду, ты, получается, и правда с голода умрешь? — Придется учить готовить Одасаку, — Дазай и правда будто бы всерьез задумывается об этом, даже речь почти что заготавливает для друга на случай, если такое произойдет в ближайшем будущем, но его раздумья прерывает все еще веселый голос брата: — Я недавно упоминал, что мне помощь нужна в университете, помнишь? Дазай останавливается у входа в метро, докуривая и выжидая дальнейших слов Ацуши, чтобы понять, куда ему стоит ехать. Несмотря на желание отдохнуть и все еще висевший над головой заказ от Анго, он с облегчением и даже с благодарностью выдыхает, понимая, что работать нормально теперь может только в кофейне Чуи, куда ему строго настрого нельзя сейчас, а дома если и с помощью разве что только чуда продержится в одиночку немного, то все равно ведь в итоге начнет вновь переживать и думать про Накахару, а Ацуши очень хорошо сейчас поможет этого избежать. — Дело в том, что мне нужно подготовить реферат на тему: «Диагностика бронхопневмонии», и я в курсе, что из нас двоих ветеринар тут я, но только ты знаешь, как рефераты эти писать, понимаешь, к чему я веду? Мне очень нужна твоя помощь, Осаму, сдача уже завтра, а я всю неделю мучаюсь, а в итоге ничего не сделал! — «Бронхопневмония» звучит очень интересно, — задумчиво тянет Дазай, словно бы решает, соглашаться или нет, хотя оба знают, к чему Осаму клонит. — Ну, такого в моем портфолио еще не было, так что звучит весьма заманчиво! — У тебя же нет портфолио. — Ацуши, ты знаешь, что такое подыгрывать, а? На том конце фыркают и отключаются, позволяя, наконец, сбежать в людное метро, и Осаму надеется тем самым сбежать и от чересчур громких мыслей и яркого образа в голове. И Дазай помнит, как опоздал на несколько часов, когда договаривался о последней встрече с Ацуши, но сейчас приезжает очень даже быстро, потому что успевает проскочить до часа пик. Успевает даже купить сладости, но не такие, которые просто под руку попались, а самые любимые, такие, каким Ацуши будет рад, потому что порой правда совесть просыпается, что брат за ним бегает и все делает по дому, а Осаму никогда ему и не платил за это толком. Дверь открывает Акутагава с зубной щеткой во рту, молча кивая в знак приветствия и медленно уходя, шаркая тапочками, в сторону ванны, где слышится шум воды. Думается сначала, что Ацуши как обычно у плиты что-то делает или убирается, но тот с очень серьезным видом сидит за котацу в гостиной, явно пытаясь что-то придумать и написать, словно если неделю не получалось, то вот сейчас, перед приходом Осаму точно получится и будет не так стыдно помощь просить. Дазай знает, что Рюноске слишком чистоплотный и чистит зубы после каждого приема пищи, да и выглядит он бодрым, но вот Ацуши и правда по виду словно бы совершенно недавно проснулся, хотя время уже позднего обеда, что наводит на мысль об очередном засиживании допоздна над учебой, и почему-то думается, что Накаджима сегодня вообще соображать не будет, а Осаму-то собирается его учить рефераты писать, а не за него все делать! — Может, тебе кофе сделать? — вместо приветствия протягивает Дазай, останавливаясь напротив угрюмого брата. — Я уже пил, — Ацуши, наконец, признает свое поражение, отодвигая от себя ноутбук. — А я вот нет! Знаешь, у меня вообще утро сумбурное было, хотя, скорее день, потому что встал я поздно, но все равно сумбурное! У меня скоро ломка без кофе будет, вот веришь? — Ацуши слышит чужие крики приглушенно уже после первых пяти слов, потому что Осаму тут же убегает хозяйничать на чужую кухню, открывает по памяти шкафчики, пытаясь найти кружки и кофе, а потом и вовсе ничего не слышно из-за закипающего чайника, отчего Накаджима улыбается, понимая, насколько скучает по детству, когда так происходило каждый день. Несмотря на постоянные переживания за Осаму, потому что Ацуши всегда из-за своей любопытности знал и правда совершенно случайно больше остальных, отчего постоянно тревожился, совместное детство с Дазаем всегда было лучшим периодом в жизни Накаджимы. Конечно, часто можно было понять, что такая болтливость или излишняя эмоциональность парня были лишь попыткой скрыть от младшего брата всю правду, но в большей степени Осаму правда был очень счастливым рядом с Ацуши, всегда встречал его после школы, всегда звал пить чай на кухню, покупал ему что-то вкусное или какие-то милые вещички, которыми вскоре была захламлена вся комната младшего; постоянно врывался в его комнату, предлагая что-то вместе поделать, а Ацуши никогда не мог ему отказать, и теперь, повзрослев и съехав жить отдельно, сам навязывается к Осаму, помогает и отвлекает, потому что чувствует перед ним своего рода обязанность отплатить тем же. И сейчас, видя, как все еще что-то тараторивший Дазай несет в комнату две кружки — одну с кофе, а другую с любимым чаем Накаджимы, — Ацуши очень хочет вернуться в детство, запереться с Осаму в своей комнате и наблюдать за своими рыбками в аквариуме, пока Дазай выбирает, что они будут смотреть из новинок кинематографа на этот раз вместо того, чтобы делать уроки. Отсюда вытекает внезапная мысль и правда завлечь старшего брата фильмом, но завтрашний дедлайн дает о себе знать раздражающим светящимся пустым экраном текстового редактора, и Ацуши сдается, принимая реальность. Дазай осторожно ставит кружки на стол, параллельно разгребая его от хлама, который вообще для дома Накаджимы несвойственен, уходит за пределы гостиной, что-то шуршащее кидая в Акутагаву — Ацуши не видит, но абсолютно точно уверен, потому что Дазай всегда так кидает что-то купленное для Рюноске, — а затем приходит с пакетом назад к брату, не спеша выкладывая остальные шуршащие упаковки на стол, и Ацуши понимает, что это его любимые сладости, отчего настроение заметно приподнимается, и Осаму улыбается его реакции, отпивает кофе и пододвигается ближе. — Введение у тебя никудышное, говорю честно, — подытоживает спустя минуту Дазай и поднимает взгляд на брата, жующего Royce с орехом, которому, кажется, уже глубоко плевать, что там и где там у него неправильно, и есть ли у него работа вообще. — Как ты вообще до этого рефераты писал, а? Ацуши виновато улыбается, решая не упоминать, что раньше их покупал или просил помощи у одногруппников. — Ты же знаешь, мне легче объяснить словами, чем написать. Дазай вздыхает, соглашаясь с и так известным для него фактом, и начинает выстраивать в голове тактику дальнейших действий, надеясь, что закончит все к поздней ночи, чтобы не возникло желания вновь думать или, что еще хуже, навестить рыжего демона.

***

— Черт, простите, пожалуйста, — Чуя нервными движениями убирает наполовину полную кружку с неспокойным кофе внутри, словно уже мало вылилось на барную стойку и нужно еще одной волной облить ее, и перехватывает в суматохе свободной рукой стопку салфеток. — Сейчас переделаю ваш заказ за счет заведения. К началу вечера Накахара успел выпить на очередном перекуре еще одну таблетку, потому что мысли вновь вернулись к Дазаю и правильности его слов, а такое даже на смертном одре Чуя признавать не будет, даже если пытками просить будут. Дым от сигарет и не выветрившийся со вчерашнего вечера алкоголь вкупе с антидепрессантом сначала дарили такую прекрасную пустоту и приятную предобморочную легкость, когда едва ли тебя хоть что-то волнует, но затем вдруг стали давить на сердце, на проснувшийся внезапно разум, отдавать сухостью во рту, и вот Чуя больше не наслаждается действием найденного «спасения» — Чуя задыхается, не может контролировать дрожащие руки и сводящий паникой живот, его тошнит и ноги совершенно держать в равновесии не хотят, и Чуя сходит с ума, пытаясь одновременно вытереть это ебаное разлитое кофе, найти глазами Тачихару, чтобы тот ему помог, ведь, если увидит, то точно поймет, что Накахара совершенно не в том состоянии, и пытается успокоить себя, потому что сознание так сильно нуждается в помощи, так сильно нуждается в убеждении, что все хорошо, что все под контролем, но теперь Чуя точно уверен — у него ничего не под контролем. — У вас все хорошо? — женщина, чье кофе было разлито и чья одежда оставалась в нетронутом напитком виде только из-за хоть какой-то, но оставшейся реакции Накахары, который успел вовремя кружку поймать и лишь стойку облить, с неуверенностью протягивает руку по направлению к Чуе, так и не решаясь до него дотронуться, одновременно с этим поглядывая вместе с ним в зал, догадавшись, кого может высматривать там сотрудник кафе. — Я...да, подождите, я сейчас... Чуя нервозно вертит головой то в сторону посетительницы, то в сторону зала, уже давно сменщика заметив, но никак не может его позвать — получается лишь смотреть в его спину или профиль, словно в голове все еще зреет неуверенность — или это такая форма стыда за свою беспомощность? — в том, стоит ли вообще помощи просить. Рыжая копна волос Мичизу вдруг становится черной точкой — Чуя вдруг совершенно все начинает черными точками видеть, отчего непроизвольно жмурится и трет глаза руками, чтобы это прошло. И так слабые ноги окончательно подкашиваются, заставляя заторможено схватиться за влажную стойку, и рука ожидаемо скользит, и Чуя уже не слышит, не понимает и думать об этом не хочет, он ли Тачихару позвал или та дама, чувствует только как вокруг зарождается тихая паника, а под ним — бездна.

***

— Я очень хочу спа-а-ать, — Ацуши нажимает на кнопку сохранения и устало падает головой на руку, лежащую на столе. Теплый котацу и трехчасовой сон полностью разморили Накаджиму, от вида которого даже Дазаю в какой-то момент спать захотелось, хотя с его-то сном и утренней ситуацией едва ли сонливость должна быть, но к моменту полной отключки хозяина квартиры и по совместительству никудышного писателя рефератов все уже было закончено: Дазай, разминающий затекшие ноги, уверяет, что брат точно завтра получит высший балл, сам Ацуши победно разваливается на столе, чувствуя себя страдальцем, пережившим столетнюю войну, а уставший Акутагава ходит вокруг них, собирая разбросанный мусор, и мягко спроваживает Осаму. Несмотря на общий усталый настрой, сам Дазай очень даже приятно доволен: правда просидел до вечера, как и хотел, и смог отдохнуть от суеты жизни, вдалбливая брату правила корректного написания реферата. Да, о Накахаре совсем не думать не получалось, но все же получилось как-то себя отгородить, отвлечь, сделать вид, словно не было и ничего. Хотя было ли вообще что-то? Его ли это дело вообще что-то за человека решать, пытаться навязать свою помощь и объяснить, что человек этот неправ? С чего Дазай вообще взял, что и правда хорошо знает Накахару и может вот так себя вести? Но нет, что-то определенно было тут странное и совершенно неуместное — это же Чуя! Что заставит его так себя вести, если не— «Таблетки. Он. Всегда. Пьет. Таблетки».