История апрельского самоубийства.

В голове разом вспыхивают все случаи, когда Чуя принимал при нем таблетки. Осаму уверен всегда был, что тот контролирует свои приемы, но в последнее время заметно стало, что подобное участилось уже до странных доз, ведь раньше Дазай не замечал это так остро! И само поведение Накахары стало чуть отличаться, с каждым разом становясь все более и более подозрительным — из бодрого, шуточно вспыльчивого парня он становится все сильнее и сильнее уставшим, витающим в облаках, по-настоящему агрессивным и чересчур тревожным даже для его диагноза. И Осаму ведь всегда знал, как выглядят люди с передозировками, даже несильные, даже начальные стадии видел четко, а зависимость от препаратов видел почти что выгравированной надписью на лбу, но как же мог пропустить это у Накахары? Подмечал ведь постоянно его странное поведение, странные поступки, а решил опомниться лишь в самый последний момент? Неужели настолько перестарался в весельчака играть и бесить без остановки, чтобы внимание обратили и запомнили, что самое важное пропустил мимо? Прощание с Ацуши и Рюноске выходит скомканное — стоит метнуть взгляд к часам и понять, что кафе закрывается через полтора часа, Осаму тараторит что-то про важные дела и сразу же выбегает в коридор, оставив свою обычную манеру засиживаться до последнего у брата на следующий раз. В метро к этому моменту уже начинается давка и приходится вызывать такси, что на радость Дазая подняло свою цену, но едва ли это волнует его сейчас. И пока за окном мелькают дома, другие машины и магазинчики, освещаемые золотыми лучами солнца, Осаму пытается придумать, для чего именно сейчас едет вновь донимать Чую. Не может же завалиться в кафе и сказать свои предположения о том, что тот, кажется, слишком таблетками увлекся и такими темпами попадет в сырую могилку, потому что Дазай давно понял, что Накахара за любое влезание в его жизнь готов тебя послать далеко и подальше — это если настроение хорошее, или совершенно из жизни вычеркнуть, а такое Осаму допустить никак не может. Решив пойти от простого, Дазай с нервным выдохом вылезает из такси и направляется к двери кафе, держа в руке наготове чужие ключи, чтобы его не вышвырнули сразу, как только увидят на пороге. Кажется, первый раз такое, когда Дазай не знает, о чем поговорить с человеком и как вообще начать говорить, и стоит ли вообще так-то начинать, но все эти мысли сразу отходят на второй план, когда в кафе никакого рыжего пламя обнаружить не удается. Точнее есть одно рыжее пламя, но совершенно не то, что искал изначально — рыжеволосый сменщик Накахары со стеклянными глазами нервно вытирает и без того чистую барную стойку, совершенно не обращая внимания на подходящего клиента в виде Осаму. — Тачихара-кун! — Дазай почти что подплывает к стойке, настолько неожиданным для Мичизу его появление. — Тачихара-кун, а вы не могли бы позвать Накахару-куна? — А вы ему...? — Тачихара испуганно переводит взгляд на подошедшего, что еще сильнее волнение пробуждает внутри Дазая. — Самый близкий в мире друг, принес ему ключи отдать, — Дазай широко улыбается и машет перед чужим носом звенящими друг об друга ключами. — За ним недавно скорая приезжала, так что... — Как давно? — Осаму резким движением прячет чужие ключи в карман, не переставая смотреть вмиг посерьезневшим взором, не источающим ни грамма недавней шутливости, на и без того растерянного, явно в таких ситуациях никогда не бывавшего, Тачихару. — Час назад, где-то... — Ты связывался с кем-то из его родных или друзей? — Мы никогда не общались настолько близко, чтобы иметь конта— — То есть ты просто отправил его в больницу одного? Мичизу растерянно начинает хлопать глазами, пытаясь понять, стоит ему извиниться или начать отстаивать свою правоту — все, что получается из себя выдавить, это название больницы, после получения которого Дазай, ни сказав ни слова, быстрым шагом направляется к выходу, вызывая заново такси на адрес места работы отца Накахары, потому что рваться в неизвестную больницу, не предупредив родителей небезразличного тебе человека, считает полнейшим предательством и эгоизмом, как бы ни хотелось побыстрее узнать о состоянии Чуи. — Вы даже не спросите, что случилось?! — вдогонку кричит опомнившийся Тачихара. — Я и так прекрасно знаю. Отчего-то Дазай не думает ни о состоянии Накахары, ни о том, в сознании ли сейчас он, в реанимации находится или в обычной палате, или вообще домой уже успели отправить, потому что заранее по опыту своему знает ответы на все эти вопросы, отчего думать об этом совершенно не хочется — абстрагироваться и сделать вид, словно ничего не было, получается скомкано и тяжеловато, но все же получается, чем Осаму активно пользуется впредь до прибытия к воротам медицинского центра при университете. Завидев знакомые ступени к дверям, вспоминается, как еще совсем недавно стоял там, запоминая в голове вид зажигалки Накахары с наклейками, и задавал такой мучающий вопрос, что, кажется, в последний раз вот так видятся случайно в жизни, а теперь бежит по ним, надеясь, что сможет еще не раз увидеть раздражение в глазах цвета ясного неба, вызванное его же, Дазаем, словами. — Где находится кабинет Мори Огая? — без особого вежливого тона спрашивает Осаму у женщины за стойкой регистрации. — Добрый вечер! Назовите, пожалуйста, свое имя, я проверю наличие записи, — Дазай признателен, что его не послали с таким вот невежеством, но недовольство работницы замечается даже за улыбкой и спокойным тоном. — Это по поводу его сына, — Осаму делает акцент на последнем слове и выразительно смотрит, склоняя голову. — Очень срочно. Женщина с неуверенностью смотрит то на парня, то на сидящих рядом коллег, но, заметив кивок одной из них, вновь осмотрев Дазая с головы до ног, звонит в кабинет Мори и диктует трехзначное число начавшему терять и так с трудом сдерживаемое терпение Осаму, услышав которое, Дазай резко разворачивается и скрывается за поворотом, оставляя взволнованную работницу регистратуры в тишине. Подходя к кабинету, не переходя на бег, но идя так быстро, что болят не только ноги, но и задыхаться уже начинает, Осаму замечает выходящего отца Накахары из кабинета, что что-то говорит находящемуся внутри человеку, после чего поправляет выбившиеся пряди и спешит навстречу парню. — Дазай, — Мори кивает в знак приветствия, выжидающе смотря, но не показывая свое беспокойство, — думается, он перестает соблюдать медицинский этикет лишь во сне. Осаму медлит — да, угрожал по телефону Чуе рассказать его отцу о том, что с ним творится, и в сложившейся ситуации это кажется до очевидного самым логичным и непременно правильным, хотя и чувство омерзительное — выдавать чужие тайны такого содержания всегда не хочется, зная это на себе, однако настойчивый взгляд Мори заставляет выпалить правду с дополнением в виде названия больницы, куда могли Чую увезти, и Дазай думает, что, стоя с его отцом и по совместительству главным врачом больницы, станет чуть легче и проще, но именно после этой встречи начинает скапливаться паника внутри. Ситуация становится все реальнее, осознание всей проблемы с ее долгим накопительным эффектом начинает, наконец, пробиваться через защитную стену в голове Дазая, а то, с каким серьезным лицом начинает суетиться и командовать Огай, фактически заколачивает крышку гроба. Следуя за Мори до его машины, — совершенно пропускает момент, как врач назначает себе отгул по внезапным домашним обстоятельствам, — слушая гнетущую, почти что с ума сводящую тишину в автомобиле и едва поспевая за мужчиной в коридорах неизвестной больницы, Дазай напрочь теряет счет времени и смысл происходящего. Порой настолько в себя уходит, что даже забывает, из-за чего переживает вообще — настолько мозг привык блокировать опасные, убивающие психику тревогой события, однако часть сознания никак не дает до конца поставить заслон от мыслей по поводу Накахары, из-за чего Осаму все равно находится в постоянном страхе, даже когда в своих размышлениях уносится куда-то далеко-далеко от реальности, делая вид, будто едет куда угодно, но не в место, где Чуя может находиться в бессознательном состоянии из-за своих глупых поступков и такого безответственного отношения к жизни. И Дазаю даже не стыдно так наговаривать на Накахару — Осаму относится к своей жизни, как к игрушке, потому что ему не обидно ее потерять, но Чуя совершенно как человек, желающий оборвать жизнь, не выглядит, так почему ведет себя так, словно его существование ничего не значит? Дазай приходит в себя только в тот момент, когда видит яркие вспышки и чувствует боль в закрытых глазах, которые до ненормальности сжимают руки. Не слышит даже, как его несколько секунд зовет Мори, который, в свою очередь, видит, что свои действия Осаму не контролирует, но тормошить или хлопать в ладоши над ухом не собирается — терпеливо дожидается, пока парень сам почувствует дискомфорт от своих действий, а там и сознание в строй вернется, чтобы услышать чужой голос. — Он в обычной палате, — изрекает Огай, видя все еще затуманенный взгляд, но уже готового обрабатывать информацию Дазая. — Если бы он намеренно наглотался таблеток, последствия были бы хуже, но так как это был накопительный эффект вкупе с алкоголем и между приемами таблеток, хоть и в повышенном количестве, были перерывы, Чуя просто упал в обморок и пришел в себя еще по приезде в больницу, так что после сдачи анализов и капельниц уже завтра утром его отпустят домой. — Мы можем зайти к нему? — единственное, что может выдавить из себя Дазай, что буквально прирос к месту, не смея даже пошевелиться после слов Огая, словно от его лишних телодвижений сказанное вдруг перестанет являться правдой и Осаму все испортит. — Моя жена скоро приедет, — Мори вскидывает руку, смотря на наручные часы, — так что я подожду ее, а ты иди к нему. — Вы уверены...? — Ступай, — мужчина слегка, едва заметно, — но Дазай замечает и это его по-настоящему удивляет, — улыбается, кивая в поддержку своих слов. — Зная своего сына, сейчас ты нужен ему больше, чем я. — Вы ведь меня не знаете, вдруг я маньяк, — несмотря на все желание бежать к Накахаре еще после слов Тачихары о случившемся, Дазай и правда готов потратить время на доказывание того, что это Мори тот, кто должен сейчас быть в палате Чуи, но никак не странный забинтованный парень, которого Огай видит второй раз в жизни! — Палата двести тридцать девять, — Мори, в свою очередь, никак не реагирует на выпады Дазая, ведя себя так, словно говорит с ребенком, и садится в кресло недалеко от стойки регистратуры, начиная что-то печатать в телефоне. — Беги, пока я не передумал. Желание доказывать неправильность такого решения у Осаму вдруг сразу отпадает — отчего-то воспринимает сказанные отцом Накахары слова напрямую, начиная и правда бежать по лестнице и коридорам до названой палаты, словно Чуя может испариться из нее, если не прибежать через полторы секунды. Но Чуя не испаряется — запыхавшийся Дазай прекрасно видит огненные кудри, раскиданные по подушке через стеклянную дверь. Накахара не спит, хотя выглядит до жути сонным и истощенным — совершенно не мило сонным, как выглядел совсем недавно в квартире Осаму. Смотря в потолок, Чуя не видит стоящую фигуру за стеклом, но быстро поворачивает голову в ее сторону, слыша открывание двери. — ...Дазай? — Чуя говорит запоздало не только от удивления, — у него все еще мутит голову, все кружится вокруг, а в глазах расфокус, отчего поначалу пытается понять, это и правда Осаму стоит в дверях или его мозг сам дорисовал парня там вместо медсестры, хотя едва ли такие высокие медсестры есть в этой больнице, но всякое ведь бывает, — не то от попытки понять, сон это или и правда реальность. Осаму ничего не говорит — смотрит с полным облегчением на уставшего, но вполне себе живого Накахару, жизни которого ничего не угрожает; смотрит с улыбкой не только на губах, но и в сияющих от вдруг наполнившихся спокойствием глазах, и Чуя уже отчетливее видит знакомую фигуру в проеме палаты, даже видит его играющие на лице эмоции, когда те внезапно пропадают, словно Дазай наконец опомнился, и радость сменяется бурей из обеспокоенного гнева и острыми глазами, что готовы прямо сейчас пронзить Накахару тысячу раз, не успев и слова сказать. — Ты такой идиот, у меня впервые нет слов, учитывая мой богатый словарный запас, — Дазай резким движением закрывает за собой дверь и уверенно движется в сторону застывшего Накахары. — Ты серьезно границ дозволенного не видишь, Чуя? — Ого, а мне что, снова пять лет и у меня есть границы дозволенного? — Чуя удивленно вскидывает брови, почти что на автоматизме, когда в поле зрения появляется Дазай, укладывая руки на груди. — Я уверен, что в пять лет ты был гораздо умнее, чем сейчас, — Осаму притягивает недалеко стоящий стул ближе к койке, садится на него и тут же кривится, чувствуя, как неудобная спинка впивается в его позвоночник. — И часто у тебя такое случается? — Первый раз, — Чуя смотрит с прищуром, словно пытаясь доказать, что никак у Дазая не получится найти слабое место, не получится задеть и выставить виноватым еще сильнее, нежели уже есть на данный момент. — И не надо такой вид делать, будто я вру! — А ты не врешь? — Да с хуя ли мне врать тебе, долбоеб? — Не пытайся делать вид, словно никогда так не делал, учитывая место, где мы сейчас находимся. Чуя злится — притворяется злым, если точнее. Притворяется, потому что в глубине души прекрасно понимает, что Дазай прав был еще утром, вычитывая нотации по телефону, и даже сейчас, чувствуя уколы по самооценке, когда приходится выслушивать чужие пылкие речи, все равно понимает, что Дазай по-прежнему прав, а оттого по-настоящему злиться никак не получается, как бы не хотелось. В какой-то момент, где-то глубоко-глубоко внутри, чувствуется стыд и неловкость перед сидящем напротив человеком, а затем перед Тачихарой, которого наверняка напугал, перед посетителями и перед самим собой. И как бы не пытался Чуя вернуть свою гордыню и привычно отвернуться от проблем, словно ничего не произошло и он правда держит все под контролем, — спрятанные в глубине сознания чувства с каждой секундой становятся все реальнее, прятать их уже не получается, обесценивать тоже, и слова: «Я держу все под контролем» уже окончательно перестают быть правдой для Накахары, и это пугает до тошноты. — Эй, как ты себя чувствуешь? — Дазай невесомо толкает кулаком по согнутой в колене ноге Накахары, заметив, как парень вновь полез куда-то вглубь себя и потерялся там, забыв путь назад. — Честно? Хочу, чтобы меня добили, — Чуя слегка улыбается и устало выдыхает, потирая глаза. Несмотря на попытки выглядеть относительно в сознании, Дазай замечает, что голос у Чуи слабый, с каждым морганием глаза с трудом открываются вновь и даже дышится ему тяжело, отчего старается говорить меньше и быстрее, будто так мозг подумает, что дыхание не задерживал и отдышка не усилится. Дазай забавно фыркает на последние слова Чуи, но боле диалог не поддерживает. Несомненно, Осаму по-прежнему не растерял беспокойные мысли по поводу состояния Накахары, но тревога внезапно спала, когда своими глазами удалось заметить живого и невредимого парня, и Дазай решает насладиться последними свободными минутами, — пока его не выгнали родители Чуи или сам Чуя, — высматривая каждый завивающийся огненный локон на белоснежных подушках, держа контроль над желанием дотронуться до побледневшей, но все еще не менее прекрасной и притягивающей все внимание бархатной на вид коже, что сейчас кажется скорее мраморной, но это лишь сильнее приковывает внимание. Дазай старается как можно точнее, во всех мелких деталях запомнить такого тихого, совершенно для Осаму неизвестного другого Чую — Чую по-домашнему улыбающегося, уязвимого, но не боящегося Дазаю эту уязвимость показать, словно от этого доверяющего. Чую, что дал разрешение Дазаю увидеть его таким, быть рядом и действовать на нервы, не боясь последствий. И Дазай готов умереть, если понадобится не дышать и не двигаться для того, чтобы как можно дольше видеть Накахару таким. — Как ты догадался? — за несколько минут в тишине — или уже вечность по подсчетам прошла? — голос сильно охрип, отчего Чуе приходится прокашливаться, хмурясь. Несмотря на севший голос, вопрос точно услышать можно было, но Накахаре кажется, что тот не ответит, — вид слишком уж задумчивый поначалу, словно не об этом даже думает, а сам с собой о чем-то, но Дазай вдруг улыбается одним уголком губ, опускает взгляд на скрещенные в замок руки, словно до конца додумав то, что сказать хотел, а затем поднимает глаза на Чую, и во всей его мимике, по всему диаметру карей радужки виднеется что-то легкое, теплое, притягивающее, и Чуя теперь думает, что и остатки адекватности покинули его, потому что сейчас Осаму кажется ему очень родным и невероятно красивым в своей простоте. — В нашу первую встречу ты уже дал понять, что твоя агрессия — признак тревоги, а не злости, — Дазай закидывает ногу на ногу, совершенно игнорируя чужое фырканье. — Ты слишком часто выпадал из реальности, начинал тараторить, потому что надумал себе что-то и заранее затревожился, как тогда, с музыкой. У тебя плохой сон, а после случившегося приключения из-за меня ты настолько начал сходить с ума, — я имею ввиду от тревоги, не смотри так на меня! — что даже признался мне в диагнозе, словно бы проговаривание этого дало тебе спокойствие, но это оказалось не тем, что нужно было проговаривать, и ты начал падать дальше — больше курить, пить перед работой из-за моего вмешательства в твое сокровенное место, где ты позволял открыто себе тревожиться, а со мной делать этого не мог. Вместе с диагнозом ты, к слову, так же сказал и про таблетки, которые я приметил еще на первой встрече, — сначала, скорее по привычке, не придал им значение, но затем и правда стал замечать, что ты пьешь их словно все чаще и чаще. Поэтому, завидев тебя в еще более туманных и безразличных состояниях, я понял, что ты, вероятно, начал еще сильнее превышать дозы после поездки за мной в Токио. — С чего ты взял, что я сделал это из-за тебя? — впервые за начало монолога подает голос Чуя, но делает это неуверенно, совершенно не подготовлено, отчего Дазай даже на секунду не верит в очевидную попытку соврать. — Я понимал, что не я, в общем и целом, стал причиной твоей тревоги, — все же соглашается частично Осаму, — скорее я стал проводником, поэтому я и спросил, в каком возрасте ты начал курить, а курить просто так не начинают, особенно, когда дальше следует тревожное расстройство. И я не психолог, но я был в разных местах, в групповых терапиях даже, так что решил, что могу предположить и, как мы видим, оказался прав, — Дазай чуть склоняет голову вбок, замечая, что к середине рассказа Чуя перестал фыркать и закатывать глаза, — под конец вообще слишком серьезным стал, отчего Осаму даже прокрутил пару раз в голове мысль, что мог слишком переусердствовать, но терять было нечего и бежать некуда, и он самым своим спокойным голосом договаривает то, ради чего все начал: — Так расскажи же, что должно было такого случиться в четырнадцать лет, что тебя потянуло вниз от одной моей дурной выходки и ты оказался в больнице со случайной передозировкой? — В тринадцать, — Чуя произносит это, почти перебивая Осаму, но так тихо, что молчит еще с десяток секунд, пытаясь понять, услышали ли его, но Дазай услышал, и он удивлен, а Накахара сказал это, — черт, он правда это сейчас сказал? — самостоятельно выкатив себе приговор. — У меня был младший брат, — Чуя обрывает зрительный контакт, хмурясь и жалея, что вообще начал, что позволил себе начать, но Осаму словно бы насильно склоняет голову, заставляя вновь на него посмотреть, и Накахара почти тонет в его глазах, приказывающих успокоиться. И он успокаивается. — Недалеко от нашей школы находилась железная дорога. Там был удобный спуск и прекрасный вид, так что было совершенно нормально встретить там гуляющих подростков или парочек на свидании, да и много кто срезал там путь домой — почти все, на самом деле. Я любил гулять по ней, потому что я был подростком, хотел уединения и спокойствия, и все такое прочее, да и там хорошо читалось, так что я часто забирался на холм и читал французскую литературу, которую мне активно подсовывала мама, — он усмехается, мотнув головой, и Дазай понимает, что это единственный хороший момент рассказа, но не позволяет себе улыбаться — только кивает головой. — Младшеклассников в этом месте никогда не было — во-первых, многих забирали родители, а во-вторых, если все-таки дети туда пробирались, их гоняли ребята постарше ради безопасности. И мы всегда с братом ходили вместе, и я всегда позволял себе ходить с ним через железную дорогу лишь потому, что контролировал ситуацию, но в один день у меня была назначена встреча с одноклассниками для подготовки к тесту, так что я попросил брата дойти самостоятельно. Это был апрель. Дазай закусил губу, не отрываясь смотря в глаза напротив, чтобы хоть как-то следить за происходящим и осознать, когда нужно будет остановиться, потому что Чуя выглядит как человек, который хочет остановиться, который на грани, но продолжает, и Осаму дает ему продолжить новым кивком, понимая, что вот оно — то, что так нужно было проговорить Накахаре, и он проговаривает это, и Осаму почти не дышит, чтобы не спугнуть его. — Я пришел домой поздно и не знал, что...что что-то случилось, так что я был удивлен увидеть...ну, знаешь, толпу полицейских и рыдающую мать? Дазай прикусывает губу и хочет что-то сказать, но понимает, что слова совсем не вяжутся, понимает, что сделает только хуже. — Он был умным, он знал, что это опасно, но у него не все было гладко с ребятами в классе и, как выяснилось чуть позже, они взяли его на слабо, и он не хотел идти, но его подтолкнули к рельсам специально, когда вдалеке показался поезд, потому что это была их тупая игра — перебегать по рельсам, но они всегда успевали, а он упал и его нога застряла, и они просто убежали, а он смотрел, как поезд движется на него, пока я готовился к ебаному те— — Чуя, — Дазай перехватывает его руку в воздухе, сжимая в своих и стараясь не то успокоить, не то измерить пульс и позвать врачей, сам уже ничего не понимает. — Чуя, вина лежит на том, кто его толкнул и кто ему не помог. Ты отправил его домой. Ты его не толкал. — Ему было восемь, Дазай. — А тебе было тринадцать и это был не твой ребенок, и не ты толкнул его на рельсы. — Через две недели мне стукнуло четырнадцать. — Тебе почти стукнуло четырнадцать и это был по-прежнему не твой ребенок, и ты по-прежнему не толкал его на рельсы. Чуя не плачет, не злится на него и не пытается вырваться из хватки — Чуя смотрит мокрыми глазами, в которых, кроме злости на самого себя, лишь холодящая душу пустота. Чуя говорит не сквозь зубы, не делает долгих пауз и не сжимает чужие руки — Чуя говорит четко, быстро, иногда с надрывом, словно пытается в чем-то убедить, доказать. Он ни на миг не сжимает ладонь Осаму для самоуспокоения — весь его вид кричит о том, что он просит дать ему шанс рассказать свою ошибку и поплатиться за нее , и Дазай дает ему шанс рассказать, но он не смет позволить себе выступить палачом, которого так жаждет увидеть в нем Накахара, потому что Дазай знает, что такое подростковая вина за чужую смерть, и Дазай лучше ребра ему переломает, чем скажет, что он правда виноват. — Чуя, — голос вдруг совершенно пропадает и Дазаю приходится прочистить горло. — Что было дальше? Накахара усмехается и мотает головой своим мыслям, закрывая глаза, словно правда до жути надеялся на то, что вынесут приговор и скажут, что мысли по поводу себя были совершенно точно оправданы, но вот Осаму продолжает, и Чуя хотел бы послать его, но не может отрицать вдруг появившееся в груди облегчение, что вытолкнуло тяжелый ком вины, хоть и ненадолго. — У меня появился ужасный страх к поездам, и я постоянно прогуливал школу, потому что не мог даже идти рядом с ней, да и все в школе смотрели на меня, как на экспонат. — И вы переехали, — Дазай вспоминает эту часть подростковой жизни Накахары из-за недавнего разговора про его маму и французский, и теперь тот милый вечер приобретает удушающие темные нотки, и Дазай почти что жалеет, что тогда все же поехал с Чуей домой. — И мы переехали, — повторяет за ним Накахара с легким кивком. — Знаешь, я часто рисовал что-то, но никогда не занимался этим всерьез, потому что этим всегда горел брат и я...будто бы не смел забирать у него это, понимаешь? Дазай коротко кивает, не сводя глаз с лица напротив. С каждой новой встречей, с каждым новым словом, слетающим с уст Накахары, Осаму постепенно открывает запечатанную книгу его жизни, и с каждым разом он теряет уверенность в том, что это знакомство не изменит его жизнь и представление о ней. — Но к пятнадцати годам, когда я активно сходил с ума из-за кошмаров и панических атак, и после диагноза посттравматического расстройства, я... Я вдруг понял, что единственное, что меня все еще может связывать с братом, это рисование, и я полностью отдал себя этому, что давалось поначалу новыми паническими атаками от одного вида красок или карандашей. — Вот почему тебе поставили генерализованное тревожное расстройство? — Да, — Чуя кивает и опускает взгляд на одеяло, — так что, отвечая на твой вопрос, именно с того времени я начал жить с навязчивыми мыслями о смерти каждого, кого я знаю, а потом тревога в принципе на все аспекты жизни наложилась. Чуя замолкает, прикусывая нижнюю губу изнутри. — Так что, когда я пропал, ты подумал, что это твоя вина, как случилось в другом апреле много лет назад? — Это слишком глупо звучит? — Учитывая то, что мой школьный парень умер в апреле, а затем в апреле, но почти через десять лет я потерял последнюю частичку прошлого, что вела к нему, и встретил в этот же день тебя, возможно, это знак. — Знак того, что судьба решила меня свести с тобой? Ну и ужас, — цокает сквозь легкую улыбку, вытирая красные глаза. Дазай смеется, но быстро меркнет и проваливается в секундные размышления, смотря куда-то сквозь плечо Накахары, кровать и палату, куда-то далеко-далеко в пустоту, переваривая одновременно историю Чуи, само осознание, что Чуя такую историю ему доверил, и шок от переплетения одного и того же месяца сквозь разные года, судьбы и жизни. — Мне очень жаль, Чуя. Ты не должен был пережить подобное. — Знаю, — парень кивает, потонув в чужих карих глазах, что заставляют вновь погрузиться в сознание и обдумывать произошедшее. — Никто не должен переживать подобное. Чуя хочет сказать что-то еще, но застывает, смотря за спину Дазая, да и сам Дазай вдруг слышит шорох позади себя, невольно напрягаясь. — Ох, лисенок, — Осаму оборачивается, видя обходящую с другой стороны кровать женщину, и, черт возьми, она просто копия Чуи, и это прозвище из ее уст так мягко и уместно вливается в тишину, словно это именно то, что должна была услышать эта палата, и это так подходит Накахаре, что с таким трепетом принимает объятия матери, что Дазай почти что насильно себя заставляет запомнить и желает впредь только так Чую и называть, хотя знает ведь, что не позволят. — Все хорошо? Как ты себя чувствуешь? — Я...не думал, что вы оба придете, — Накахара сначала кивает на вопросы матери, а затем удивленно переводит взгляд на стоящего позади Дазая отца, что сначала тепло улыбается сыну, а затем, с доброй, какой-то таинственной для Чуи усмешкой смотрит на Осаму со спины и равняется с ним. — Я вообще не думал, что вы придете, откуда вы узнали? — Не думал, что твой «не друг» тоже здесь. Мори улыбается, смотря на трех повернувшихся разом людей: женщина вдруг обращает внимание на еще одного человека в палате, оценивая взглядом таким, словно уже все про Осаму знает, Чуя явно смущен и недоволен от такой его фразы, а Дазай с победной ухмылкой поворачивается на Накахару, всем своим видом говоря, мол, смотри, даже твой отец на моей стороне, и это рыжее чудо в больничной сорочке почти показывает ему средний палец, но сдерживает свои порывы, в итоге просто фыркая, пока его мать не перестает таинственно улыбаться, смотря на Осаму, и ее прищуренные глазки полностью выстраивают в голове Дазая образ хитрой лисы, и теперь сходство матери и сына еще сильнее укрепляются в его голове. — Я много слышала о вас... — Дазай Осаму, — парень медленно кивает ей, даря свою самую обворожительную улыбку, и Чуя почти что готов кинуть в него свою подушку за это. — Накахара Кое, — женщина со всей своей утонченностью и благородством кивает в ответ, и Дазай клянется, что точно увидел в ее глазах танцующего дьявола. — Он уже уходит, — наконец подает Чуя голос, смотря на Дазая почти что уверенно, но Осаму видит его мягкое, едва-едва заметное извинение в глазах, и почти что умиляется этому желанию побыть с родителями, словно внезапно стал пятилетним мальчиком, когда увидел их позади Дазая, и Дазай понимает это и уже почти что разворачивается к выходу, но его окликают: — Дазай-кун, — Мори смотрит на него, складывая руку на чужое плечо, — может, придете как-нибудь на ужин к нам? — Мама! — Чуя возмущенно смотрит на отца, зная, что ему-то ничего толком не возразишь, а вот Кое может надавить, но когда видит ее довольное лицо, совсем из себя выходит. — Эй, вы в курсе чей это друг вообще? — О, так ты признаешь вашу дружбу? — ПАПА. — Я обязательно приду к вам, спасибо за приглашение! — Дазай не перестает одновременно обворожительно улыбаться родителям Накахары и при этом скрывать в этой улыбке коварство и победу для Чуи, что и правда, кажется, готов вот-вот его убить на месте. — Что ж, засим спешу откланяться, доброй ночи! Осаму украдкой смотрит на Чую, едва заметно кивая ему и вновь отдавая часть своей улыбки только ему, какую-то особенную ее часть, и Накахара разгадывает посыл, заостряя свой взгляд на парне, и Дазай спешит поскорее уйти, вдоволь насмотревшись в голубые, улыбающиеся ему, глаза. Петляя легкой походкой по полупустым, давно сонным коридорам больницы, Дазай вдруг понимает, что, несмотря на услышанное откровение от Накахары, определенно вызвавшее внутри противоречивые чувства, впервые идет с таким приятным спокойствием по зданию, где пахнет лекарствами, стерильностью и половиной его жизни, проведенной в подобных местах. Дазай вдруг понимает, что впервые за долгое время его ждет спокойный сон.