История апрельского самоубийства.

Нацумэ удивлен, не показывает этого, но он очень удивлен прибывшему клиенту. Дазай нехотя открывает дверь, перед этим сверившись со временем. Он не стучится, к нему не нужно выходить в коридор и вызывать — он помнит четкое, никогда не меняющееся время. Не здоровается до тех пор, пока не обведет уныло-безразличным взглядом выполненный из светлого дерева кабинет частной больницы и не сядет в кресло напротив, смотря не на психотерапевта, а в сторону — сначала на длинный шкаф, заваленный книгами с разноцветными корешками, в окно, затем на неизвестное ему, но так и стоящее здесь несколько лет растение рядом с креслом напротив, на небольшой столик с раньше такой ненавистной ему лампой, а в конце на небольшую фигурку спящего рыже-коричнево-белого кота на том же самом столике и только после этого обыденного ритуала, который был заучен еще много-много лет назад, Осаму поднимает взгляд на своего лечащего врача, подмечая новые седые пряди. — Добрый день, Дазай. Я очень рад видеть тебя снова, — Нацумэ называет его строго по фамилии, но обращается на «Ты», профессионально улыбаясь. Делает все точно так же, как много лет назад, когда впервые пришедший подросток сразу обозначил свои правила. — Вы знаете — я пришел не по своей воле, — Дазай говорит с упреком, вроде как пытаясь казаться недовольным, но на деле единственное, что действительно прослеживается, и Осаму не пытается это скрывать, это усталость. — Это вновь был Ацуши? — мужчина собирается начинать записывать что-то в блокнот, но ручка так и остается в воздухе. — Нет, но да. И Ацуши, и отец, и Анго, и...новый человек и события в жизни. Все, в общем-то, — Дазай выдыхает и проводит ладонями по коленям, вспоминая о том, как это тяжело каждый раз — сидеть вот здесь. Нацумэ смотрит внимательно, но не давит. Осаму говорит это достаточно спокойно — спокойнее, чем пару лет назад во время рассказа об Анго и Одасаку, — но мужчина чувствует напряжение и легкую тревогу, исходящую от парня. Но он не давит. — Как ты чувствуешь себя последние пару месяцев? — Вы будете радоваться. — Думаешь? — Четыре с половиной процента из десяти, — Дазай морщится. В прошлый сеанс больше полугода назад было два процента из десяти, где один процент — очень плохо, а десять — очень хорошо. — Правда, я вновь забросил таблетки, но последние пару дней опять начал их пить. — Это очень хорошо, — Нацумэ кивает и впервые записывает что-то в блокнот. — Ты сам к этому пришел или этому кто-то поспособствовал? Дазай думает с минуту, после чего неопределенно качает головой, и Нацумэ знает, как долго нужно ему на раскачку, поэтому уходит немного в другое русло: — Ты говорил, у тебя появился новый человек в твоей жизни? Хочешь рассказать о нем? Нацумэ замечает почти такой же взгляд, как при рассказе о университетских друзьях несколько лет назад, однако теперь Осаму словно бы стал еще более скованный во время подобных событий, хотя чрезмерно тщательно старается это скрыть. Новая пометка появляется на белых листах блокнота. — В начале апреля я...кхм, увидел в метро парня, поэтому решил подойти и познакомиться. Нацумэ кивает, но знает, что за этими скомканным предложением, попытке спрятать суетящиеся глаза и нервной смене позы скрывается слишком много. — А что было перед этим? Осаму молчит с десяток секунд, ему сложно. И, быть может, даже страшно, потому что это та тема, которую они прорабатывают каждый раз, но Дазай каждый раз срывается и больше не появляется на сеансах. — После нашей последней встречи я...пару раз срывался. — Ты причинял себе вред или пытался убить? — Первое почти на постоянной основе, а второе... Видимо, я совсем потерял контроль, потому что... — Что произошло, Дазай? — Нацумэ говорит мягко, но требовательно, с легким нажимом, так, что увернуться от вопроса не получится, парень знает. — В марте я пытался убить себя два раза, в этом месяце — четыре. Последний произошел седьмого апреля. Я пытался утопиться, — Дазай откашливается, но успевает дополнить перед тем, как психотерапевт начнет записывать в блокнот, — но я сам принял решение не доделывать до конца и выбрался на пристань. Нацумэ поднимает взгляд и мягко улыбается, незаметно откладывая ручку на раскрытый блокнот, лежащий на коленях. — Почему ты принял это решение? Дазай молчит. Кусает нижнюю губу, смотрит в пол, стискивает пальцы на коленях и выглядит слишком уязвленным сейчас, а в то же время так, словно ничего и не произошло такого особенного — прекрасная способность, думается Нацумэ, с точки зрения общения с людьми, но такая чертовски пагубная для нервной системы и морального состояния. — Фотография, она... — Что произошло с фотографией? — ...Мой бумажник с фотографией выпал из кармана, а когда я понял это...я держался за бортик и не мог его найти, там вода до ужаса мутная и я...я... — Что ты чувствовал? — В момент, когда последнее воспоминание ускользнуло от меня? — Дазай усмехается. — Я был напуган как ребенок. — И ты решил выжить, чтобы найти фотографию или—? — Чтобы отпустить его, да. Оба молчат, Нацумэ кивает и долго что-то пишет, но Дазай даже не смотрит на него — смотрит на отчего-то всегда успокаивающего игрушечного кота на столике. — Что ты сделал, когда выбрался на сушу? — Я...смотрел в небо и пытался отдышаться. Возможно, у меня началась паническая атака, я не помню, но я хотел бы поговорить...об этом на следующем сеансе. Нацумэ кивает и улыбается, успокаивая парня одним своим видом, и Осаму может отрицать это хоть до конца своих дней, но они оба знают, что Дазай правда успокаивается от разговоров со своим психотерапевтом и он единственный, кто знает полностью все просто потому, что Дазай смог довериться. — Хорошо, — мужчина кивает и поднимает взгляд на чуть расслабившегося парня. — Итак, после этого случая ты пошел в метро, где встретил парня. Чем он тебя зацепил? Они оба знают, что Дазай никогда не заводит разговор о людях просто так — уж тем более не знакомится с каждым встречным. — Он громко кричал и материл своего сменщика по работе. Как я понял из разговора чуть позже, кошка сменщика рожала, из-за чего Чуе пришлось ехать в свой выходной на работу. Нам нужно было на один поезд, поэтому я и подошел к нему. — О чем вы говорили с Чуей? — Эм, — первый раз, когда Осаму забывается, отводит взгляд и по-глупому задумчиво улыбается, услышав имя нового знакомого из чужих уст. — Он сказал, что я местный психически больной бомж, а потом я его провоцировал и совершенно случайно через несколько часов узнал, что он работает в кофейне недалеко от меня. — Как Чуя вел себя по отношению к тебе? — Нацумэ замечает реакцию парня — первый раз такую у него видит. — Он был раздражен, материл меня и всячески пытался сделать так, чтобы я от него отстал, но при этом он... Он словно точная моя копия, только с яркой защитной маской ненависти и тревожностью. — В чем проявляется ваша схожесть? — Ему тяжело довериться кому-то, он совершенно не имеет понятия о том, что чувствуют люди по отношению к нему, постоянно смотрит с подвохом и надумывает себе невесть что. Постоянно... — к концу голос Осаму становится все более и более грустным, но не с ноткой сочувствия, а с ноткой горького понимания и осознания. — ...Постоянно словно бы сомневается в том, что нужен человеку. — Прошло не так много времени с момента вашего знакомства, — Нацумэ как бы в подтверждение своих слов смотрит на настенный календарик, — однако ты знаешь о нем уже достаточно. Вы быстро сблизились? — Он сильно меня зацепил, а я ведь человек ужасно прилипчивый, а Чуя только делал каждый раз вид, что я его раздражаю, а еще наши встречи совершенно случайно переплетались в огромном городе, а потом я поехал по совету отца на кладбище к Тэцуо и Чуя перебудил всех людей из моего окружения, потому что я позвонил ему ночью и он испугался, и он приехал ко мне вместе с Анго рано утром в библиотеку к тетушке Кото, а потом остался на целый день у меня спать, а он ведь почти не спит, как и я, а ночью мы гуляли, а на следующий день я в очередной раз поехал к нему на работу и остался на ночь у него, а потом он оставил меня одного в квартире, а он так не мог просто физически сделать, у него гтр и недоверие ко всем людям, а всего две недели прошло со знакомства, и его положили в больницу из-за передозировки антидепрессантов случайной, и недавно я— — Дазай, — Нацумэ говорит низко, не громко и не требовательно, но Осаму тут же замолкает, смотря в глаза напротив с выражением в своих таким, словно бы говорящем: «Все ужасно запущено, да?». — Дазай, давай пойдем по порядку.

***

Ужасно, как же ужасно долго тянулись ночь и утро! Дазай, конечно, спал, — редкость и очень приятная, на самом деле, — но постоянно во сне мерещилось, что уже утро, и вот он встает, и едет к Накахаре в больницу, а путь все не заканчивается и не заканчивается, а потом выясняется, что опоздал, Чуя давно не в больнице и даже не в городе, и вот Осаму опять куда-то несется, едет, идет все бесконечно, а потом просыпается среди ночи, и так по кругу. Серьезно, когда встал в восемь часов утра даже не поверил сначала, что наконец-то утро настало, решив больше не ложиться — точно с ума сойдет, если еще раз этот сон увидит, потому что уже к третьему такому пробуждению ночному казалось, что это уже не сон боле, а злорадствующая бесконечная петля страданий и вечных дорог. И, казалось бы, ужасная часть прошла, но утро еще хуже было! Оно тянулось так медленно, словно и не проходило вовсе ни на минуту, словно весь мир вдруг остановился и одна секунда длилась два часа — Дазай точно в сетях злорадствующей бесконечной петли. И когда в душ прохладный сходил, и когда кофе пил, вздрагивая и хмурясь каждый раз, стоило мокрым каплям с волос упасть за ворот футболки, и когда с Ацуши болтал, что получил удовлетворительный комментарий и оценку по их совместной работе, и когда решил от скуки смертной обратиться к своей домашней библиотеке в надежде найти еще непрочитанную книгу — впрочем, читал он быстро, так что это тоже едва ли сильно укорачивало время, потому что выписку Чуи задержали на один день и к моменту уже окончательного решения его из больницы выписать Дазай с ума начал сходить от предвкушения увидеть это чудо в более живом состоянии, чтобы нервы успокоить. А быть у Накахары, — технически, его никто не звал, но один милейший человек — отец Чуи — совершенно случайно узнал его телефон — нет, Дазай точно не сам попросил обменяться контактами, абсолютно и точно нет, — да сообщил время выписки того милого чуда с рыжими кудрями, — нужно в час дня, и Дазай так по-детски надеется, что все его дела сдвигают стрелку и уже давно часов двенадцать, но время по-прежнему раннее и Осаму почти что лезет на стену, так еще и объяснение нужно придумать, что он тут забыл, чтобы Чуя его не выпнул через полсекунды! Но, на самом деле, повод подоставать своим присутствием Чую у Дазая есть — ключи-то так и не отдал из-за этой идиотской поездки в больницу к одному не особенно умному человеку, которому таблетки доверять нельзя — Осаму решает пропустить мимо свою же мысль, что сам похуже будет. Найдя ключи Накахары в своем пальто и задумчиво поперебирав их пальцами, на секунду пролетает мысль, что, может быть, уговорить Чую оставить эти ключи, но думает, что вряд ли такой человек, как Чуя, отдаст ключи от своей квартиры такому человеку, как Дазай, спустя две недели знакомства — а, если так подумать, кто-то вообще так делает? Осаму обреченно вздыхает, кидает ключи на тумбочку в коридоре и идет на балкон кормить две копии его соседа — ушанок маленьких не хватает только на их головушки. Те то ли довольно пищат, то ли просто от природы своей не умолкают, но именно это заставляет Дазая подумать вдруг всерьез о том, что животные в доме и правда дело свое делают — крысы не совсем то, конечно, а для собаки у него сил нет, да и вообще терпеть их не может, к тому же есть уже у него одна рыжая и вечно орущая, а вот кошечку очень даже можно. С этой самой мыслью скорее бежит за телефоном и ищет контакт Ацуши, чтобы не передумать, потому что передумать он может, даже хочет, потому что едва ли ему сейчас хочется возиться с кем-то, но вдруг вспоминаются слова своего лечащего врача, несколько лет назад пытающегося уговорить его взять домой животное, потому что это «улучшает ментальное состояние» и все такое, из этого выходящее, и тут Дазая озаряет. И с этим озарением он мчится в больницу к парню с огненными кудрями.

***

Их сеанс давно уже превышает положенный час, а Нацумэ пропускает свой законный перерыв на обед — Дазай пересказывает все, что произошло с ним и Накахарой, а мужчина не смеет его остановить даже на полсекунды, лишь изредка задавая вопросы, но не уводя разговор в обычный анализ. Никогда не ходящего на приемы больше двух раз подряд в назначенное время Дазая всегда ужасно легко спугнуть, он словно является перышком, что улетает даже тогда, когда, казалось, ветер закончился и ничего боле не должно было его беспокоить, и Нацумэ решает позволить ему отобрать все свое время, быть может, даже перенести стоящих пациентов после него, и это уже перетекает во что-то личное и в непрофессионализм, но плевать Нацумэ на это хочет, потому что соврет, если скажет, что не знает этого юношу весомую часть его жизни, и не знает, что тому потребовалось сделать и пережить, чтобы решить вновь к нему прийти спустя почти два месяца, потому что знает, что его всегда ждут, потому что знает, что его время никогда не занимают вне зависимости от ситуаций. — Видно, что ты очень ценишь Чую, — наконец заговаривает мужчина после длительного монолога. — Но я вижу не только это. Ты боишься, — запыхавшийся после такого долгого рассказа Дазай, что выглядит не как человек, а как смесь настолько разных чувств, что кажется, будто и вовсе скоро взорвется, загнанно поднимает взгляд на лечащего врача. — Ты настолько боишься своего внезапного желания найти нового человека, новую любовь, чтобы отпустить Тэцуо, что одновременно стараешься и расположить в своей манере Чую к себе, и оттолкнуть своей настойчивостью. — Я...не пытаюсь оттолкнуть его, — Дазай сконфуженно протестует, сам не понимая, верит себе или нет. — Я даю ему фору убежать. Именно этот ответ и ждал Нацумэ. Фраза записывается в блокнот. — А для чего ты это делаешь? — Ну, все так делают? — Дазай пытается. Нацумэ смотрит выжидательно, несогласно, с легкой улыбкой — все еще не давит, но все еще настойчиво показывает, что избежать ответа в этом кабинете не получится. Даже у Дазая. — Я... — Осаму начинает злиться. — Я боюсь, что он бросит меня, как только я привыкну к нему настолько сильно, что смогу доверять так же, как...так же. — Так же, как...? — мужчина слегка наклоняется, рукой выводя мягкие движения, чтобы Осаму продолжал. Он ужасно не хочет продолжать. Он шумно выдыхает и откидывается на спинку кресла, поджимает губы и отводит взгляд, он думает о том, что вот опять они дошли до такой темы, которую обговаривать не хочется, — сам ведь в начале консультации попросил обойти это! — но вот опять все сводится к одному и тому же, и все, что хочется сделать, это сбежать и больше никогда не приходить. Не выждать месяц или полгода и вернуться из-за желания кого-то из близкого круга помочь или от самой невыносимости сидеть с этим в одиночку, а не приходить боле никогда. И, желательно, добить себя, чтобы вообще больше никуда никогда дойти было нельзя. — Так же, как и Тэцуо, — Осаму срывается. — Я не хочу добиваться внимания и любви, а потом чувствовать себя преданным, потому что... — он устало, с вырвавшейся обидой, выдыхает, откидывается назад и смотрит сквозь стену. — Потому что Тэцуо думал, что мои эмоции и чувства не настолько уж и сильные, что мне все равно будет, если меня растопчут и выкинут в ближайшую мусорку. А я не хочу, чтобы люди из раза в раз пользовались мной, когда я отдаю им всего себя, надеясь получить то же взамен, а не фальшивые моменты, чтобы уйти от меня, стоит мне привыкнуть. И я специально не раскрываюсь перед Чуей, я бешу его не только потому, что мне нравится его реакция, — я хочу посмотреть, как быстро он потеряет свое заинтересованное лицо и устанет от меня, потому что я окончательно сломаюсь, если это произойдет, как только я позволю себе расслабиться и не думать о том, что он кинет меня. Потому что я живой человек. — «Потому что я живой человек», — Нацумэ с задумчивостью повторяет за Осаму, кивая головой. — Очень хорошо, что ты начал так говорить. Я услышал от тебя подобное за столько лет только после появления Накахары в твоей жизни. И я думаю, это очень показательный момент, — Нацумэ улыбается по-доброму, с заботой. Дазай успокаивается. Всегда успокаивается от этой улыбки — точно так же улыбался всегда закрытый и хмурый отец, когда очень редко усаживал сына рядом и показывал, что хочет выслушать правду о его состоянии. И, как бы не старался отрицать это Осаму в разном возрасте, ему всегда необходима вот такая улыбка. — Исходя из того, что я услышал про Чую, — тихонько начинает мужчина, и Дазай знает этот тон — близится конец сеанса, — он сам сближаться боится. И, я думаю, что после такого твоего опыта, именно Чуя сможет поставить тебя на ноги. Ты должен попробовать, Дазай. Осаму мягко кивает, улыбаясь краями губ. — Поговорим через неделю про Тэцуо? — Нацумэ говорит тихо, с каким-то успокоением в голосе, чтобы не спугнуть Дазая. Парень шумно выдыхает, обдумывая что-то в голове. — У вас есть окно? — Послезавтра в... — Нацумэ звучит удивленно и называет первый попавшийся ближайший день просто, чтобы Дазай внезапно не передумал, начиная листать свою записную книжку, — в восемь вечера. — Вы разве не до семи работаете? — Дазай усмехается, но мужчина нисколько не смущается. — У каждого моего пациента есть возможность экстренного сеанса в любое время, а учитывая то, что ты впервые проявляешь инициативу, не сбегаешь и решаешь довести наше с тобой дело до конца, я обязан тебя хоть ночью взять. Дазай ничего не говорит, сидит с десяток секунд еще, слабо улыбаясь и обдумывая что-то свое, Нацумэ неизвестное, а затем бесшумно встает и без каких-либо слов — в его привычке, уже даже не замечается подобное — направляется к двери и открывает ее, вот только так и замирает в проходе. — Я тоже надеюсь, что Чуя поставит меня на ноги.

***

Дазай совершенно на такое не рассчитывал, — едва переступив порог больницы, тут же замечает у стойки регистрации Чую с рюкзаком, подписывающего бумаги о выписке. Выглядит не сонным, а ужасно уставшим, — учитывая нервотрепку, подаренную его организму, едва ли это удивляет, — волосы смешно топорщатся, глаза злые и тусклые, а кожа такая бледная, что напоминает мертвечину. Чуя вообще весь сейчас какой-то полумертвый, но очень быстро оживляется, стоит сквозь шумный коридор услышать протяжное: «Чуя-ку-у-ун~~!». — Ты...? Что ты тут делаешь? — Накахара выглядит настолько удивленным и взбодрившимся, словно Осаму не просто в поле зрения появился, а окатил его ледяной водой. — Забираю свою принцессу и везу домой! — Дазай раскидывает руки в объятиях и почти что сияет, а Чуя готов его убить за это. — Я тебе сейчас руки эти знаешь куда засуну? Не трогай меня, шизоидный, — Чуя отпихивает от себя парня и спешит пройти мимо, но его внезапно тянет назад. — Отдай мой рюкзак, ты, конченный идиот! Блять, Дазай! Осаму, стянувший секунду назад с чужого плеча рюкзак, несется сквозь недоуменную и осуждающую за подобные высказывания толпу и выбегает на улицу. Уверен, уверен на все сто процентов, что успеет еще вот так побегать, но Чуя нагоняет его и сбивает с ног пинком под коленки так быстро, что Дазай на мгновение теряется и не понимает, в каком пространстве находится. — Блять, почему НИ ОДНО утро за последнюю неделю без тебя не обходится? — Чуя вообще никакого внимания не обращает на театрально хныкающего — правда больно ведь! — Осаму, что потирает ударенную об асфальт голову и локоть, оттряхивая свой несчастный рюкзак и заодно ища в маленьком кармашке сигареты. — Чуя-кун, знаешь такое выражение: «Бьет — значит любит»? — Это ты настолько сильно головой ударился или мне нужно было посильнее тебя приложить, чтобы ты заткнулся? — Ты совсем меня не любишь! — Щас у меня в больницу назад войдешь с черепно-мозговой, ты меня услышал? Дазай верит. Верит и со всей своей серьезностью в примирительном жесте выставляет руки и охает, когда в них летит чужой рюкзак со словами «На, неси», поднимается и тихонько следует за Накахарой к так удачно тут расположившемуся поблизости метро. Сначала старается идти тихонько, словно его и вовсе тут нет, но, когда ему по привычке протягивают зажигалку с наклейкой, при виде которой Осаму всегда тает и чувствует себя ребенком, он подкуривает и Чуя цокает, потому что Дазай автоматически оживляется, словно его не хотели убить полминуты назад. — Прежде чем мы поедем, — Осаму изо всех сил старается не сильно радоваться внутри от осознания, насколько же быстро смирился Чуя с тем, что Дазай опять за ним домой увязался, — хочу спросить, не хочешь ли ты кое-куда со мной прокатиться? — С тобой? — Чуя со всем скептицизмом осматривает парня с ног до головы. — Нет. — Ну Чуя! Мне очень нужна твоя помощь! Накахара останавливается у входа в метро, затягивается и со всей своей недоверчивостью смотрит на Дазая. Серьезно, он опять его втянуть хочет во что-то, да еще и после больницы? А вдруг, если Чуя сейчас не поедет с ним, этот недоумок опять выкинет что-то, только вот его уже не найдет никто в Токио у милой старушки в закрытой библиотеке? Стоп, а с чего вдруг Чуя вообще так спокойно с ним идет, еще и рюкзак отдал, а вдруг он убежит сейчас с ним куда-то — он же на голову больной, что угодно сделает, лишь бы Накахара с ним подольше побыл! А вдруг... Рука по инерции тянется к кармашку, где обычно лежит пароксетин, но Чуя одергивает себя, сильно затягивается и кидает сигарету точно в мусорку. «К черту». — У тебя есть десять секунд, чтобы убедить меня. — Неужели Чуя-кун соизволит согла—! — Девять, — Чуя не шутит. — Я хочу завести кошку и хочу, чтобы ты узнал у Тачихары, можно ли купить у него котенка, если он еще не утопил их— Ай! — А я-то тебе зачем? Мог просто номер его попросить, — Чуя решает умолчать о том, что такому, как Дазай, запрещено животных заводить. — Я хочу, чтобы ты помог мне выбрать, — Дазай кряхтит, потирая ушибленный бок. Серьезно, скоро гематомы будут! — Это же тебе кот, а не мне, — Чуя раздраженно, как мамочка, что устала слушать крики ребенка и пошла выбирать ему конфеты, выдыхает и достает телефон, набирая номер сменщика. — А вдруг ты будешь играть с ней, а кошки, между прочим, помогают людям сблизиться и наладить контакт, и вот влюбишься ты в меня, будем жить вместе, а потом окажется, что тебе не нравится выбор кош— Дазай ловко проскальзывает мимо Чуи, что уже скопил все силы для удара ногой по чужому туловищу, и забегает в метро, хихикая и оборачиваясь на ходу на жуть какого злого Накахару, прожигающего убийственным взглядом Осаму и параллельно звонящего Тачихаре. После выяснения, что Мичизу отдал котят на продажу своей тетке, что жила не так уж и далеко от больницы, Чуя чуть успокаивается и более охотно соглашается помочь Дазаю — организм все еще дает слабину и таскаться много не хочется, но и сидеть одному в таком кислом состоянии не хочется, и Чуя убеждает себя в голове, что только из-за этого согласился пойти с Осаму, а не потому что это Осаму, и сам же себе верит. Дазай старается по дороге выпытать у Накахары, как тот себя чувствует вообще, но Чуя все еще сконфужен после своего слишком уязвленного состояния и откровения в больнице позапрошлым вечером, из-за чего теряется и уходит в какие-то скомканные и абстрактные ответы, не давая Осаму разводить эту тему дальше, а сам Осаму это прекрасно понимает, лишь попытаться хотел, но понимается прекрасно, что Чуя даже если и захочет, все равно так быстро никогда не сможет адаптироваться к человеку, и Дазай решает боле не давить. Потом и вовсе решает не трогать, когда Чуя привычно погружается в себя и на каком-то автомате доводит Дазая до нужного места, потому что Осаму и сам-то, на самом деле, в себя уходит — постоянно воспроизводится вчерашний разговор с психотерапевтом, и с каждой секундой, проведенной рядом с Чуей, Дазай лишь сильнее понимает, насколько сильно был прав Нацумэ. Осаму определенно стал более уверенным и начал осознавать — или не бояться осознавать? — заинтересованность Накахары в нем, но также прекрасно понимает, что с таким, как Чуя, тяжело будет доверие выстроить, не говоря уже о том, что Дазай сам точно такой же, и это почти что тупиковая ситуация, но Осаму, заранее понимая, что со всеми такими размышлениями к решению не придет, решает выдохнуть и отпустить все на самотек, завидев оживившегося Накахару и ухоженный частный домик с яркими вывесками о нахождении здесь кошачьего приюта. Их встречает до ужаса милейшая тетушка Мичизу, что сразу же ведет ребят к пристройке с клетками без всяких вопросов и рассказов, если опустить те, что были про самый удачный помет — как раз таки тот самый, рождение которого застал мокрый Дазай весь в тине и листьях, смотрящий на орущего Накахару про рожающую кошку, которую засадит в, очевидно, задницу Тачихары. Осаму на такие рассказы о прекрасных котятах от тетушки сменщика Чуи решает эту вот часть опустить. — Но, к сожалению, молодые люди, — женщина поправляет очки, привычно осматривая помещение, и оборачивается на парней, — я могу лишь зарегистрировать вас за выбранным котенком, чтобы его не забрал кто-то другой, но вы сможете забрать его домой только через два месяца, когда он достаточно подрастет. Дазай вдруг совершенно искренне расстраивается и с грустью осматривает помещение, но также быстро меняется в лице, услышав что-то от хозяйки приюта про возможность посещения выбранного котенка, и Чуя почти что уверен, что все-таки познакомился с ребенком, наблюдая за тем, как Осаму скачет за женщиной к клеткам с нужным пометом. И Чуя почти что уверен, что готов начать признавать то, что Дазай правда начинает становиться чем-то трепещущим и новым в его жизни. Потому что почти уверен, что эта глупая улыбка на его лице, что не насмешку показывает, а умиление скорее, не из-за самой ситуации появилась, а из-за того, что в этой ситуации оказался именно Дазай. Почти что уверен, что никогда бы умиления не вызвала эта же ситуация, но произойди она с Ширасэ или Юан в их первые недели знакомства, потому что они не он. Во время начала дружбы с ребятами Накахара чувствовал интерес, радость и неуместное веселье, что всегда появляется с новыми людьми, когда только-только узнаешь их, но все эти чувства ни разу, ни на одну секунду не переросли во что-то более глубокое, сокровенное и родное, что сразу же появилось с Дазаем. И, глядя на это выражение лица, Чуя уверен, что при выборе пойти покупать кота с Ширасэ, Юан или с Дазаем, он всегда пойдет с Осаму. И Чуя надеется, что однажды признается себе в чем-то большем. — Вот этот! Чуя-кун, посмотри на него! — Дазай оживленно тыкает по прутьям клетки, радостно переводя взгляд с одного рыжего кота — ужасно сонного и ничего не понимающего, на другого — побольше, в бордовой толстовке и опять ушедшего в себя, но точно такого же сонного и ничего не понимающего. Накахара совершенно точно игнорирует весь монолог Осаму об этом животном, подмечая только то, что у него у единственного белое пятнышко на макушке и это делает его ужасно забавным. Собаки, правда, в глазах Чуи в тысячу раз милее и прелестнее, но этот кот определенно будет красивым, когда подрастет. Может, если спустя два месяца будет часто заглядывать к Дазаю, то и вовсе полюбит этого котенка? От таких мыслей и дальних планов, включающих в себя Дазая, начинает кружиться голова. — Как назовете котенка? — интересуется тетушка Тачихары, подсчитывая отданные Осаму деньги. — Накахара Хару! — Что?! — Прелестное имя, молодой человек! — женщина хлопает в ладоши, заглушая крики Чуи. О, Дазай даже не будет смотреть на него сейчас — точно убьет ведь! — Что ж, заглядывайте к Хару-куну почаще, пока он не подрастет! — Обязательно будем заглядывать, да, Чуя-кун? — Осаму взъерошивает волосы Накахары на макушке и с трудом не начинает смеяться, наблюдая за чужими стараниями держать себя в руках и не распускать руки при посторонних — странно, почему на улице такое правило не работает у Чуи? — До свидания, — чересчур демонстративно громко выдает Чуя и незаметно пинает локтем Осаму в бок. Успев за несколько секунд пофотографировать котенка, пострадать у клетки и заверить, что обязательно навещать будет и не забудет про него, Дазай желает удачного дня владелице приюта и, поправив чужой рюкзак на плече, нагоняет Чую. — Серьезно? Накахара? — Чуя кривится, но не лезет с кулаками — это хорошо, потому что голова после удара об асфальт из-за чужого пинка все еще болит! — Сначала я хотел просто назвать твоей фамилией, — Дазай начинает ужасно серьезно распинаться, и Чуя почти что ударяет себя рукой по лбу с вопросом в голове, зачем вообще поинтересовался, потому что эти его монологи, если начинаются и если их не оборвать, могут длиться вечность, — но это звучало долго, да и я бы вас постоянно путал, так что— — А, то есть только по этой причине не назвал? — Мне нравится твоя фамилия, имею право! — Что? — Чуя чувствует, как мозг обманывает его, делая вид, что ничего не произошло, но он точно уверен, что почувствовал секундный спазм волнения в животе. — Так вот! Накахара звучит долго, поэтому я думал сократить до «Хара», а потом вспомнилось «Хару» и озарение накрыло меня, и я— — Боже, молчи. Просто помолчи.

***

Дазай решает сильно Чую не нагружать — прекрасно знает, как себя люди чувствуют после больниц, оттого и решает сразу же направиться к их общей станции метро, но отпускать Накахару совершенно не хочется. Ужасно не хочется, кажется, будто с каждым прожитым днем Осаму все сильнее и сильнее скатывается в эгоиста и собственника, но не может себя сдерживать и постоянно таскается рядом с Чуей, а Чуя и сам не против, и вот как с таким его отношением спокойно разлучаться с ним! И когда на телефон так вовремя приходит сообщение от Ацуши о том, что он с Акутагавой старшим пришли к нему домой после пар и ждут его, Дазай решает, что, если ему откажут — он правда отпустит парня домой. — Эй, Чуя-кун, — легкий толчок в бок и веселый голос, перебиваемый озвучиванием следующей станции метро, — не хочешь заглянуть ко мне? Там мой любимый братец и его ужасный парень, с которым я обещал тебя познакомить, потому что вы оба меня нена— — Если кофе мне сделаешь — зайду. Он соглашается. Чуя соглашается и Дазай почти с ума сходит от его спокойного тона. Интонация такая, словно такое вот приглашение со стороны Осаму нормой считается и оба заранее знают, что Накахара согласится, и Дазай почти начинает переживать, что тот опять таблеток перепил, но вспоминает, что весь день с ним и ни разу тот, кроме сигарет, ничего в рот не брал, и от этого становится еще страннее — неужто Чуя привыкает к нему? И Осаму так погружается в свои мысли эти, — кажется, дружба с Накахарой на него плохо влияет, — что до дома своего его ведет Чуя, который и сам опять в себя уходит и никакого внимания на размышления Дазая не обращает, и сам, к слову, по теме недалеко от мыслей друга уходит. Всю дорогу после приюта, во время оживленных разговоров-споров на тупые темы с Осаму, во время тишины и наблюдением за живой Йокогамой, во время попыток догнать и отпинать этого мерзавца за его надоедливые подколы или такое приевшееся ему «Милый», Чуя думал о том, почему этот мерзавец все еще испытывает к нему интерес. И даже сейчас, идя к нему домой, никак не может перестать рассуждать, почему же Дазай все-таки погнался за именно этими новорожденными котятами, именно от этой кошки и именно такое имя — совершенно идиотское имя — придумал своему новому жильцу. Да и, в конце концов, почему вообще пришел за ним в больницу? Когда уже наступит день, в который Дазай отстанет от него, станет более спокойным и не настолько прилипчивым, будет меньше на глаза попадаться или и вовсе со временем исчезнет из жизни Чуи, словно его и не было там никогда? Но при таких рассуждениях Накахара чувствует, как у него тревогой сковывает живот и горло, а во время ожидания, пока Дазай откроет ключом дверь, оглушая с каждым поворотом замочной скважины тихий подъезд, приходит осознание, что Накахара не хочет, чтобы все его «Когда уже» сбылись. Больше и правда не хочет. — Ацуши! — Чуя вздрагивает. Возвращение в реальность в последнее время как-то слишком часто стало сопровождаться голосом Дазая. — Я привел того, кто свел тебя с ума, когда я пошел ночью прогулят—Ай, Чуя! Ацуши, убери его от меня! — Как давно я не говорил, что ненавижу тебя, а, Дазай? — еще один факт, что замечает за собой Накахара — с каждым днем, он все чаще и чаще позволяет себе бить Осаму, и это ему чертовски нравится. Вот и сейчас, решив, что пинка было маловато, перехватывает из чужих рук свой же рюкзак и замахивается прямиком в грудь Дазая, надеясь выбить из нее страдальческий выдох, но позади призраком внезапно появляется белесая фигура и Чуя так и застывает с рюкзаком в воздухе. Ацуши со всей неловкостью в глазах и интересом в мыслях наблюдает за запыхавшимся Дазаем и так серьезно настроенным завершить его убийство парнем с рыжим хвостом и растрепавшимися прядями. И, выглядя для всех сейчас сконфуженным и словно бы поставленным в неловкое положение, Накаджима сам себе ухмыляется — теперь, увидев Чую вживую и их тандем с Дазаем, совершенно точно понятно становится, почему Осаму так в этого парня погрузился с головой. Теперь вообще Ацуши все очень понятно становится, но едва ли кто-то об этом узнает. — Я очень рад, что наконец встретился с человеком, способным научить Осаму нормальному поведению, — Ацуши дружелюбно улыбается и с совершенно чистой душой игнорирует возмущенные вопли Дазая. — Я, на самом деле, не уверен, что мы сможем однажды его научить этому, — Чуя слабо пихает Дазая локтем, и идет в ванную комнату, добавляя громче и выразительнее: — Только, разве что, кнутом и пряником, да, Дазай? — Так ты только кнут используешь! — Пряника ты недостоин пока что. — Вот и как с ним разговаривать?! — Осаму вешает пальто и под смех брата направляется мыть руки на кухню — к Накахаре ни ногой больше! Когда этот вполне себе бодрый после больницы молодой человек заявляется на кухню, наблюдая за доготавливающим рис Ацуши и за сидящим на месте, где совсем недавно сидел сам Чуя, парнем, кажется, тем самым, что обязательно должен был понравиться Накахаре по словам Осаму, Дазай, слушая их знакомство краем уха и заваривая себе и Чуе кофе, вдруг ловит себя на мысли, что все переживания куда-то испарились, а в душе стало легко и как-то по-детски весело. И, глядя на то, как действительно быстро спелись Чуя и Рюноске, ставя перед Накахарой обещанное ему кофе и уходя назад к угловой тумбочке, облокачиваясь на нее и поглядывая то на рядом стоящего брата, то на этих двоих за столом, Осаму с теплотой осознает, насколько идеально Чуя дополняет их атмосферу посиделок втроем, и вроде не было никогда чувства, что чего-то или кого-то не хватает, но теперь, наблюдая за всеми на своей кухне и помогая Ацуши накладывать по тарелкам кари, Дазай уверен в том, что Накахара словно бы стал последней недостающей частицей пазла. — Дазай, когда там у тебя День Рождения? — в какой-то момент выбивается из разговора Накахара. — Девятнадцатого июня, а что? — Напомни мне подарить тебе набор хороших кофейных зерен, потому что то, что пьешь ты, это пиздец. — Поздравляю, Чуя-кун, ты продержался целых полчаса, делая вид, что не ищешь ни одной попытки меня оскорбить, — Дазай как можно громче отпивает свое остывшее кофе. Чуя на это как можно выразительнее закатывает глаза. — Это все? Обычно после твоих остроумных замечаний следует долбоебский факт, — Накахара подымает брови, видя молчаливое кивание Акутагавы напротив, что как бы подтверждает, что, да, тут определенно точно следует ждать какую-то странную информацию, хранящуюся в голове у Дазая. — О, есть у меня один, — в карих глазах мелькает огонек, — Чуя-кун, ты знал, что люди всегда стремятся при любом удобном случае обратить на себя внимание небезразличного для них человека, а люди с агрессией используют ее как способ выразить свою любовь? Никого не напоминает, а? — Я об тебя сейчас кружку разобью, веришь? — Не надо, это я ее дарил! — Ацуши с испуганным взглядом хватается за руку Накахары, сжавшую несчастную кружку. — «Бьет — значит любит», да, милый? — Почему, стоит мне появиться в поле зрения Осаму, как я постоянно удерживаю кого-то, чтобы его не ударили? — Накаджима все же отпускает руку Чуи, потому что тот на последнюю реплику друга реагирует лишь опущенной головой, закрытыми глазами и ужасно тяжелым выдохом, и больше возможной опасности для Дазая не вызывает. Рюноске на такие слова своего парня хмыкает, переглядываясь с Накахарой. — На самом деле, вы меня все очень любите. — Тебе показалось. — Рюноске! — Ацуши возмущенно переводит взгляд на довольного парня с кружкой на коленке, придерживаемой худощавой рукой. — Серьезно, мы можем хоть раз посидеть, как адекватные люди? — С этим рядом? — Чуя тычет пальцем в доедающего кари Дазая. Ацуши обессиленно накрывает лицо ладонями. Дазай старается не сильно показывать то, насколько ему нравятся разговоры Накахары с его близкими о нем самом.

***

Циферблат старых настенных часов показывает ровно шесть часов вечера, когда Дазай провожает Ацуши и Рюноске. Чуя никак не хочет переставать на пару с Акутагавой издеваться над ним, что возмущает до бесконечности, — двойной удар в спину, а Ацуши в какой-то момент вообще смиряется и даже не пытается несчастному помочь! — но в то же время так душу медом поливает, столько эмоций вызывает, что Дазай почти что чувствует себя маленьким ребенком, совершенно не желающим такую душевную компанию покидать и укладываться спать, потому что мама забирает от друзей домой. Ацуши, на несколько раз переспросив, точно ли не стоит крыс забрать под адекватную опеку до приезда соседа, точно ли справится с будущим котом Дазай и не нужно ли отказаться, пока не поздно, все же успокаивается, хотя в основном всему виной является Накахара, постоянно на такие речи Накаджимы поддакивающий и сеявший в младшем брате настоящую тревогу — Дазай на такое их поведение молча надеется, что это все из-за того, что Ацуши будущий ветеринар, а Чуя просто хочет его лишний раз задеть, а не в нем самом дело и животных правда доверять нельзя. И все же взгляд Ацуши и Акутагавы гласит о втором, и Дазай очень громко выдыхает, когда наконец перед этими двоими закрывает дверь, потому что правда ведь сейчас сомневаться начнет! Когда Осаму устало потягивается, а Чуя плетется в коридор второй раз после прощания с ребятами, что-то в груди тревогой начинает покалывать. Отчего-то вся эта домашняя атмосфера напрочь выбила из дазаевской головы то, что эта домашняя атмосфера только его — брат с парнем уехали в свой дом, погостив у него, и у самого Накахары тоже не это место домом истинным является, и так тяжело на душе становится, что даже не сразу понимает, почему Чуя из коридора испаряется. Испаряется так бесшумно, что эта тишина квартиры начинает вызывать тошноту и головную боль, пока не слышится еле уловимый скрип балкона. — Ну и жара, — недовольно комментирует Накахара, поджигая сигарету и чуть поворачивая голову в сторону подошедшего хозяина квартиры, выдохнувшего от облегчения после увиденной рыжей макушки. Чуя на автоматизме, словно это уже обычное дело, передает свою пачку и зажигалку. Дазай полностью игнорирует свои, лежащие в нескольких сантиметрах на столике. — Надеюсь, Акутагава получит солнечный удар, — Осаму слышит фырканье рядом. Настолько близко, что момент запечатывается в памяти каким-то особенным и важным — такие разы, когда Накахара позволяет себе быть настолько рядом, вроде лежания на коленях или плече во время поездок, сидения близко у его койки в больнице или как этот, где их тела почти что соприкасаются боками из-за небольшого балкона и рядом стоящей клетки, всегда отдают чем-то сокровенным. Дазай не позволяет себе долго рассматривать чужую зажигалку с такими полюбившимися наклейками и ярким цветом, вместо этого отдает поскорее и наблюдает за привычными видами, щурясь от яркого солнца, сейчас бьющего прямо в лицо, попадающего на растрепавшиеся рыжие волосы рядом, высветляющего чужие и без того яркие голубые глаза в небесный, какой-то запредельный свет, подмечающего каждую веснушку на мраморной коже. Дазай не знает, почему ему сложно дышать — из-за дыма, из-за влажного теплого воздуха или из-за человека рядом, ему плевать. И в какой-то момент он настолько забывается в этих чувствах, настолько отдается этому замершему во времени событию, перекрывшему кислород, что совершенно не замечает крутящего в руке собственную зажигалку Накахару, что внезапно просыпается от своей задумчивости и без капли сомнения и огорчения ведет руку в сторону, прямиком к руке Дазая. — Дарю. Дазай изумленно переводит взгляд с зажигалки на смотрящего куда-то вниз на дорогу Накахару, ощущая, что это подвох, что ему снится это все, и едва ли в самой зажигалке только дело. Осознание настолько внимательного и небезразличного к нему Чуи, осознание самого желания Накахары подарить ему свою вещь, видя, что Осаму она интересна, выбивает пол из-под ног, и Дазай с каким-то несвойственным ему трепетом забирает вещь из чужой руки, боясь вдохнуть. — Нет, мне не жалко, да эти наклейки нарисованы мной, — Чуя заранее отрезает какое-либо вмешательство Дазая в этот диалог. — Только не смей ее потерять. — Спа— — Пошли проводишь меня, я хочу домой. Осаму смотрит на быстро тушащего сигарету о пепельницу и нервно зачесывающего рукой волосы назад Накахару, что в одну секунду оказывается в его прихожей и натягивает красные кеды. И Дазаю кажется, что через еще одну секунду Чуя и вовсе исчезнет, и Осаму нагоняет его так быстро, как только может, когда парень уже выходит из квартиры. Чуя вообще целый день какой-то чересчур задумчивый, и списывается все на его состояние после больницы, но такое его поведение можно уже физическим состоянием описать или нет? Дазаю кажется, что определенно точно нет. На улице не решается достать чужую зажигалку и закурить, словно от этого маленького действия она потеряется или что-то с ней случится, а вот Чуя достает из дебрей рюкзака еще одну с уже другим совершенно дизайном и нервно закуривает, и, подсчитав его примерное количество выкуренных сигарет за этот день, Осаму кривится, чувствуя тошноту, но в это же время и осознает, что такое вот поведение друга выглядит как очень старательно скрываемый стресс, и Дазай решает, что на остановке точно спросит, в чем дело. Вот только на остановке оказываются некоторые люди, а Чуя и вовсе болтает по телефону с резко позвонившей Юан, и Осаму старается подавить в себе ревность и вспомнить, что она его девушка, и никакой ревности тут вообще не должно быть. И Дазай думает уже разворачиваться и уходить, потому что на него внимания совершенно никакого не обращают, а автобус уже подъехал, но за шиворот пальто его резко хватает чужая рука и Чуя, не переставая смотреть вперед и говорить с Юан по телефону, затаскивает за собой уже совершенно ничего не понимающего парня. В это время этот автобус на удивление полный и очень яркий из-за палящего в окна солнца — совершенно не похож на пустой и освещаемый лишь холодным искусственным светом, на котором совсем недавно увязался за Накахарой. Из-за отсутствия мест Чуя встает спиной к окну и, закончив говорить, устало выдыхает и поднимает голову наверх, прикрывая глаза, и Осаму, вставший напротив него, чувствует легкое дежавю — точно так же ехали ведь после знакомства! Осталось дождаться, когда Чуя цокнет и уйдет от него на свободное место, а Дазай пойдет следом отбирать его рюкзак. Вот только в их первую встречу Накахара выглядел до жути сонным и недовольным, а сейчас почти что видно тревожную ауру вокруг парня, и Осаму всю дорогу не может никуда себя деть от желания выпытать, что такого могло произойти. Пытается в голове перебрать все диалоги, сказанные и им самим, и Ацуши, и Акутагавой, пытается поставить себя на место Накахары и подумать, о чем бы он мог своей тревожной головушкой думать, а Чуя упрямо делает вид, что хочет спать, и, не глядя на дорогу, открывает глаза и обходит Дазая за несколько секунд до его остановки. Серьезно, еще немного и Осаму начнет по-настоящему сходить с ума. Весь оставшийся короткий путь до дома Накахары, Дазай почти что слышит, как у того крутятся шестеренки в голове, но Чуя все еще ничего не говорит — только курит как паровоз. Неужто на него повлияло так знакомство с частью семьи Дазая? Может, именно это сближение тревогой поглотило весь разум парня и Осаму не стоило так торопиться? Может, Накахара что-то решил сам для себя и всю дорогу обдумывает, какой из вариантов лучше всего предпринять? И, стоя на пороге квартиры Чуи, едва ли помня вообще, как тут оказался и почему молча смотрит на то, как Накахара ходит по своим делам туда-сюда, — кажется, ему сказали подождать, но Дазай вообще из последних минут десяти ничего не помнит, — Осаму думает, что постоянное общение с Чуей очень плохо сказывается на его нервной системе, потому что еще немного, и тревожное расстройство поставят и ему тоже. А Чуя, на самом деле, совершенно не по делам домашним ходит туда-сюда — он в панике метается и пытается выждать еще минуту, еще хоть одну секундочку, чтобы подумать, как еще выиграть себе время, или передумать и просто отправить Дазая домой, потому что Чуя вообще не уверен в том, что хочет сказать и сделать, потому что он не уверен в том, что знает, какая может быть реакция у Дазая, потому что не уверен в том, понравится ли это ему и что вообще будет дальше, и Чуя чувствует себя десятилетней девчонкой, которая вообще настолько серьезно оценивает дальнейшее действие, и Чуя решает, что такое сравнение его унижает, что эта ебучая болезнь его унижает, раз он не может это сделать, не думая об этом, и когда ничего не понимающий Дазай скомкано что-то говорит про то, что ему, кажется лучше пойти, и начинает разворачиваться к дверной ручке, Чуя нагоняет его и утыкается куда-то в шею. — Заткнись и постой вот так, ладно? Дазай, полностью обескураженный и сбитый с толку, не двигается, пытаясь понять, что произошло, но когда тело распознает знакомые телесные воздействия на него в виде объятий, что сейчас чувствуются ужасно нервными, зажатыми и, кажется, Чуя не дышит, ожидая реакции от парня, Осаму с улыбкой выдыхает, зарывается носом в чужие, невероятно мягкие волосы и сковывает руки мягкой хваткой на чужой талии. Он и правда затыкается — ни слова не произносит, будто все совершенно понятно, совершенно нормально и логично, а Чуя чувствует, как в груди уже физически больно бешено колотится сердце, у него гудит в ушах и он не может заставить свой мозг дать команду вдохнуть свежего воздуха, он ужасно паникует и в голове кричит внутренний голос о том, насколько это была ужасная идея, и только в момент, когда Дазай начинает мягко, совсем-совсем осторожно, но уверенно блуждать ладонями по спине и покачивать их двоих из стороны в сторону, Накахара наконец выдыхает, расслабляет до этого ужасно напрягшееся тело и увереннее обвивает руками чужую шею. Все непонятки и размышления по поводу состояния Чуи сразу же уходят из головы, отражаясь яркой улыбкой на губах, и Дазай изо всех сил старается сдержать добрый, невинный смех, от осознания, что именно так сильно хотел сделать Накахара и из-за чего именно так сильно тревожился, и Осаму знает, что через пару мгновений будет думать уже о том, почему Чуя решил это сделать, и ему будет уже не до смеха и наверняка потратит не одну ночь для размышлений, но сейчас, пока Накахара позволяет себя обнимать, пока позволяет быть настолько рядом и не отстраняется уже несколько минут, Дазай решает выбросить все мысли из головы. — С твоим появлением в моей жизни, — Чуя говорит приглушенно, медленно, но уверенно, полностью прочувствовав безопасность в чужих руках, — моя тревожность правда возросла на большой процент. Меня ужасно пугает то, что именно из-за тебя мои показатели ухудшились, потому что это значит, что мне не все равно на тебя настолько, что... — Дазай сильнее зарывается носом в чужие волосы и поглаживает их одной рукой, уводя ее назад на спину. Чуя нервно выдыхает. — ...Я рассказал тебе про брата, а это... Я не рассказываю это новым людям, понимаешь? И я боюсь, я не понимаю, почему я сделал это, но, когда ты так волновался, а потом приперся в эту ебучую больницу и начал заваливать меня этим своим монологом, я понял, что тебе почему-то не все равно на меня, и я решил, что после твоего рассказа на крыше я обязан показать тебе, что тоже заинтересован в тебе настолько, чтобы рассказывать про себя. И для меня было очень важно, что ты пришел ко мне в больницу. — Но, по сути, я ведь сам тебя в нее и загнал, а, Чуя-кун? — Осаму слышит чужую усмешку и закрывает глаза, чувствуя легкий удар ладошкой в голову. — И, если я не скажу сейчас, — Дазай чувствует, как Чуя начинает вновь нервничать, высвобождаясь от объятий, — это будет некрасиво с моей стороны, потому что ты, может, и бесишь, но не заслуживаешь дружить с человеком, солгавшим тебе на первой прогулке из-за... В общем, Юан не моя девушка, — Чуя отходит на шаг, смотря прямо в удивленные карие глаза. — Я соврал, потому что не думал, что ты правда так прицепишься ко мне, но после этой ситуации с больницей я понял, что не могу больше играть в эту затянувшуюся клоунаду, учитывая то, что несколько лет назад это я сводил Ширасэ и Юан, и теперь они планируют свадьбу в следующем году, так что— Чуя ожидает любой реакции, но когда его перебивает чей-то неимоверно легкий и живой смех, он просто замирает, чувствуя, хоть и не признавая, потому что идет этот ебучий Дазай к черту, как сам начинает успокаиваться, и совершенно за всем этим образовавшимся весельем не улавливает момент, когда Осаму подходит к нему и обхватывает ладошками его лицо, со всей нежностью говоря: — Я рад, что ты жив, Чуя. И целует в лоб, погружая квартиру одним хлопком двери в тишину.