История апрельского самоубийства.

Чуя не может поправить рюкзак, всегда болтающийся на плече, пытается, но ничего не получается — никогда не получалось, стоя вот тут, перед дверью, которую должен был открыть еще полминуты назад. Слышится легкий кашель, едва просачивающийся сквозь дверь, но Чуя подпрыгивает и с силой открывает ее так, будто это ему он был адресован, а не психотерапевт страдает от аллергии на цветение. — Здравствуйте, — парень склоняет голову, проходя к своему месту, и привычно кидает взгляд на бейджик с именем «Хироцу Рьюро», потому что иначе все тело будет сковывать и в голове шум появится, если не проверит, точно ли туда зашел, словно все в этом здании выглядят как один человек. — Здравствуй, Чуя, — мужчина надевает очки и, дождавшись, пока от нервов Накахара несколько раз поелозит на кресле, пытаясь найти удобную позу, улыбается. Улыбается так, что Чуя начинает нервничать еще больше, выучив каждый ее миллиметр и последующий за ней вопрос. — Как себя чувствуешь? — Не очень...нет, на самом деле, хорошо. В плане, лучше, чем в прошлый раз, — Чуя пытается жестикулировать руками, одновременно с этим пытаясь их успокоить, и начинает злиться. Обычно все начинается немного лучше. — Ну, эти две недели были не очень, но я хорошо держусь. Кстати, тот случай с— А где ваш блокнот? — Мой блокнот лежит рядом со мной, — Хироцу бесшумно хлопает по столику рядом, взглядом призывая Накахару не тараторить. — «Тот случай» мы успеем обсудить, расскажи, как ты себя чувствуешь. Чуя протяжно выдыхает и старается расслабить тело, откидываясь на спинку. — Плохо. Ну, то есть хуже. Да, мне хуже, но и лучше. Я не знаю, сам запутался. — Распутаемся, — Чуя наизусть знает этот вид улыбки и ответ. И Чуя злится до ужаса, каждый раз слыша это, но каждый раз помогает. И это злит тоже. Его все злит, что не получается сделать самостоятельно, на самом деле. — Очень хорошо, что мне сразу позвонили из больницы. — Но, вы же знаете, что я не пытался себя убить? — Так ты не пытался? — Конечно, нет! — Чуя возмущен. Он же не Дазай! — Я думал, что контролирую все, просто порой переставал...замечать...да. — И что случилось такого, что ты, всегда и правда контролирующий свои приемы препаратов, начал так переусердствовать? Чуя начинает, но сразу же оступается и замолкает, раздумывая над тем, необходимо ли говорить про Осаму, потому что, ну, едва ли он вообще причастен? Или только он и причастен? Но Накахара же не так уж и часто о нем думает, если не считать— — Говори вслух, не думай, — Хироцу знает это его выражение лица. Чуя выдыхает, нервно затягивая резинку на голове до боли. — Буквально через час после нашего с вами последнего приема я... — «Боже, как глупо». — Меня вызвали на работу и...ну, я был зол, и один парень подошел ко мне в метро, а потом начал приставать со своим идиотским дружелюбием, хотя, знаете, он тогда утопиться пытался, и он весь в бинтах, так что мне с такими вообще нельзя водиться, вы же понимаете? А он не понимает! Он как пристал ко мне в тот день, потому что случайно именно в мою кофейню зашел, так все это время мне мозги еб— Короче, все эти две недели я постоянно с ним пересекаюсь. И он бесит меня. Хироцу, умело скрывая свое удивление, берет блокнот с вложенной в него ручкой. — Почему ты был зол тогда? — Потому что меня вызвали на работу. — Не из-за того, что он подошел? — И это тоже. — Что он сказал тебе? — Какой-то глупый факт про агрессию, ссылаясь на мой рост. Он вообще постоянно такое говорит, это бесит! — То есть тебя разозлил его факт? — Он выглядел пугающе! — Чуя, он тебя разозлил или испугал? — Я не ребенок, чтобы меня пугали высокие мужчины в бинтах. — Значит, тебя испугали его бинты? — Он был весь мокрый и от него разило тиной. Как тут не испугаться? — И все-таки, — Хироцу склоняет голову, видя, как тяжело дышит парень напротив, — ты был испуган его внешним видом, так? Какая мысль тебе пришла тогда в голову? — Что случилось что-то плохое и это меня касается, — Чуя чувствует колючий холод тревоги, вспоминая тот вид Дазая. — А почему случай незнакомого человека должен был тебя касаться? — А зачем тогда подходить ко мне в таком виде? — Он сказал тебе, что пытался утопиться? — Да. Нет, — Чуя раздраженно выдыхает. — Он сказал, что плавал в реке и это весело. И он выглядел веселым, словно ничего и правда не произошло. — То есть он не хотел рассказывать тебе подробности и попросить помощи? — Не хотел, — он чувствует себя глупо. — И ты опять испугался раньше времени за другого человека? Чуя не отвечает — только кивает. — Мне все еще тяжело с новыми людьми. Хироцу кивает, размашистым почерком записывая основные моменты, и Чуя даже не желает знать, к каким выводам его эти записи приведут. — Ты сказал, что вы общаетесь уже две недели, значит, ты решил с ним подружиться? — Он решил, — Чуя выделяет это, вскидывая брови, — я просто смирился с его нахождением рядом. — Значит, ты не являлся инициатором встреч? — Нет. Ну, пару раз. Один раз. А...если во время прогулки я соглашался пойти куда-то, это тоже считается инициаторством? Просто, обычно— — Чуя, ты являлся инициатором встреч? Хироцу видит это недовольство. — Неделю назад Дазай позвонил мне в двенадцать ночи, наплел чепуху, пошутил про суицид и отключился. — Какую чепуху он наплел? — Не помню, — Накахаре правда нужно говорить об этом? Почему они вообще про этого еблана говорят? — Ну, он шутил в своей привычной манере, а я сказал ему идти домой, а тот сказал, что не вернется сегодня домой, а там ночь была, вообще-то! А до этого сказал, что идет в последний путь, и вот что мне думать после такого? — А что ты думал после этого, Чуя? — Что он позвонил мне перед своим суицидом, что тут еще думать? — Ты сказал ему о своем предположении? — Да, потому что за день до этого он почти попал под машину на моих глазах, а потом вывернул все в шутку! Но у этого...Дазая сел телефон именно после моего вопроса. — И что ты решил сделать, не получив ответа? Чуя сейчас взорвется из-за чувства стыда — нужно было столкнуть Дазая на рельсы еще в день знакомства. — За ночь я перезвонил всем его друзьям и Юан с Ширасэ. Утром с одним из друзей Дазая поехал к нему в Токио. — Твои переживания оправдались? — ...Нет. — То есть, ему ничего не угрожало? — Нет. — Сколько ты выпил таблеток пароксетина в ту ночь? — Я больше того курил. Но выпил, возможно, одну лишнюю. Хироцу кивает, вновь записывая что-то в блокнот. — До этого события ты превышал норму? — Да, но все еще держал под контролем. Старался пить только по половинке во время или после встреч. — Почему ты это делал? Вся злость с Дазая переходит на самого себя. Чуя больше не пытается отворачиваться от вопросов. — Дазай был слишком...он и есть слишком притягивающий к себе. Это меня бесит и тревожит. Я не хочу этого. — Не хочешь чего? — Повторения. — Почему ты думаешь, что Дазай точно такой же? — Они по-разному себя вели, но оба с первой встречи заинтересовали меня. — Ты ведь можешь просто дружить с ним, если тебя тянет к нему. — Я не смогу с ним дружить. Рано или поздно, может, немного по-другому, но оно точно повторится. — Чуя, Дазай тебе нравится? Хироцу смотрит прямо в его глаза. Чуя смотрит в ответ, чувствуя, как страх полностью отбирает весь воздух у легких. — Не знаю. Нет. Я не хочу говорить об этом, это не имеет никакой важности. А если и имеет, я все равно не позволю себе зайти дальше, даже если захочу. Хироцу решает оставить это. — Что произошло до больницы? Чуя не выглядит расслабленным от ухода от темы, потому что тема по-прежнему сводится на одном человеке и оба знают это. — Так вышло, что после той ситуации в Токио мы виделись каждый день, а я не планировал этого, потому что я был вымотан, но сам же тянулся, что тоже ужасно путало. И путает. Меня все путает, что касается Дазая. — Так что произошло, Чуя? — За день до больницы я полностью перестал себя контролировать, а потом к вечеру Дазай поехал со мной домой, хотя и так весь день со мной провел, а потом я пил ночью вино вместе с таблетками до этого, и мне стало так все равно наутро, что я оставил его у себя дома, а сам уехал на работу. Я знаю, — Накахара отвечает удивленному взгляду психотерапевта, — все были в шоке. — Почему ты позволил ему быть у себя? — Мне нравилось состояние от таблеток, мне нравилось наконец-то не переживать из-за Дазая. Я решил, что у меня что-то вроде улучшения состояния. — Мы пришли ко дню перед твоим обмороком. Расскажи, что ты помнишь. Чуя устало потирает глаза — совсем забывается, как выматывают эти встречи. Или это из-за самой темы? — В последние дни я ходил уставший и злой из-за таблеток, что послужило моему агрессивному поведению, когда Дазай мне позвонил и попытался провести кружок психотерапии. Потом я ничего не помню. — И сколько таблеток пил тоже не помнишь? — Я пил их с разницей в час-два или вроде того. Не знаю, у меня ведь еще вино в крови осталось. Единственное, что помню, когда вокруг меня суетились люди, пока везли меня по коридору больницы, а потом уже конечное пробуждение в палате. — Ты часто мешаешь таблетки с алкоголем? — Это был первый раз, — Чуя смотрит в глаза напротив, поспешно добавляя: — и последний. Телефон в кармане начинает вибрировать и Накахара, увидев, кто ему звонит, хмурится и сбрасывает. — Мне стоит устроить тебя на пару недель в психиатрическую больницу для профилактики? — Нет, — Чуя ощущает дежавю. — Я ценю свою жизнь, контролирую действия и осознаю, что перешел границу. И не хочу больше ее переходить. Хироцу смотрит еще несколько секунд, но верит. Записывает в свой ебучий — по мыслям Накахары — блокнот, но верит. — Ты помнишь про экстренный звонок? — Помню. — Нам необходимо возобновить приемы раз в неделю? Чуя медлит. — Возможно. Хироцу кивает и закрывает блокнот. — Тогда жду в это же время через неделю, Чуя. Соблюдай правильный прием препаратов, иначе придется взять это под контроль. На следующем сеансе я также хотел бы более детально поработать над твоими взаимоотношениями с Дазаем. Накахара кивает и встает со своего места. — И, Чуя, — Хироцу окликает его, заставляя едва уловимо напрячься, — в качестве домашнего задания советую не видеться и не общаться с Дазаем несколько дней и записать свои эмоции, изменения в мыслях и общее состояние без него. Чуя кивает. Чуя не уверен, это чувство внутри обозначает облегчение от осознания отдыха от Дазая или тревогу. Чуя не хочет с этим разбираться.

***

Осаму совершенно полностью уверен, что и Анго, и ебучий Сиратори-в-рот-он-его-ебал-сан его ненавидят, потому что со всеми этими приключениями с Накахарой забыл — всегда помнил, но не считал настолько важным, на самом деле, чтобы заниматься этим в данный момент — про эссе, что совершенно сырое, даже не написано там ничего толком, потому что ничего по этой теме не знает, из-за чего все потраченное время отвелось лишь на попытку понять, о чем нужно написать, и на составление черновиков. Однако Дазай быстро справляется — за три часа успевает написать приличное эссе, даже успевает кофе купить и опоздать всего на полторы минуты на встречу с заказчиком для внесения правок, которых, ужасно надеется, не будет, иначе все это здание Дазай подпалит вместе с этой работой и Хидео-саном. Сам Хидео сидит еще злее, чем в их первую встречу, — отчего такой сидит, не знает даже Анго, что Осаму понимает по его глазам, благодарившим за прибытие, — но едва ли это Дазая вообще волнует как-то, когда в голове бешенным вихрем носятся мысли о состоянии Накахары, о его недавнем поступке, доведшем до больницы, об объятиях и этих до неимоверного облегчения словах о том, что девушки у него не было, вообще-то. Дазай проспал всего два часа из-за настолько взбодрившегося от этих его слов мозга, что даже снотворное никак не помогло, потому что не только радовало это, но и наталкивало на здравые рассуждения о надобности вообще такого вот его поступка — Чуя не похож на человека, любящего врать не с целью скрыть правду, а с целью построить в головах других совершенно другую жизнь, значит, можно прийти к выводу, что это было сделано конкретно из-за самого человека, которому Чуя решил соврать. Но что такого в Дазае, что хочется сразу создать ложные сведения об отношениях и так долго не говорить правду, словно бы чего-то выжидая? Это Накахара так свое нежелание сближаться хотел показать, — но нет, сам же потом на контакт легко шел, — или, что больше похоже на тревожный мозг Накахары, начал осознавать, что Осаму его интересует в другом, близком контексте, отчего от страха соврал, чтобы близко не подпускать? И вдруг, когда кто-то на фоне ужасно громко ругается на, кажется, его какие-то оплошности в тексте, что его совершенно не волнует, а лишь злит, потому что думать не дают, вспоминается, как странно себя вел в метро Чуя, когда Дазай сказал, что Гин его прекрасная подруга, и подумалось, хотя не так уж Осаму и завышает свою красоту и не думает, что каждый в него влюбляется, что, может, Накахара так сказал про Юан, потому что ревновал, и тут совсем уже в тупик мысли уходят, потому что не совсем знает такую часть Чуи, чтобы точно сказать, может ли так он думать, и Дазай уже совсем теряется. — Вы слушаете?! — Хидео восклицает так громко, почти над ухом рядом сидящего Осаму, что тот кривится и чувствует начинающуюся головную боль. — Конечно, я понимаю, что вы хотели бы видеть больше, но повторюсь, мы пришли к эссе, а не к книге, так что это самый большой вариант, который вообще сможет вам хоть какую-то прибыль принести, я знаю, о чем говорю, Сиратори-сан. Также, я внесу больше деталей и дат, как вы и просили, но насчет количества примеров, отсылающих к другим произведениям на эту тему, не думаю, что то, сколько предлагаете вы, будет выгодно смотреться — это лишь забьет текст. Сейчас же он выглядит очень динамично, не навевает скуку и желание пробежать глазами половину. Через два дня встретимся в это же время, оплата за внесение правок происходит заранее. Осаму говорит это настолько ровным, до автоматизма выведенным деловым тоном, что Анго и выдыхает с облегчением, потому что этот идиот все-таки слушал, и вместе с этим поражается такому его умению — работать на два фронта, не теряясь в потоках мыслей и там, и там. Сам Дазай спустя эти несчастные полчаса, что длились и вечностью, и одной секундой одновременно, полностью выглядит апатичным по отношению к заказчику, хотя сам внутри бурлит от переполняющихся чувств и хорошего настроения из-за Накахары, поэтому надолго Анго не решается его задерживать — поработать успели еще задолго до начала обеда, а у Сакагучи и так дел много, да и Осаму нечего тут особенного делать, отчего с радостью соглашается уйти от друга пораньше. Вечером запланирован психотерапевт и, вспомнив то, о чем они должны говорить на этот раз, Дазай тут же чувствует вязкую тревогу, растекающуюся по каждому ребру грудной клетки и капающую куда-то вниз, отдавая ледяной болью, и Осаму спешит закурить и набрать телефон Накахары, чтобы отвлечься как-то за это время, да и поработать хочется где-нибудь там, где есть в пределах видимости Чуя, чтобы этот заказ не растягивать и жизнь себе не портить, но трубку сначала сбрасывают, а потом набирают через шесть минут, что заставляет нахмуриться, потому что знает ведь, что Тачихара согласился выйти четвертый день подряд, чтобы Чуя отлежался дома. — Все хорошо? — вместо приветствия спрашивает Дазай, заранее придумав самый худший вариант, в котором Накахара все же оказался суицидником и решил доделать то, что, возможно, начал несколько дней назад. — Да, мам, — но Чуя не звучит ни как человек, пытавшийся себя убить, ни как человек в плохом состоянии и Осаму успокаивается, услышав это привычное фырканье. — Что, не можешь прожить без меня больше шести часов? — Ты знаешь, не могу! — Дазай театрально вздыхает, и Чуя клянется, что тот рукой взмахнул от негодования. — Я по тебе всегда скучаю ужасно, надеюсь, и ты по мне тоже! — Вообще никогда не скучаю по тебе, — Чуя хмурится, отодвигая от себя телефон под громкое восклицание. — Ты постоянно около меня крутишься, у меня просто нет времени между встречами, чтобы скучать по тебе. Скоро ты вообще поселишься у меня на коврике под дверью, я уверен. — Идея хорошая, между прочим! — Я позвоню в полицию, они таких придурков, как ты, сразу без разбирательств сажают. — И все-таки, в душе ты меня очень любишь, я знаю это. — Ага, души в тебе не чаю, — Чуя приглушает свои слова вспышкой зажигалки, выдыхая в динамики, — все, не еби мне мозг хотя бы один день. Нет, желательно три. — Я не вытерплю без тебя столько, Чуя! — На самом деле, мы правда не сможем видеться три дня, потому что... — ему обязательно говорить, что именно с ним конкретно психотерапевт сказал не видеться? Накахара уверен, что обойдется этот Дазай надоедливый без таких заявлений. — Мой врач посоветовал мне ни с кем не контактировать из близких, чтобы побыть наедине с собой, да и мне физически плохо будет, нужно заново привыкать к обычным дозировкам лекарства, чтобы не скатиться в наркомана. — Ой, я теперь твой близкий человек, Чуя-кун? Какая прелесть! — Чуя почти видит эту его улыбку радостную, отчего очень расстраивается, что говорят не вживую и никак ударить не получится. — Нет, он еще говорил про разряд ебланов, я забыл, что ты там находишься. — И все же, — улыбка до сих пор просачивается сквозь слова, но начинает меркнуть, давая беспокойству вновь захватить диалог, — у тебя точно все хорошо, Чуя? Может, ты таким образом просто пытаешься меня избегать после вчерашнего? — Да кому ты нужен, я что, маленькая девочка, чтобы парня избегать после объятий? — Накахара вдруг останавливается, понимая, как это звучит, и вдруг Дазай даже не это имел ввиду, боже, какой позор! — В общем, не приходи ко мне никуда и не звони, я сам выйду на связь, ладно? Чуя не дает ничего ответить, быстро сбросив, и для надежности отключает телефон. Осаму от ступора едва не попадает под колеса велосипедиста, как-то неуклюже качнувшись от него в противоположную сторону, и в совершенных непонятках направляется в метро, даже не зная, куда ему ехать теперь вообще. Как-то совершенно привычно уже стало ехать после любой ситуации на работу к Чуе просто потому, что такое было всего несколько раз и начало закладываться привычкой в голове, но куда ему ехать сейчас, когда домой нет смысла, потому что слишком уж далеко от психотерапевта, — кофейня или дом Накахары тем более далеко, но это никак Дазая не волнует, потому что все окупается времяпровождением с Чуей, — а Ацуши с Рюноске на парах? Что вообще делал Дазай в такие моменты, когда Накахары в его жизни еще не существовало и он не наполнял собой каждую секунду жизни? Конечно. Как он вообще мог забыть об этом? Как давно они не виделись, отличный повод же! — Неделя прошла, Дазай, — единственный предлог навязаться на душу Одасаку сам же Ода своим прекрасным спокойным голосом уничтожает. Боже, ну что за день! — Ты что, не хочешь поболтать со мной? — Дазая вообще не волнует, что ему там будут говорить, потому что уже проходит мимо метро и идет к автобусной остановке, помня, что друг так удачно живет в пятнадцати минутах езды от работы Анго. — Я надеюсь, это не предлог напиться? — Какого плохого ты обо мне мнения! Нет, мне нужно скоротать время перед приемом достопочтенного Нацумэ-сана. Сакуноске отвечает не сразу, удивляясь тому, что Дазай это сказал. Удивляясь тому, что Дазай специально это сказал. — Ты уже едешь, я так понимаю? — Конечно, — Дазай отвечает самым довольным тоном из всех, что только у него есть. Ода шумно выдыхает. — Жди меня, мальчик с разбитым сердцем! — Ничего у меня не разбито. Потише себя веди, — Ода знает, уверен уже, что на того все давно на остановке повернулись. Дазай тоже это знает, но ему совершенно плевать.

***

— Ты можешь написать ему стихи и подкинуть в кабинет, пока на обеде будет, — невзначай, голосом таким, словно его вообще просили эту тему затрагивать, предлагает Дазай, стуча по кружке с кофе и смотря на ходящего туда-сюда друга, что, вообще-то, делами тут занимался, пока этот забинтованный не приперся. — Я даже помочь могу, сегодня ведь от него буквально! — Не буду я ему ничего подкидывать, мне сколько лет вообще? — Сакуноске звучит спокойно и разумно, хотя в голове и правда задумывается на несколько мгновений над этой идеей. — Ты любишь Анго с какого курса? С первого? — С конца третьего. — М-м-м, кажется, с конца первого, — тянет Дазай, ведя головой вслед за уходящим в другую часть гостиной Одой. — Ладно. Со второго. — Вот! Со второго, Ода! А сейчас мы на каком? Вот именно, уже закончили давным-давно, а ты, живя рядом с его работой, даже ни разу не решился его проводить! Сакуноске тяжело выдыхает. — С чего ты решил, что я не разрушу нашу дружбу, если хоть еле заметный знак подам? — Да вы оба этими знаками метаетесь так, что в глазах рябит, — и Дазай ведь даже не врет! Сам устал наблюдать за этими двумя еще с университетской жизни. — Вот по тебе и не скажешь, учитывая то, сколько девушек у тебя было, а Анго вообще скрываться не умеет, я тебе клянусь! — Боже, всего две. — А парней сколько? — ...Ну, тоже два, причем тут это? — Так чего ты столько лет бегаешь вокруг одного, будто у тебя вообще никогда отношений не было! Ода не отвечает, поджимая губы, и садится в кресло рядом, беря свою кружку давно остывшего чая с малиной. — Я же не могу просто ему позвонить и пригласить на свидание. Все не так пр— — Алло, Анго? — Осаму улыбается, вскидывая брови и наблюдая за стремительно бледнеющим другом. — Нет-нет, это не по поводу работы. У Оды что-то с телефоном, но он попросил меня передать тебе, что хотел пригласить тебя поужинать после работы, — быстрая реакция позволяет встать с дивана и отскочить на пару метров, не вызывая подозрения на том конце телефона и спасаясь от рук Сакуноске. — Знаешь, это не мое дело, но он выглядел так, словно хочет тебе что-то сказать, если ты понимаешь, о чем я. Нет-нет, я не у него, просто встретились в метро! Думаю, он позвонит тебе к концу рабочего дня...ага, давай, пока-пока! — Я убью тебя. Одасаку говорит своим привычным, совершенно спокойным, ни на что не намекающим голосом, но Осаму знает, что обычно тот с каменным лицом может что угодно вытворить, и начинает быстро перемещаться вокруг дивана, выставляя руки в примирительном жесте. И он знает, что Ода его поймает, возможно, даже из окна с четырнадцатого этажа выкинет, но все еще надеется, что этого не произойдет, как минимум потому, что ему еще дожить нужно до встречи с Чуей через несколько дней, а вот там уже можно и умирать спокойно. — Уже ничего нельзя поделать! — Ага. Из-за тебя. — Я подарил тебя шанс на новую жизнь, вообще-то! — А я тебе сейчас подарю бесплатную поездку в морг в один конец.

***

— Добрый вечер, Дазай, — дежурно кивает Нацумэ, подождав, пока Осаму с еще большим нежеланием, чем в прошлый раз, осмотрит всю комнату и сядет на свое место, тяжело выдохнув вместо приветствия. — Как себя чувствуешь? — М-м-м, на процент получше, наверно. Но он, очевидно, снизится к моменту, когда мы начнем говорить о том, о чем планировали. — Давно мы не фиксировали за такой маленький отрывок времени целый процент улучшения, — Нацумэ улыбается и записывает первую пометку в блокнот, а Дазай и сам удивляется, что не соврал в этом вот, потому что и правда ведь лучше стало, несмотря на недавние события с Накахарой в больнице. — Расскажи, что произошло нового. — Я поехал забирать Чую из больницы, а потом... — Дазай опускает взгляд и улыбается, но быстро спохватывается, принимая серьезный вид. — Помните, вы пару лет назад сказали мне, что стоит завести домашнее животное? Нацумэ кивает. — Мы познакомились с Чуей из-за рожающей кошки его сменщика, а после ваших слов прошлых, что мне стоит попробовать, я и правда решил попробовать, и мы с Чуей пошли выбирать мне котенка из этого помета, но пока его брать рано, слишком маленький, но шаг сделан...? В плане, я...ну, возможно, после появления Чуи в моей жизни я правда захотел взяться за свою голову и начать с чистого листа? Я ведь правильно поступил? — Ты поступил очень хорошо, Дазай, — мужчина улыбается и чуть склоняет голову, смотря в резко успокоившееся лицо напротив. — Почему ты решил выбрать котенка именно от этой кошки? Оба знают, а одному из них вообще все еще неловко вот так душу изливать, особенно про Накахару, но оба понимают, что это нужно проговаривать. И Дазай и правда решает проговаривать. — Мне важен Чуя. И даже если ничего не выйдет, я хочу, чтобы у меня осталось хоть что-то, что связывало бы с ним, что-то такое, что позволило бы мне помнить о нем каждый день. А если выйдет... — Осаму задумчиво поворачивает голову к окну, наблюдая за пролетающими птицами, — Я хочу, чтобы Хару закрепил в моей памяти не только эту весну, но и зарождение нового этапа жизни вместе с Накахарой. Я знаю, слишком много наперед думаю. Может, это все мой возраст? Дазай улыбается, кидая взгляд на психотерапевта, что неопределенно кивает головой и поправляет очки, приподымая уголки губ. — Мне очень нравятся твои мысли, Дазай. Я вижу, что говоришь ты это, потому что и правда так думаешь. Потому что правда хочешь этого. — Знаете, я ведь после этого еще и случайно Чую с Ацуши и Рюноске познакомил, и так приятно за ними наблюдать было, словно Чуя и правда член моей семьи. — Как давно ты окончательно решил, что хочешь и правда сделать Чую членом своей семьи? Дазай прикусывает губу, пытаясь вспомнить, когда он не хотел этого. — На самом деле, совсем серьезно задумался над этим, когда сидел у него в палате, слушая, как он первый раз позволил себе рассказать мне что-то сокровенное. И в день выписки он очень долго обнимал меня, а это был наш первый контакт такой, и я наконец понял, что Чуя от меня не шарахается. Ему просто так же тяжело, как и мне. — Если ты начнешь учиться вновь доверять людям, я уверен, что ты сделаешь Чую своей семьей, — Нацумэ поднимает уголки губ и, посмотрев мельком на время, переворачивает страницу в блокноте, мягко опуская на него руку с зажатой в ней ручкой, — и я знаю, что поможет тебе начать вновь доверять людям. Конец с Тэцуо. Дазай тяжело выдыхает, зная, что к этому все и так шло, но словно бы все еще в душе держал надежду, да так и не вышло избежать этого. — Как ты помнишь, существует несколько этапов принятия утраты, — начинает психотерапевт, стараясь говорить как можно спокойнее и мягче, едва не шепотом, чтобы не спугнуть всегда убегающего в следующие минуты такого вот сеанса Осаму, — и сегодня мы начнем с самого начала. Расскажи, что произошло. Дазай прикусывает до крови губу изнутри, одновременно пытаясь уверить себя в том, что не чувствует холод тревоги изнутри, и в том, что он давно это все пережил и едва ли вообще какие-то чувства по этому поводу остались, и он начинает говорить как можно более спокойным и легким голосом, стараясь не акцентировать внимание на том, что с каждым сказанным словом грудь все больнее и больнее сдавливается чем-то настолько тяжелым и страшным, что чувство асфиксии вызывает холодную боль в легких и горле. — Родители Тэцуо заставили его расстаться со мной через обман, так что он так и сделал, а потом пришел в мое День Рождения объясняться, а я послал его, а еще через пару дней узнал, что его самолет разбился. — Есть ли то, с чем ты до сих пор не согласен в этой истории? — Нацумэ спрашивает без осторожности, открыто, что, на удивление, никак Осаму не пугает, а наоборот, вовлекает в диалог, заставляя шестеренки в голове закрутиться, а мысли пробудиться, выныривая из ящика избегания. Однако Дазай отвечает не сразу — хмурится, ведет губами еле видный диалог, но все еще не решается выдать что-то одно, созревшее в голове, и Нацумэ дает ему время, заранее благодаря в душе за такую вот открытость, зная, что вот такой вот редкий вид парня, который удавалось заметить на приемах, означает и правда его готовность работать. — Я не согласен с его решением солгать мне, — голос понижается, звучит очень неодобрительно, порицательно. Как родитель, ругающий ребенка за оплошность — вот как звучит его речь. — Он мог сказать мне прямо насчет родителей, а не избегать меня, а потом вот так бить по сердцу, говоря, что он всегда натуралом был. — Еще что-то есть, — Нацумэ не спрашивает — он видит, что-то есть внутри такое, что является чем-то похуже и больнее для парня. — Я... Я не согласен с тем, что он позволил родителям увезти себя в Осаку. Я не согласен, что между мной и достойной учебой, которой пригрозил отец, он и правда выбрал учебу. Вот. Вот, что по-настоящему задело подростка в тот момент, вот, что хранилось внутри так долго, вот, что теперь с обидой и гневом выплевывает взрослый человек, чувствуя себя снова в пятнадцатилетнем теле. Вот, на чем застрял Дазай девять лет назад. — «Почему я недостаточно весомый повод остаться и строить жизнь по-своему», да? — Нацумэ помогает Дазаю, а Дазай умереть на месте готов от кома в горле, слыша это, но продолжает позволять психотерапевту говорить, просто кивая, потому что не может и слова произнести — знает, что не вытерпит. — «Я не согласен с тем, что тебя отняли у меня». «Я бы спокойно пережил расставание, если бы ты сразу сказал правду». — Да. Да, именно так, — Осаму не смотрит на него — фокусируется на деревянной ножке тумбочки и тревожит пальцы рук, оттягивая их и сжимая, как делают дети для успокоения нервов. — Я не согласен с тем, что выбор растоптать чужие чувства и доверие лучше, чем рассказать правду, зная, что родители не узнали бы об этом, а твой партнер хотя бы смог не ломать себе и тебе жизнь. Может, мы смогли бы справиться? — Если подвести итог, — Нацумэ невольно вырывает Дазая из огненной бурей накапливающейся злости, постепенно заполнявшей весь разум, и привлекает внимание. — Какой из всех сказанных тобой пунктов для тебя является самым значимым? Какой из них остановил тебя на этом этапе, не дав двигаться дальше? Парень хмурится и вновь отводит взгляд, пытаясь укомплектовать все мысли в голове. — Ложь. Меня убивает эта ложь, словно я не достоин был знать правды. Словно я не настолько важным был для него человеком, которому можно сказать такую простую вещь, как правда, которая относилась напрямую не к нему, а к нам обоим. Но почему-то он заслуживал эту правду знать, а я — нет, и это вызывает во мне ужасную злость. Нацумэ прерывается от записывания небольших предложений, наблюдая за тем, как глаза напротив темнеют от обиды и гнева, а сам Дазай выглядит настолько решительным, что точно бы избил Тэцуо в свое пятнадцатилетие, если бы в прошлое вернулся. И Нацумэ считает это очень хорошим прогрессом. — Если бы у тебя была возможность сказать ему что-то новое, когда он пришел объясняться в твой День Рождения, что бы ты сказал? Дазай чувствует, как его выворачивает изнутри потоками таких бурных эмоций, что даже не замечает и удивляется, когда слеза начинает катиться по щеке, со всей своей злостью резко вытирает ее и шмыгает носом, призывая себя успокоиться. — «Почему тебе так страшно довериться мне?» За последним словом вслед вырывается неожиданный всхлип, который тут же тушат улыбкой и покачиванием головы из стороны в сторону. Дазай поднимает взгляд к потолку и обессиленно пожимает плечами, как бы говоря: «С кем не бывает, правда? Но все хорошо, все в порядке, это нормально, и я это понимаю», но Нацумэ, докопавшись до главной причины, видит — все не хорошо, он не в порядке и это хоть и правда нормально, но Осаму этого не понимает. — Как думаешь, что бы ты обрел, доверься Тэцуо тебе? Если бы не пошел на поводу у родителей, а остался бы с тобой. — Признание. — Признание... — вторит Нацумэ, кивая и смотря прямо в глаза Дазая, и он говорит это так тихо, так нежно, что теперь Осаму позволяет себе улыбнуться по-настоящему, не зажимая гнев и обиду внутри, а показывая этим свое осознание, подтверждение своей обиды. Пусть не сразу, но теперь Дазай, уже на физическом уровне устав бегать от прошлого, наконец позволяет себе показывать эмоции, все еще чувствуя скованность, стыд и неловкость, но он показывает их, а это уже начало решения, и Нацумэ, видя Осаму таким, делается вдруг очень уверенным в том, что на этот раз они и правда смогут закрыть эту кровоточащую рану. — Что ты можешь сделать на сегодняшний момент, чтобы отпустить эти несогласия и принять его смерть? Дазай шмыгает носом, полностью игнорируя упаковку бумажных салфеток рядом. — На самом деле, я всегда очень ревновал его к учебе, а в тот день он буквально сам сказал, что бросит меня из-за нее, но, — Осаму шумно вздыхает, поправляя бинт на руке, — я знаю, что его родители были тиранами и запугали его, я знаю, что для него начать встречаться со мной уже было шагом, я знаю, что в тот день, когда его отец узнал, он избил его, но Тэцуо все равно, несмотря на изначальное ужасное расставание со мной, в мой День Рождения пришел с извинениями, хоть и понимал, что его убьют дома, если узнают, что ходил ко мне. Он хотел пойти не только против родителей, но и против расстояния, а я так и погряз в своей обиде, — Дазай мотает головой и прикрывает глаза, массируя их пальцами рук. — Возможно, если бы в тот день я согласился на это и принял его последние объятия, пережить его смерть мне было бы гораздо проще. Но я все же пытался принять его смерть, когда поехал к нему на кладбище. — Благодаря этой поездке ты не закрыл рану, а вновь ее расковырял, — эти слова потрясают Дазая до ступора и недоумения в глазах, и он чувствует смесь гнева и негодования, потому что, получается, зря изводил и себя, и близких своим отсутствием? — И теперь, когда мы пройдем все этапы горя, тебе необходимо будет вернуться туда, но я не говорю о последнем визите, Дазай. Он станет завершающей точкой в борьбе с утратой, но не в истории. Ты не должен избегать его могилы. Если хочешь, почему не прийти, правда? — Разве это не возвращение в трагедию? — Оно таковым будет, если ты будешь избегать этой темы и придешь к нему еще через десять лет. Поэтому, твоим домашним заданием будет сходить к Тэцуо и поговорить с ним о том, о чем захочешь. Можешь рассказать, как прошел твой день, можешь отругать его, можешь попросить прощения. Главное, смирись с той мыслью, что он и правда ушел. Дазай не может ничего ответить, слыша, как собственные мысли затыкают бешено колотящееся сердце, а живот сводит страхом от осознания, что нужно будет и правда вновь вернуться в тот ад, что с трудом смог забыть. Он не помнит, как прощается с Нацумэ, не помнит, как едет домой, закидывается снотворным и ложится в постель, смотря на увешанную стену с фотографиями, точную копию той, что была в подростковые годы, заполненная на шестьдесят процентов снимками с Тэцуо. Осаму не помнит, как глаза под тяжестью усталости закрываются и в темноте сна он видит лишь одну фигуру. Фигуру с затонувшей фотографии.