История апрельского самоубийства.

Встает Осаму ужасно рано и совершенно внепланово. Внепланово, потому что вообще, на самом деле, вставать боле никогда не планировал, особенно после этих душащих и гнетущих темных снов, в которых падал в бесконечной темноте, до нарастающей паники не мог никак протиснуться, дотянуться до выхода, в который, как ему казалось, обязательно надо было попасть, потому что сотни душ его окружали и не давали пройти, а когда и голос из прошлого начал рвать барабанные перепонки, вообще в панику ударился, но отчего-то это сумасшествие так притягивало, что видеть свою светлую комнату — не то из-за солнца проснувшегося, не то из-за контраста с мертвым мраком сна — в восемь часов утра совершенно не хочется. До омерзения приторные таблетки Дазаю приходится запивать не менее приторным остывшим кофе, что стоит на столе кухонном еще со вчерашнего утра, потому что сделал его и забыл тут же, сорвавшись к Анго, по пути купив новый, но сейчас отчего-то совершенно все равно, и Осаму, скривившись от вкуса, отправляет его в микроволновку разогреваться, а сам шаркает босыми ногами на балкон к давно оживившимся крысам, что услышали его и начали шуршать в клетке активнее. Внезапно в голову ударяет недавнее, еще не успевшее потерять свои краски в сознании, воспоминание, как на другом, но не менее знакомом балконе Накахара подарил ему свою зажигалку, и парень, быстро насыпав и убрав корм, направляется за ней, чувствуя какое-то ненормальное желание ее увидеть, словно это походить будет на встречу с Чуей. Закуривать ей, не передавая потом в чужие руки, как-то странновато и словно бы противоестественно, для достоверности даже в голове еще раз прокручивать приходится тот момент, чтобы точно вспомнить, что ее именно подарили, а не забрал и забыл вернуть. На самом деле, если бы именно второй вариант был, Дазай обрадовался бы не меньше — он также отсылал бы на неизбежную встречу с Чуей, и вот опять Осаму ловит себя на мысли, что становится чересчур как-то зацикленным на Накахаре, словно наркоман в ломке, хотя возможно — даже слишком уж сильно вероятно — так и есть, и Накахара организмом именно так и воспринимается, точно не знает, да его это и вполне устраивает. Вспоминается, что завтра, чисто теоретически и если Чуя этого захочет, а Дазай ужасно надеется, что и правда захочет, Накахара должен будет позвонить ему и сказать, что Осаму вновь может докучать его своим вниманием, поэтому сегодня четко ставит себе цель закончить полностью эссе и отдать на растерзание заказчику, чтобы и время скоротать, и деньги конечные получить, а там и день пройдет. Докурив сигарету и услышав, как пропищала микроволновая печь, Дазай с какой-то грустью усмехается, осознав, насколько сильно план дня зависит от Чуи в этом самом дне, — правда, как он раньше-то жил спокойно, занятия интересные находил, не скучал никогда, особенно, когда постоянно убиться пытался? Сказка, а не жизнь была, а теперь страдает, потому что ему не уделяют внимание несколько дней, что за глупость! Быстро забрав свое двухдневное кофе, которое, на самом-то деле, лучше и не пить, и усевшись за стол в гостиной, быстро роется по заметкам с нужными правками и начинает работу, с очень сильной надеждой больше никакие правки не вводить и вообще с этим не особенно приятным господином никогда в жизни не пересекаться боле. В последний месяц вообще заказов интересных каких-то не было, что начинает постепенно вгонять в рабочий кризис, и Осаму подумывает даже вернуться к написанию своих рассказов, потому что блок его стоит, а люди некоторые и правда ведь ждут! Пару раз поступали очень выгодные предложения некоторые истории его выкупить, но Дазай всегда категорически стоял против, потому что создавать для других — без проблем, но то, что выливается с душой в свой собственный мирок, никогда продать не позволит себе, даже под дулом пистолета и даже, если есть нечего будет. Кажется, именно на подобное отношение Анго намекает иной раз, подкалывая, что такой потенциал Осаму убивает в себе, и Сакагучи даже прав, но до написания собственных книг парень никогда не дойдет — это кажется чем-то ужасно серьезным и ответственностью попахивает, а Дазай ответственность не любит, да и вдруг продаваться плохо будет или истории никого не заинтересуют, или слог покажется тошнотворным и скучным! Всегда больше нравится Осаму работать из тени, так, что много людей твои истории и работы научные любят, но даже вообразить не могут, даже на секунду подумать не решаются о том, что это работа именно этого человека, а не того, что указан автором или нарисован на обложке. Дазай отвлекается от своих мыслей, когда подпрыгивает от неожиданности, услышав в мертвенно тихой квартире, единственными источниками шума в которой являются сейчас холодильник и вечно сбивающиеся настенные часы, звонок телефона, и тут же берет его. — Не разбудил? — голос Одасаку звучит неожиданно, потому что не тот голос надеялся услышать, но тоже радостно воспринимается, ведь над эссе работать совершенно не хочется. — Что, хочешь похвастаться мне вчерашним свиданием? — противно тянет с улыбкой Осаму и прикрывает крышку ноутбука, чтобы не видеть даже краем глаза эти черные иероглифы на белом фоне. — После твоего вчерашнего предательства назло не скажу ничего, — Ода чем-то кряхтит и, как предполагает Дазай, делает себе завтрак. — Хотел спросить, как прошел твой поход к психотерапевту. Улыбка на лице начинает меркнуть и Осаму бесцветным взглядом проходится по всей гостиной, вспомнив свое домашнее задание. — Ну, помимо хорошей части про Чую, мы начали заново...ну, скорее, впервые нормально начали прорабатывать часть с Тэцуо и все такое, — Дазай и рад, на самом-то деле этому, несмотря на то, как морально тяжело это дается, но говорить про это отчего-то совершенно не нравится. — И...как ты себя чувствуешь после первого серьезного разговора про него? — Одасаку звучит осторожно и заранее словно бы утешительно. Дазая воротит от этого. Воротит не от заботы, а от того, что много лет всех заставляет невольно вариться в этом, а сам убегает. — Мне сказали сходить к нему на кладбище, так что немного странновато. Желание вновь забыть дорогу к Нацумэ, но пока держусь! Осаму пытается звучать оптимистично, но оба слышат, что выходит немного фальшиво. Чуточку, едва заметно. — Ты говорил Чуе? Может, если пойдешь с кем-то, то— — Мы не общаемся. И нет, мне нужно идти одному. — Почему вы не...? — Все хорошо, — Дазай не уверен в этом, на самом деле, но старается думать и других уверять, что правда так и есть, — просто у него дела и все такое! — И все же, — Одасаку внутренне успокаивается, потому что знает, что Накахара для Осаму не менее болезненная тема, чем Тэцуо, — ты можешь пообещать, что проинформируешь кого-то, когда и на сколько поедешь на кладбище? И, пожалуйста, не ночью, ладно? Хочешь, отвезу тебя на машине? Дазай сначала собирается отшутиться, а потом вдруг такая мысль в голову ударяет, и сразу оживляется, полностью забыв свои ощущения неприятные от диалога из-за темы его: — А можно я попрошу тебя не довезти, а забрать и остаться у тебя переночевать? Мне все равно завтра утром к Анго тащиться опять. Ода соглашается без раздумий, хотя самому завтра на работу, а собираться вместе с совершенно не пунктуальным и не умеющим вставать Осаму не особенно хочется, но после недавней нервотрепки Сакуноске готов на что угодно. Обговорив время и вводные, Дазай не долго просиживает дома — в три часа дня, специально сразу же закрыв документ с эссе после разговора с другом и проделав бытовые дела, чтобы время скоротать, Осаму не спеша выдвигается в путь, решая не смотреть никакие расписания поездов, а просто плыть по течению и воспринимать все так, словно едет на обычную прогулку. Курить всю дорогу, как в прошлую такую поездку, не особенно хочется — воздух тяжелый и душный, такой, что даже вдохнуть его словно бы невозможно, но отсутствие большой дозы никотина в организме никак нервную систему не тревожит, потому что Дазай и так вполне себе спокойный — сам не понимает, почему, но списывает уверенно все на то, что это не ночь, у него не было до этого нервного срыва из-за родительского дома и воспоминаний, и это не первый поход к могиле спустя почти десять лет. К вечеру, когда добирается до кладбища и примечает горящий свет в библиотеке, решив потом заглянуть обязательно к тетушке Кото, чуточку чувствам все же поддается, но быстро унимает тянущий холодком тревожный узел в животе, уверенно направляясь по дорожкам вглубь сквозь надгробия.

***

Существовать без маячившего перед глазами Дазая ощущается раем первый день после приема, на котором ему и сказали этого маячившего ребенка убрать от себя подальше. Чуя все еще чувствует себя плохо после больницы, а оттого заниматься чем-то серьезным никак не выходит — день уходит на попытку генеральной уборки, что начинается с мытья полов и на них же и заканчивается, и на рисование абстрактных людей в скетчбуке, но когда мозг начинает осознавать, что каждый второй скетч походит сильно или очень сильно на Осаму, Накахара это дело с раздраженным выдохом откладывает, решив, что это все пароксетин в крови бушует, да с ума сводит. Теперь вообще к любым таблеткам своим страшно становится прикасаться, и Чуя каждый раз пересчитывает их количество в своей ладони на три раза, с каждым разом считая все медленнее и дольше разглядывая каждую из них, прежде чем отправить в рот, что тоже выматывает, тревожит и раздражает ужасно, потому что и так таких привычек тревожных много скопилось за всю жизнь, и вот еще одну подобную такую не особенно-то и хочется получить на постоянную основу. Уснуть получается не сразу, но когда выходит все-таки и организм полностью расслабляется, отдавая каждую частичку себя снам, Накахара начинает видеть расплывчатые, совсем словно бы непонятные и никому, казалось, не принадлежащие образы, но на подсознательном уровне понимает прекрасно, кому они принадлежат, и хоть сны эти и не окрашиваются тревогой или кошмарами, как обычно с ним случается, просыпается все равно с нервным комом и тошнотой. Сегодня по планам первая смена в кофейне после небольшого неофициального больничного, и Накахара решает, что это будет его лучший рабочий день за всю историю, потому что контраст между работой, когда знал, что сегодня либо на ней, либо после нее встретит этого забинтованного идиота, и работой, когда уверен на сто процентов, что не встретишь его нигде, ложится на все тело мягким, долгожданным сладким удовольствием, прибавляя сил и убавляя лишние нервы и мысли, коих и так многовато уже. Тачихара только все портит, подбешивая своим постоянным наблюдением и вопросами, хорошо ли себя чувствует и не нужна ли ему помощь, стоит Чуе на одну секунду как-то не так прикрыть глаза или в себя привычно погрузиться, что раньше никогда никого не волновало, и оно и понятно, почему сейчас волнует, но это раздражает до ужаса и заставляет чувствовать себя фарфоровой куколкой, и в какой-то момент даже задуматься приходится, что, наверное, будь рядом Дазай, он бы так точно не делал и Чуя смог бы работать спокойно. Но нет, вообще-то Дазай донимал бы его вопросами еще чаще и настырнее, да еще бы и от работы отвлекал и бесил бы, но Чуя внезапно ловит себя на мысли, что, если быть честным с собой, такая забота со стороны Осаму его бы никак, на самом деле, не отвлекала и не раздражала бы, разве что тревожила просто осознанием, что к нему конкретно эту заботу проявляют, но никак бы не бесила, и вот опять все мысли сводятся к одному человеку, от которого было положено отдыхать, а Накахара и сам уже не понимает, хотел ли изначально отдыхать от него, потому что сам не знает, чего хочет вообще, и это так пугает и полностью выбивает из привычного ритма жизни, что Чуя разрывается между тем, чтобы завтра же все высказать Дазаю, и между тем, что даже боится подумать об этом. В голове все крутится и крутится это напрягающее воспоминание о словах психотерапевта, что спросил эту тупую фразу, а Чуя даже не знал, как реагировать на нее! Нравится ли ему этот странный, совершенно неизвестный и пугающий этой неизвестностью, потому что никак понять не получается, что у него на уме, парень, которого всего ничего знает, вечно шатающегося рядом, что постоянно своим этим присутствием и тревожит, и успокаивает одновременно, переживающего о нем и... Чуя зажмуривает глаза и тяжело выдыхает, подзывает Тачихару, выслушав несколько очередных вопросов о самочувствии, после которых едва сдерживается, чтобы его не ударить, и самым своим спокойным, который смог из себя выдавить вообще, голосом просит пять минут передышки. Долгожданная затяжка никотином позволяет блаженно прикрыть глаза и расслабить вновь сжавшееся нервами тело, и Чуя чувствует, признает каждой частичкой души, что вляпался во что-то настолько мутное, настолько неисправимое, во что-то такое, что уже никогда не получится отменить; признает, что нужно не бегать от себя и своих мыслей, а сделать выбор здесь и сейчас: забыть эти недели, забыть эти ужасно-прекрасно-слишком-тревожные дни, забыть это ядом въевшееся в память лицо, забыть сладкий, такой бесящий смех, или позволить полностью корнями прорости в самое сердце, напрочь перекрыв кислород и любые попытки на отступление. Чуя смотрит на сегодня отчего-то чересчур яркое, неестественно безоблачное небо, переводит взгляд на дрожащие пальцы, что держат сигарету, постоянно стряхивая с нее еще не успевший даже накопиться пепел, пытается унять отбивающую тихий нервный такт ногу и перестать раскусывать губу в кровь, и он затягивается в последний раз. И он выбирает.

***

Дазай отчего-то пугается и напрягается, завидев могилу, словно и вовсе не должна была тут оказаться и это что-то из ряда вон выходящего на кладбище, но быстро возвращает прежний легкий вид, даже улыбается, словно бы его увидеть могли, и усаживается напротив, сразу же доставая из шоппера ноутбук и начиная говорить бодрым голоском, не смея посмотреть на стоящий напротив камень. — Приветик-приветик! Знаю, не ожидал, что я опять приду тебе докучать, а я пришел, хотя меня заставили, вообще-то! Я решил, что ты совершенно не против будешь, если я тут поработаю немного. Погодка сегодня замечательная, не находишь? Мы, помнится, часто в такую погодку приходили к тетушке Кото, да? Ох, я обязательно зайду сегодня к ней за нас двоих, не переживай! Ты вообще, надеюсь, сильно не скучаешь тут, а то отвык уже за столько лет от моей болтовни, да? Осаму рвано выдыхает, чувствуя, как лицевые мышцы начинают болеть от долгой улыбки, и на долю секунды поднимает взгляд на могильную плиту, позволяя себе перестать печатать, а потом и вовсе так и замирает, не в силах оторваться от фотографии подростка, что в прошлый раз совсем почти видно не было, а сейчас поблескивает на свету уходящего солнца, украшенная танцующими тенями от сакуры, спиной к которой прислонился. С момента, когда последний раз видел запечатленное фотографией лицо его, прошло всего ничего, а уже словно бы половина в памяти стерлась, стала блеклой и приглушенной, все контуры сгладились и превратились в один единственный блик, который мозг распознает и считает, что именно так покойный и выглядит, но вот смотрит Дазай на него и вновь чувствует, как сердце замирает, как замирало каждый раз, стоило на фотографию в кошельке посмотреть. — Забавная штука, — начинает парень, всматриваясь в замершее картинкой выгравированной лицо, — вроде и смирился с тем, что ты умер, а все еще поверить не могу, что мне уже двадцать пятый год скоро пойдет, а тебе так и осталось навечно пятнадцать. Интересно, ты бы к этому возрасту уже давно позабыл бы меня, а? Хотя ты же из тех был, кто вообще никогда никого и ничего не забывает, так что мне бы ужасно льстило то, что ты будешь помнить про меня до старости, а ты вот так взял и сбежал в могилу. Знаешь, это ведь совершенно не честно! И вообще, чтоб ты знал, это я из-за тебя страсть к саморазрушению и смерти заработал, вот сидел бы ты сейчас живой рядом, на мне бы ни одной царапины не было! Дазай фыркает и вновь опускает взгляд на открытое эссе, начиная печатать в тишине словно бы чисто из вредности, как всегда делал назло парню, пока сидели в библиотеке и занимались домашним заданием. Вот только если раньше Тэцуо не выдерживал этого и начинал беситься, приказывая вновь начать молоть чепуху, лишь бы не корчил рожицы обиженные, то сейчас сказать этого не сможет, что заставляет Дазая сначала тонуть в гнетущей тишине, а потом и вовсе уйти в работу, на какое-то время напрочь позабыв о том, кто напротив лежит. Поднявшийся ветер гоняет волосы беспорядком по макушке, нарушает покой веток над головой и позволяет глубже дышать, разгоняя духоту в воздухе. Осаму в какой-то момент плюет на то, что мертвому при жизни не нравился запах сигарет, потому что мертвый ведь уже, и закуривает не то от нервов, не то из-за желания что-то во рту держать, пока работает, сам не знает, хотя и тревожный комок в груди никак не скрывает. На кладбище работается не так спокойно, как в кофейне у Накахары, но все же не так уж и плохо, как предполагалось изначально, и Дазай, спустя час привыкнув к мертвой во всех смыслах тишине и начинающейся темноте, вновь заговаривает с Тэцуо, чувствуя себя чуть лучше, чем в первые здесь минуты. — Мой психотерапевт, — Осаму машинально начинает говорить тише положенного, привыкнув к тишине и словно бы не желая ее беспокоить, — сказал, что мне нужно смириться, что тебя нет. И знаешь, я, побывав второй раз за такой короткий промежуток тут, свыкнулся сполна, но теперь я во всей красе чувствую злость на тебя. На самом деле, мне не особо тут комфортно, зная, что ты лежишь почти подо мной, но при этом такая близость мне позволяет лишь укрепить свои чувства. Дазай сохраняет готовый проект и закрывает ноутбук, беря очередную сигарету в рот и поднимая взгляд на вновь едва видный надгробный камень напротив, что первые секунды и вовсе в темноте растворяется, когда перед глазами пропадает яркое пятно экрана. — Из-за тебя я потратил свои лучшие молодые годы на горе, из-за тебя я полюбил книги и пошел в этот ебучий литературный университет, из-за тебя я сейчас сидел и писал это ебучее эссе, а мог бы давно уже умереть, а все это из-за тебя, понимаешь? Ты мне жизнь сломал, я девять лет бегал от тебя, а теперь ты так близко и, честно, я очень сильно хочу тебя выкопать и разломать каждую твою кость или что там от тебя осталось, потому что я хочу, чтобы ты тоже прочувствовал эту боль. Дазай прикуривает и нервно выдыхает, откидывая голову на дерево и пытаясь понять, что вообще чувствует сейчас. Страшно ли ему? — не особенно, разве что некомфортно и тревожность волнами накатывает, а так, если в сравнении взять прошлый поход сюда, этот раем кажется. Пытается вспомнить, что там ему говорил Нацумэ, да никак не может придумать, о чем еще сказать пустоте, потому что в голове настолько много противоречивых мыслей и слов, скопившихся за столько лет, что в итоге ни во что целое оно не выходит, не получается никак соединить в адекватное предложение, и Осаму решает говорить каждую чепуху, что в голову приходит. — На самом деле, я даже рад, что из-за нашей ссоры углубился в чтение, а после смерти твоей и вовсе ничего дальше книг не видел, так что тут тебе, наоборот, нужно сказать спасибо. Дазай жестикулирует рукой, изредка поднося ее ко рту, чтобы вновь затянуться, и полностью заостряет свой взгляд на небе, пытаясь сквозь густую листву сакуры откопать спрятавшиеся звезды. — Знаешь, мне как-то легче воспринимать тебя на небе, чем в земле. И прости за те слова про кости твои, я уважаю тебя и твою смерть, это перебор был, но, к твоему сведенью, был бы ты живой, я бы точно избил тебя, потому что ты слабак, ясно? И я слабак тоже, — он улыбается, чувствуя, как прохладный ветер сковывает ледяными объятиями. В кармане чувствуется вибрация телефона. — Кто я, если не слабак, раз убиваюсь по тебе почти десятилетие, а? Дазай замолкает, чувствуя, как в горле вновь нарастает ком, а ему становится до смешного и обидно, и грустно одновременно, и ему совершенно не нравится это все, хоть и сидеть тут, приковав взгляд к одной неестественно яркой звезде в небе и словно бы именно к ней обращаясь все это время, очень приятно, как-то по спокойному приятно, умиротворенно и словно бы тайно, будто притаился ото всех, спрятался в объятиях замершего времени и жизни, но Осаму решает все же встать и, ответив на звонок обеспокоенного по голосу Одасаку, сообщает, что буквально на две минутки заскочит к Кото, да сразу к нему в машину. Все же спорные очень чувства испытывает по отношению к сегодняшней «прогулке», но радует, что смог быстро закончить работу и завтра, наконец, до конца с ней покончит, да возьмет обязательно короткий перерыв, чтобы оживить свой писательский блок, а то и правда загнется, если только чужие идеи воплощать в жизнь будет, а своим позволит взорвать мозг, давно переполненный нереализованными сюжетами и историями. Приходить к Кото вдруг становится как-то неловко и чуточку стыдно, — конечно, ей он не сказал об этом в прошлый раз, но себе-то обещал, что никогда сюда не вернется, и тут вот опять стоит на пороге в ее объятиях, да старается уловить смысл ее радостного монолога. С трудом выбив себе возможность объясниться, да сказать, что с ним все хорошо и он на одну секундочку заскочил, Осаму спешит добавить то, ради чего решился вообще к ней зайти: — В прошлый раз все как-то скомкано получилось, — Косуносэ на его такие слова, услышав знакомую интонацию, которую нечасто от юноши слышала, напряглась и удивленно приподняла тонкие бровки. — Я лишь хотел сказать, что поступил очень некрасиво, когда после похорон ни разу не связался с вами и сюда не пришел. Как я уже говорил, — Дазай нервно выдыхает, осознавав в полной мере, что такие речи хорошо проговариваются только в голове, потому что сейчас хочется под землю от стыда и вины провалиться, — мне тяжело было вернуться к вам, когда важного связывающего звена больше не было, потому что сам он покоился рядом, а мы ведь с ним часто мимо этого кладбища гуляли и это... В общем, теперь я периодически буду тут появляться, чтобы окончательно отпустить все это, и я хотел еще раз извиниться за то, что сбежал девять лет назад. Кото выдыхает и грустно улыбается, поглаживая плечи Дазая и приглашая в объятия, которые Осаму с радостью принимает и так и замирает в них, чувствуя, как тревожный ком понемногу рассасывается. — Ох, милый-милый, — женщина поглаживает его по спине, осознавая, что совершенно он не поменялся за эти девять лет — все такой же крохотный мальчишка, по которому скучала так, словно и правда близким родственником был, а не переворачивающим вверх дном мальчишкой ее спокойную библиотеку каждый день под упреки Тэцуо, — мне приятно, что ты вернулся и все еще помнишь нас, но ты не должен извиняться за такое. Дазай с трудом сдерживается и сильнее утыкается в чужую шею, чувствуя себя таким крохотным и беззащитным, словно и правда во времени назад вернулся. — Мне нравилось хранить ваш любовный секрет от своей сестрицы, хоть и не сразу я вас раскусила, — Кото отстраняется и по-доброму ухмыляется, наблюдая за слегка смущенным и явно не в своей тарелке, потому что душу не привык показывать, пребывающим Осаму, — но, как ты и сказал, пора отпустить его. К тому же, — женщина хитро щурится, — кажется, я застала новый любовный секрет, который не от кого, конечно, хранить, но участвовать в нем довелось все же! Дазай напрягается, чувствуя себя маленьким ребенком, которого поймали на чем-то таком, что в детстве кажется ужасно неловким, и сейчас будут не ругать, а издеваться, и он готов под землю провалиться от уже другого, совершенно не того стыда, что испытывал пару минут назад. — Тот молодой человек с красивыми волосами, ох, как же его... Накахара-кун, верно? Мне он очень понравился, — Косуносэ упивается реакцией Осаму и смеется, вставая на носочки и взлохмачивая чужую макушку. — Не упусти его, слышал меня? — Хорошо, Кото-сан. — И обязательно приходи вместе с ним ко мне еще раз, договорились? — Обязательно, Кото-сан. Мне уже пора, доброй ночи, Кото-сан! — Будь осторожен! Женщина машет на прощание как-то чересчур быстро уходящему к машине Осаму, думая лишь о том, что в день их знакомства, позволив своему племяннику притащить после школы в библиотеку своего «друга», потому что шел ужасный ливень, она сделала очень правильный выбор. Дазай, отсчитывающий последние шаги до двери на пассажирское сиденье, старается не думать о том, что только что, фактически, получил благословение от тети покойного парня.