История апрельского самоубийства.

Хидео перечитывает эссе в сотый уже, по приблизительным подсчетам Дазая, раз, всем видом показывая, что очень уж недоволен, потому что у него всегда только такое выражение лица присутствует, но Анго с Осаму выдерживают это и молча наблюдают, пока Сиратори, наконец, не вздыхает и сухо благодарит за проделанный путь, оформляя последний платеж. Дазай, стоит мужчине покинуть кабинет, устало прикрывает глаза и перестает держать осанку, падая на спинку мягкого стула, и Сакагучи, перебирая свои очередные документы, украдкой поглядывает на него из-под очков, коротко улыбнувшись — и сам ужасно рад, что это все закончилось. — Я хочу в отпуск, — стонет Осаму, скатываясь вниз по стулу, и Анго в очередной раз поражается, как этот ребенок вообще работоспособным и серьезным умеет быть. — Отлично, потому что я устал видеть твою рожу у себя в кабинете. — Вы все меня совсем не уважаете и не цените! — Дазай фыркает, звуча очень даже оскорбленно. Анго на это совершенно не ведется. — Как-то поздновато ты заметил это. — Эй! — Все, — Сакагучи слабо хлопает по столу, — иди в свой отпуск или куда душе твоей угодно, главное, не находись в моем поле зрения. — Что, не терпится сбежать от меня к милому Сакуноске, а? — Дазай и правда не хочет здесь боле находиться, помня, что, быть может, должен Накахара сегодня заявиться, и встает. — Что у вас там с ним произошло хоть? Он ничего мне не рассказывает! — Учитывая то, что ты сделал, — Анго вскидывает брови, продолжая листать свои, Осаму уверен, до жути скучные бумажки, — я тоже ничего говорить не буду просто из принципа, чтобы ты умер от любопытства. — Эй, я вам помог, вообще-то! Нет, они правда совершенно неблагодарные и противные, по мнению Дазая, что протестующе вскидывает руки. Вот и помогай после такого! — Скажем так, — Сакагучи выдыхает и поднимает взгляд на стоящего над ним друга, складывая руки в замок, — он стал меньше меня бесить. И, возможно, мы с ним переспали. — Что сделали?! — Пока-пока, Дазай. — Анго, ты—! — Серьезно, проваливай. Ничего выпытать больше не дают — смотрят острым взглядом, на дверь позади кивают, даже вставить слово не получается, и Дазай, пребывающий в самых сконфуженных, но победных чувствах, уходит, заявляя на пороге кабинета, что обязательно добьется своего и узнает подробности, а потом и на свадьбе их плясать будет и, решив не испытывать терпение Анго, что грозится кинуть в него степлером, все-таки уходит, чувствуя гордость за выполненную работу. Анго вообще легко всегда развести на правду, даже если совершенно малюсенькую ее часть, а Одасаку, если пообещал, что ничего не скажет, значит даже на пороге смерти молчать будет — вчера Дазай так и не смог выпытать у него ничего, хотя очень пытался, даже чересчур и почти поругались даже, но он всегда умел ходить по лезвию и черту дозволенного не пересекать, и так и разошлись по комнатам спать спокойно. Ода в принципе слишком нервный был вчера — всегда очень тяжело переживает моменты, что могут как-либо повлиять на ментальное состояние Осаму, а Осаму молчал вчера, ничего так и не рассказав толком, потому что настолько вымотан был после кладбища и тетушки Кото, что совершенно не хотелось вновь во все это погружаться, даже если кратко и без особых подробностей, а Сакуноске с ума сходил у себя в голове, и Дазай ужасно рад был, что друг не сказал ничего Анго, потому что за один приезд в Токио выдержать и кладбище, и тетушку Кото, и переживающего Одасаку, и Анго, что и так за ним бегает, хоть и не так заметно, как Ацуши, кажется чем-то вообще абсолютно точно не выполнимым. И когда в кармане пальто вибрирует телефон, пока Дазай безуспешно пытается поджечь сигарету, что никак не дается из-за сильного ветра, уже испугаться успевает, что Ода все же кому-то, да проболтался, например, Ацуши, что у его университетских друзей было любимым занятием, что даже сначала отвечать не хочет, но, решив все-таки проверить, кто это, тут же берет трубку, чувствуя резко накатившее волнение и радость. — Я надеялся, ты умер, — Чуя на том конце звучит так прекрасно, но это у Осаму в голове так думается, потому что ужасно соскучился по этому голосу, что даже не хочется обижаться на сказанные слова и острить. — Милый, мой милый Чуя! — Дазай звучит как счастливый ребенок, увидевший на площадке своего друга, за что получает кинжалом в сердце, слыша чужое цоканье. — Надо было не звонить во второй раз, получился бы прекрасный день. — Ты звонил до этого? — Дазай для достоверности отодвигает от уха телефон, видя на экране и правда пропущенный, полученный полчаса назад. Чертов Сиратори, пусть горит его эссе ярким пламенем! — Прости-прости, любимый, я был на работе. Я у тебя человек деловой, между прочим! — Боже, сколько мерзости в одном предложении, — Чуя кривится, пытаясь словно бы и себя заодно убедить, что это правда его бесит. — Чувствую, я совсем тебя распустил. — Я скучал, пока тебя не было, дай мне порадоваться! — Дазай улыбается и направляется в сторону метро, рассматривая лежащую в руке подаренную зажигалку. — Как у тебя дела, Чуя? — Ну, пока не позвонил тебе, было все просто замечательно. — Эй! А если серьезно, как ты себя чувствуешь? Накахара тяжело вздыхает. — Странно. Не знаю. Я никогда не знаю, как себя чувствую, вообще-то. — Это из-за тревожности? «Это из-за тебя». — По-разному, — Чуя тянет за резинку, распуская волосы, и включает чайник, облокачиваясь на столешницу позади. — Я хочу пойти через пару часов порисовать в парке...Придешь? Дазай на секунду останавливается, чувствуя резкий стук сердца, но тут же ускоряется, забегая в метро. — Ради тебя я куда угодно прилечу, Чуя-кун! — Голову не сверни, пока лететь будешь, — Накахара фыркает и скользит взглядом по гостиной, вдруг останавливаясь на небольшом пакетике. — Как приедешь, напиши, я скажу, куда решу пойти. У Дазая вновь отбирают возможность что-то еще ляпнуть или попрощаться, словно это уже в традиции у Чуи, но он не сильно расстраивается — бежит в метро, да пытается посмотреть в интернете ближайшие поезда до Йокогамы, молясь проскочить до часа пик. О Тэцуо думать совершенно не хочется — вообще вчерашний день вспоминать не особенно хочется, а вот думать про Накахару получается замечательно, потому что всегда случайно получается про него думать, даже если не хочешь, даже если и в мыслях не было вновь его вспоминать. Как-то сам всегда осторожно в голове вспоминается, подключая что-то такое в сознании, что Дазай каждый раз из реальности выпадает. Вот и сейчас всю дорогу только и делает, что крутит в голове все-все-все мысли, как-либо связанные с Чуей, да все пытается выстроить в логический ряд, чтобы хотя бы немного что-то понять, хотя бы немного предположить, что делать дальше и как ничего не испортить. Единственную часть, что хочется разжевывать в голове, со вчерашней встречи с Нацумэ, это та самая часть про Накахару, где наплел невесть что про семью и все такое прочее, из этого выходящее, но отчего-то ни стыда, ни насмешки над собой не чувствуется совершенно, потому что правда ведь задумывается всерьез о таком! Конечно, первые встречи вдалбливал себе в голову, что его часто люди привлекают, потому что откровенная это правда, вот и Чуя, значит, его привлек просто с точки зрения красоты своей, с точки зрения совершенно невинного желания писателя узнать о такой интересной, яркой и необычной личности, как Накахара, но вот прошла еще встреча, а потом еще и еще, и все они были настолько личными и душевными, даже если это Дазай сам себе все надумал, что с каждым разом лишь сильнее подкреплялась мысль, которую все-то отрицал, что ни черта это не интерес легкий к красоте чужой — это интерес к человеку, это любовь к человеку, это желание узнать его полностью, это надежда отыскать глубоко запрятанный ключ к закрытой книжке про этого человека. И сейчас, прибыв в Йокогаму и истрепав все нервы свои на эти очередные раздумья и попытки усомниться, попытки отговорить себя от чего-то такого, что кажется мозгу очень страшным и, желательно, не воплощающимся в жизнь, а сердцу — ужасно нужной и желанной надеждой, торопливым шагом проходя мимо набережной и уходя вглубь парка Ринко, Дазай, завидев вдалеке рыжую макушку, что отливает на солнце огнем, окончательно понимает, что бегать от самого себя порой чересчур утомительно. Чуя, кутая пальцы в рукава бордовой толстовки и отписываясь Юан, что не сможет с ней и Ширасэ встретиться из-за ужасного количества дел — про Дазая совершенно не обязательно уточнять, думается, — поднимает голову в тот момент, когда и правда летящий на него Осаму с радостным воплем, смысл которого разобрать может только его владелец, сбивает его с ног, перед этим обхватив рукой затылок Накахары, чтобы избежать удара головой о землю. Дазай наваливается сверху и вставать даже не собирается, постепенно с яркого смеха утихая до полушепота, в итоге заставляя чувствовать, как кожа покрывается мурашками от этого повторяющегося: «Как я рад тебя видеть» над самым ухом. — Слезь с меня! — Чуя звучит почти по-настоящему возмущенно и даже сам в это верит, но ему и правда не особенно удобно, потому что тяжесть тела Осаму не дает даже привстать немного. — Никогда бы не подумал, что такая худая мелочь, как ты, будет настолько удобна в виде кровати, — Накахара понять не может, он издевается или и правда совсем голову отбил за эти несколько суток? Уже дышать не получается нормально! — Кстати, ты знал, что рост зависит еще и от того, сколько ты ешь? Чуя, теперь понятно, почему ты такой ни— — Закрой свое ебало и слезь с меня! Чуя начинает отодвигать чужую голову со своей груди в сторону, надеясь свалить его с себя, но Осаму не перекатывается — спокойно встает, позволив Накахаре отползти к рядом стоящему дереву и прислонится к нему, согнув ноги в коленях и спокойно выдохнуть, а потом садится в позу лотоса и складывает руки на чужие коленки, за что его пытаются отпинать и почти даже выходит, но Дазай не уходит и Чуя просто...смотрит в эти темные глаза напротив, что до интимного слишком близко, и все пытается понять, как его угораздило вообще в день их знакомства не послать Тачихару, а реально поехать на работу. Дазай что-то начинает тараторить про то, какой сегодня прекрасный день, какой прекрасный Чуя и как хороша жизнь, когда он рядом, снимая пальто и очищая рукава рубашки от ниточек бинтов, что вошло в настолько рутинные действия, что даже не зацикливался на этом, а Накахара вдруг чувствует толчок усилившейся тревоги, что и так бушевала, стоило в поле зрения появиться Осаму, и Чуя, наблюдая за чужими руками на своих коленках, вдруг подает голос, затыкая парня: — У меня, кстати, есть одна вещь для тебя, — Дазай замолкает и поднимает взгляд на Накахару, наблюдая за тем, как тот достает небольшой пакетик. — Вау, мы что, дошли до подарков друг другу? Какая прелесть! — Это не подарок, ты не заслужил, — Чуя, пользуясь коротким расстоянием, щелкает его по лбу, довольно игнорируя ворчливое: «Ай!». — Просто решил, что тебе...ну, это не мое дело, но эта штука удобнее, наверно, будет, потому что все, что тебя окружает, сразу же замусоривается этими нитками, так что... Дазай перестает улыбаться, сконфуженно рассматривая рулоны эластичных компрессионных бинтов в своих руках. — Это...их можно разрезать и там есть штучки, чтобы их закреплять, но я не знал, где бинты у тебя еще есть, так что решил, что надо несколько штук, и... — Чуя замирает, видя совершенно для него непонятный взгляд Осаму, что расценивается как что-то такое, что непременно означает, что Накахара проебался, и Чуя чувствует, как в груди начинает бешено колотиться сердце, а в голове красной строкой бежит «Что-ты-наделал». — Прости, я... Блять, Дазай, прости, я полез не туда. Осаму медленно поднимает взгляд на Чую, и тот почти с ума сходит, потому что, боже, он правда это сделал? Зачем, зачем он это сделал, кто вообще ему сказал, кто право дал даже подумать о том, что Дазай позволит вот так лезть в его жизнь? С чего Накахара решил, что это не оскорбит его или не подумается, что над ним насмехаются? Но Чуя и не думал насмехаться, вообще ни о чем таком не думал, он просто— — Чуя, ты... — Дазай, не моргая, смотрит в глаза Накахары, а Накахара боится даже вдох сделать. — Ты первый, кто сделал мне такой подарок. Чуя резко выдыхает, чувствуя, как его загребают в объятия. Ноги автоматически разводятся в стороны, что позволяет Осаму вновь навалиться на него, но на этот раз Накахара ни слова против не говорит — Накахара не может отвести пораженного взгляда от открывшегося зеленого моря перед глазами, чувствуя чужое дыхание на шее. Гуляющие под светом яркого солнца люди смешиваются в одну кашу, когда все органы чувств концентрируются на чужих пальцах, сжимающих талию, на вкусно пахнущих яблочным шампунем волосах, на ощущении такого близкого присутствия рядом, которое никак не ожидал и не мог предотвратить, но и предотвращать бы никогда и не подумал. Чуя осторожно обнимает в ответ, чувствуя, как тревога растворяется вместе с поднявшимся ветром, унося ее настолько далеко отсюда, что даже думать о ней боле не хочется. И Чуя улыбается, прикрывая глаза. — Все привыкли просто не говорить о моих бинтах, — Дазай начинает не сразу — сидит молча долго и отпускать из объятий не хочет, но все же отстраняется, хоть и не на большое расстояние. — Я решил, что тебя скоро будут выгонять из аптек, потому что ты все запасы их скупишь, — Чуя говорит тише обычного, все еще в голове стараясь подбирать слова и вспоминать реакцию Осаму, чтобы точно понять, что не напортачил. — Один раз меня правда начали в чем-то подозревать, — Дазай улыбается и начинает разматывать с одной руки бинт, но вдруг замирает, смотря на Чую с осторожностью: — Ты не против, если я...? Накахара не отвечает, спокойно разводя руками и всем своим видом показывая, что, эй, он чуть инфаркт не словил несколько минут назад от страха, так что с радостью, вообще-то, ждет, чтобы его подарок правда применили. Взгляд приковывается к чужому запястью и, пока Дазай расстегивает манжеты, чтобы закатать рукава и полностью снять бинты, Чуя как-то совсем из мира выпадает, даже не пытаясь скрыть того, как смотрит на чужую открытую кожу, а Осаму то ли не замечает, то ли плевать на это хочет, по нему не сказать, что понять получается — на лице не то радость от предвкушения отображается, не то тщательно скрываемое приятное смущение от этого подарка, и Чуе кажется, что тут скорее всего по чуть-чуть. А Дазай вообще затихает на время, пока разматывает старые бинты, и лишь на секунду поднимает взгляд на Чую, спросив, есть ли у него ножницы, на что тот реагирует не сразу, но быстро спохватывается и вытаскивает нужную вещь из своего рюкзака — конечно, никогда он не носит с собой ножницы, только канцелярский нож в художественных и самооборнительных от придурка Дазая целях, если бесить начнет, но подумал утром наперед, что, чисто теоретически, такая вещь понадобится, если Осаму подарок примет, и взял даже две пары, чтобы точно не оплошать. Пока Дазай отрезает от эластичного бинта нужные кусочки для своих открытых сейчас рук, Чуя вновь переводит на них взгляд: видно далеко не все, потому что рукава рубашки, что на несколько размеров больше Осаму, то и дело падают и все прячут, но даже то, что успевает Накахара заметить, заставляет его перестать дышать и вновь почувствовать холодок в животе. На всех руках отпечатался неровный рельеф бинтов, но даже с ним хорошо заметно, насколько кожа деформирована именно от порезов самих, от того, что друг на друге они, образуя где-то словно бы сетку, а где-то просто слишком близко друг к другу лежат, отчего кожа кажется волнообразной. Все порезы разных размеров, разных возрастов и разных способов нанесения, отчего можно отследить, догадаться и построить теории, при каких обстоятельствах те или иные были созданы, как давно и как они трактовались — как смертельные или что-то больше уходящее в попытку просто боль себе причинить, и отсюда тоже вопросы возникают, с какой целью вообще Дазай их делал, ведь разные же желания исхода есть, но Чуя ни слова не спрашивает об этом у Осаму, пытаясь для начала хотя бы просто переварить увиденное и надеяться, что это максимум, но отчего-то кажется, что совершенно это не максимум, и Накахара не знает, не хочет думать о том, где еще они могут быть и как часто Дазай этим грешит. Шею отчего-то он так и не разматывает, оставляя в своих одноразовых бинтах, и Чуя не сразу обращает внимание на его восторженные вопли, думая лишь о том, что может быть у него на шее такого, что не решился показать ее — или просто забыл про бинты на ней? Накахара пару раз моргает и возвращает взгляд на чужое лицо, пытаясь вникнуть в то, что он там лепечет, и перестать распространять тревогу по всему телу. — Знаешь, я бы никогда не подумал, что бинты бывают такими удобными, — Дазай улыбается, смотря на свои руки, — хотя в них жарче будет, зато мягкие такие! — Почему ты ходишь в них даже в жару? Дазай смотрит на проснувшегося от своих мыслей Накахару, не переставая улыбаться. — Не люблю осуждающие взгляды, да и без бинтов я чувствую себя голым — слишком привык к ним. Чуя хмурится. — Ты же знаешь, что при мне ты можешь не ходить в них? В плане, я бы никогда не подумал осуждать тебя за это. Дазай хмыкает, не переставая улыбаться, но на секунду Накахара замечает его удивление и недоверие, и...он правда ему не верит? — Ну, мы ведь видимся только на улице, а тут не один ты есть, так что— — Ты можешь снимать их у меня дома. И, ну, если я буду у тебя в гостях, ты можешь не ходить в них... Если захочешь. Дазай замирает, пытаясь найти в чужих глазах что-то помимо серьезности и уверенности в своих словах, потому что, ну, неужели и правда Чуя думает, что ему понравится наблюдать такое рядом с собой? Никому не нравится — Осаму знает это и всегда подтверждал примерами с каждым человеком из жизни своей, но отчего-то на секунду, на одно едва различимое мозгом мгновение думается, что серьезность в голубых глазах не надуманной уверенностью в своих словах является, а Чуя и правда знает, что его слова — чистая правда, и Дазай совершенно не понимает, что ему ответить вообще на это, в итоге просто мягко улыбается и кивает, склоняя голову вниз, чтобы вновь застегнуть манжеты и спрятать чужой подарок на своих руках. Чуя пинает его ногой, прося отползти уже от него наконец, и достает скетчбук, в надежде порисовать немного, потому что правда ведь хотел, хотя и отрицать не будет, что это был единственный не сильно открытый способ пригласить Осаму погулять. А Дазай внезапно даже не сопротивляется — сначала, конечно, наклоняется, чтобы посмотреть чужие рисунки, и спрашивает, что рисовать вообще будет, но быстро отползает, когда его посылают уйти куда подальше, но обещают, что покажут итог, — в итоге садясь чуть поодаль сбоку, и достает ноутбук, начиная что-то не спеша открывать и печатать, и Накахара лишь первые секунды смотрит на него, но быстро оставляет это дело, решив, что раз тот с работы ехал, значит, ею заниматься и будет, вот и отвлекать не решает. Лишь один раз смотрит удивленно, когда молчавший с десяток минут Дазай внезапно просит включить музыку, а потом добавляет с легкой улыбкой: «Только не выбирай долго, просто включи», и Чуя почти с ума сходит, пока достает телефон и пытается вспомнить, что у него вообще есть, но в итоге ставит свой плейлист для рисования, потому что там определенно точно нет чего-то такого, что может вызвать у него стыд, но это и не значит, что ему есть дело до мнения Дазая, ему вообще плевать. И Чуя старается не думать первые десять минут о том, почему именно у него скручивает секундным нервным спазмом живот, стоит одной песне переключиться на другую, когда мозг пытается вспомнить по первой ее секунде, что это за песня вообще и нормальная ли она, но, когда Дазай, не смотря даже на него, а словно бы просто чувствуя его напряженность в воздухе или попросту издеваясь, бросает спокойным голосом: «Я твои мысли громче музыки слышу», Накахара фыркает и, пнув его ногой, и правда успокаивается, словно бы Осаму назло. Оба прекрасно видят друг друга периферическим зрением, и оба этим очень даже пользуются: Дазай на некоторые секунды перестает то и дело обращать внимание на один лишь текст и концентрируется на темно-красном пятне сбоку от себя, пытаясь заставить мозг его сделать более четким, а порой и вовсе, не переставая печатать, поднимает на несколько мгновений взгляд на не замечающего это Накахару, наслаждаясь его спокойной серьезностью, растрепавшимся хвостиком и уверенными руками, всегда знающими, что и как делать, чтобы рисунок оказался живым; Чуя же, сидя с вынужденно опущенной головой, Осаму видит боковым зрением плоховато, отчего периодически приходится чуть поднимать голову или как либо двигаться, вроде потягиваний или зарядки для затекших спины и рук, чтобы не так в глаза бросалось, что он смотрит на Дазая. А смотреть обоим хочется, даже если чуточку, даже если заметят это — вот только если Дазай с полностью сформировавшимся осознанием причины поглядывает на Накахару, то сам Накахара до сих пор старается никак не думать о том, почему это делает, потому что думать о таком слишком утомительно и тревожно, даже если знает тайными уголками своего сознания ответ. — Ты дорисовал? Дазай, потягиваясь и опершись руками о траву за спиной, привычно выжидает, пока взгляд напротив проснется и Чуя выйдет из своего витающего состояния, обратив на него внимание, что Накахара и делает, хоть и не сразу, сначала попытавшись сконцентрировать взор на Осаму, а потом переведя взгляд на раскрытый скетчбук в надежде понять, закончил или нет. Посмотрев на разворот свой получившийся, Чуя первое время медлит, покусывая губу и раздумывая, надо ли такое вообще показывать, но отчего-то нервозность пропадает быстро, и он переворачивает страницы лицом к Дазаю. Накахара отводит взгляд, когда Осаму удивленно разглядывает рисунки, а затем осторожно забирает скетчбук из чужих рук. И Чуя знает, на что он смотрит — он смотрит на свой нарисованный профиль, рядом с которым изображено много маленьких скетчей его самого, а на второй странице детализированные предметы, что у Накахары с Дазаем ассоциируются: та зажигалка подаренная, мармелад в виде крабов с подписью: «Я знаю, что он их ненавидит», упаковки бинтов, сигареты ментоловые, два круассана, кружки домашние, те, что темно-синяя с желтыми звездами и бледно-зеленая со сколотой ручкой, стопки книг с разноцветными переплетами и маленький комочек рыженький, именованный: «ПРОСТО Хару». Портрет — единственное, что выполнено простым карандашом, остальное играет такими яркими красками, что Дазай не может отвести взгляд, утопая в этих рисунках, в этом своем мирке, в этом объяснении на бумаге, как Чуя его видит, и Дазай, за все эти часы написавший двадцать страниц чистого текста, никак не может и слова подобрать, что могло хотя бы на одну сотую процента объяснить чувства, внутри бушующие, но Накахара, наконец взявший себя в руки и вновь обративший на него внимание, улыбается уголками губ, видя прекрасно реакцию Осаму, и ему не нужно слов, когда можно любоваться удивленно приподнятыми бровями, сверкающими глазами и вытянутыми в улыбке подрагивающими губами, словно Дазай сам с собой в голове что-то обсуждает, да вслух сформировать мысль не решается. — Ты...это... — Осаму переводит взгляд со скетчбука раскрытого в руках на Накахару и назад, и Чуя упивается гордостью за то, что такие эмоции вызвал настоящие в Дазае своими рисунками. — Поверить не могу, что ты меня нарисовал и... — Ну, — Чуя улыбается, пожимая плечами и прикрывая глаза, — художникам свойственно людей вокруг рисовать, а ты удачно под руку попался. — Можно тебя обнять? — Нет, хватит на сегодня тактильности, я и так тебя распустил, обняв несколько дней назад. Дазай смеется. Смеется и смотрит долго, каким-то, по ощущениям Чуи, совершенно невозможно чувственным и мягким взглядом, и кажется, словно там плескается что-то теплое и почти что любовное, о чем не смеет даже подумать Накахара, но отчего-то совершенно тяжело блокировать эти мысли, это осознание, и хочется списать все на удивление, что Дазай по-своему как-то показывает, и на солнечные блики, поселившиеся в радужках, но в этот самый момент, да, может, завтра или через неделю получится, но в этот самый момент никак не получается себе позволить оправдывать это чем-то другим, потому что это влюбленный взгляд. Влюбленный взгляд такой, какой Чуя не видел никогда, и он утопает в нем, полностью потеряв счет времени. И Чуя даже на секунду, прокрутив все последние недели, не может представить, за что вообще смог получить этот взгляд, но он кажется настолько сокровенным, настолько тайным, что в груди бьющееся сердце наказывает сделать все возможное, чтобы сохранить эту тайну, спрятать глубоко в себе и запомнить на всю жизнь, даже если это закончится так же быстро, как и началось, даже если никогда больше не сможет его увидеть, и Чуя с несвойственным ему трепетом и правда сохраняет этот взгляд в памяти, и он знает, что это все — мысли, чувства неконтролируемые и осознание, позволение себе начинать раздумывать над тем самым «запретным» — ему аукнется, сделается плохо и очень пожалеет об этом, но сейчас думать о таком совершенно не хочется. Ему просто хочется запомнить Осаму таким. — Я, эм, — Дазай вновь опускает взгляд на страницы, стараясь подавить случайно появившееся смущение от последующей просьбы, — у меня есть стена в комнате, увешанная фотографиями с близкими мне людьми и хорошими моментами, и я давно не обновлял ее чем-то таким сокровенным, и этот момент очень хорошо подойдет для фотографии и, ну, ты...не против? Чуя теряется, ощущая тяжесть в животе от слов: «с близкими мне людьми» и просьбой сделать фотографию именно с ним и именно сейчас, и осознает, что он согласился, только в тот момент, когда Дазай придвигается ближе и вытягивает руку с телефоном, держа в другой раскрытый скетчбук, и первые несколько дублей Чуя, на тот момент все еще пытающийся всплыть из глубин своего сознания, с полуоткрытым в улыбке ртом смотрит на Осаму, сидящего чуть спереди него самого, и только потом поворачивается в камеру и поправляет выбившуюся прядь, и Дазай, пересматривая эти снимки, не может выдохнуть, смотря на лицо Чуи, на льющееся на него солнце, на яркие, такие нежные глаза и растрепанные волосы, и он четко ставит себе цель, что распечатает и повесит все эти фотографии, хотя обычно выбирал всегда единственную, что получилась лучше остальных, но в этот раз получились идеально все, потому что на них есть Накахара. Чуя просит скинуть ему эти фотографии и Дазай выполняет его просьбу, плюхаясь после нее на траву и устало, но абсолютно точно счастливо потягиваясь, и блаженно прикрывает глаза. — Как давно у тебя эта стена с фотографиями? — Накахара поворачивает голову в сторону Дазая, пользуясь случаям полюбоваться — конечно, только с художественной точки зрения. — Ну, — Осаму шумно выдыхает, приподымая брови, — начал я этим заниматься еще в подростковые годы, но, если говорить именно про ту, что я упоминал, она у меня со студенческих времен. — А что случилось с той, которая была раньше? Дазай отвечает не сразу, все еще держа глаза закрытыми и всем своим видом показывая, что вставать не намерен, отчего первые секунды Накахара думает, что тот и вовсе не ответит, а потом уснет. — После расставания с Тэцуо я сорвал все фотографии, хотя одна осталась! Но я ее утопил. — Утопил? — Случайно! А потом удачно на тебя наткнулся, — Осаму открывает глаза, и Чуя замирает. — Может, это судьба была. Оба замолкают — Накахара пристально всматривается в лицо Дазая, пытаясь хоть немного понять, что именно оно выражает, а сам Дазай отчего-то слабо улыбается и всматривается в листву деревьев над ним, а потом вдруг садится ровно, смотрит прямо в глаза голубые напротив, что теперь близко-близко, и выдает: — Знаешь, человеку ведь нужно всего четыре минуты, чтобы влю— — Да ты заебал уже, — Чуя отталкивает от себя ладонью лицо смеющегося и в край его уже заебавшего за сегодня Дазая, наблюдая за тем, как тот трагично падает на землю и вновь встает, но уже не пристает — снимает с шоппера травинки и складывает в него ноутбук, уже давно переключившись на нытье о том, что у него болит спина и именно этого Накахара и добивался, и вообще он хочет покурить. — Мог не работать, а просто лежать — спина бы не болела, умник. — А я и не работал! — Осаму поворачивается на выключающего музыку Чую, и разминает затекшие конечности. — Нет, технически, я работал, но не на простолюдинов, а на себя любимого. — И что же ты делал, нарцисс? — Реализовывал собственный особенный рассказик из головы, и я не нарцисс, ясно! Чуя удивленно вскидывает брови. — Свой рассказ? — У меня есть небольшой блог, который уже давненько запустел, — Дазай пожимает плечами и разворачивается по направлению к выходу из парка, заставляя сконфуженного Накахару последовать за ним, — и я решил взять отпуск и вновь вспомнить про него, а то идей-то куча! Я человек вообще талантливый, Чуя-кун. — А с чего вдруг отпуск? — Писательский кризис! — Дазай театрально выдыхает, вскидывая руки, и оборачивается на пару секунд к Накахаре, идя спиной вперед, — Как-то вдруг тяжеловато стало писать для других, да и злюсь много. А он и правда злится — последние несколько заказов вышли один хуже другого, но не в его части, он-то всегда хорошо пишет, а из-за самих клиентов, потому что все подряд попадались сложные, со своими тараканами и порой полным неуважением к труду, да и вообще последние месяцы во всех сферах плохие были, и поэтому Осаму не шутил в кабинете у Анго — правда понял вдруг, что точно выгорит и возненавидит свою писанину и работу в общем, если отпуск не возьмет, подарив себе возможность выплеснуть наконец все идеи накопленные. Чуя на это ничего не отвечает — смотрит на гуляющих людей вокруг них, поправляет лямку рюкзака и потуже затягивает резинку на волосах, но ничего не говорит, чувствуя, что, кажется, сам Осаму не особенно хочет свои эмоции и чувства обсуждать. С ним вообще тяжело становилось каждый раз, стоило диалогу хоть немного зайти в какое-то серьезное русло — Накахара сам по себе человек тяжело такое переносящий, а после той ситуации с кладбищем и вовсе зашуганным на тему Дазая стал, вот и сейчас, что с фотографиями, что с работой кажется, что лучшим способом будет ничего не говорить, потому что точно себя начнет изводить, если Осаму его в очередной раз мягко пошлет, а пока вообще об эмоциях его не заговорили, кажется, что и не сильно тревога расходится. В какой-то момент, когда из парка выходят и Дазай о чем-то в голове своей вспоминает, вдруг вновь начинается поток его слов, а потом и Чуя подключается, не забывая при этом его посылать и пинать каждый раз, когда пытается сказать какой-то новый, совершенно обязательно нужный, конечно же, для Накахары факт. В метро едут спокойно, Дазай сильно не мешается, отчего почти не вынуждает переходить на личности и бить его, даже весело как-то едется, но становится чуточку волнительно и тревога поднимается, когда Осаму вызывается вдруг до дома проводить. — В этот раз навязаться ко мне у тебя не выйдет, я понятно объясняю? — Чуя поворачивает голову в сторону Дазая, что улыбается совершенно по-идиотски и определенно точно раздражающе. — Знаешь, но ведь обычно после свиданий едут к кому-то домой. — Какое свидание?! Да я с тобой даже под дулом пистолета не пошел бы на него! — Ах, даже под дулом пистолета, — Дазай выдыхает это прямо на ухо, притягивая за талию к себе. — А я думаю, это было все-таки свид— Ай, больно же! Чуя, оттолкнувший его от себя так, что тот аж затылком ударяется о перила, фыркает и выходит из вагона, закидывая на ходу рюкзак на плечо. Дазай на это еще долгие пылкие речи распаляет, вновь говоря одно и тоже: никто его не любит и совершенно не ценит, а Накахара молча прикидывает, сколько придется отсидеть и придется ли вообще за его убийство — может, спланировать так получится, что и не поймают по итогу? Однако такого рода мысли достаточно быстро уходят на задний план: Осаму замолкает и оба закуривают, выходя из метро, а после, сев в автобус до дома Накахары, любуются последними нотками заката: Чуя привычно кивает старушке, что неизменно с ним ездит в такое время, сидя на одном и том же месте, и уходит в самый конец, садясь у окошка, с деланым раздражением наблюдая за тем, как Дазай вновь бесцеремонно разваливается на нем, да тоже в окно поглядывает, наблюдая за уже знакомыми поворотами. В голове у Чуи чуточку неспокойно — Осаму выглядит всю поездку как-то по-хитрому молчаливо, но одновременно с этим и задумчиво, словно никак решиться на что-то не может, и Накахара даже не сразу вновь в себя возвращается, когда осознает, что уже подходят к дому его, и, остановившись у самого крыльца, начинает копошиться в рюкзаке. — Оставь на память, — Дазай молча принимает вырванные из скетчбука два листа, что совсем недавно в парке разглядывал, и вновь начинает тепло улыбаться, рассматривая их. Накахара медленно застегивает рюкзак, наблюдая за реакцией Осаму, когда тот, не переставая улыбаться, подает голос: — Сейчас идеальный момент, чтобы спросить, — Дазай делает шаг вперед, смотря в глаза напротив. — И я знаю, что не переживу, если не спрошу. Можно тебя поцеловать? Чуя застывает, чувствуя, как бешено колотится его сердце, и совершенно не контролирует себя, когда отвечает сдавленным, неуверенным и тихим: «Да». Дазай делает еще один, финальный шаг вперед и мягко касается чужой щеки, проводя большим пальцем по губам. Накахара не прослеживает, не успевает вообще поймать момент, когда глаза на автоматизме закрываются, а губы чувствуют тепло, чуть приоткрываясь и медленно отвечая. Осаму целует осторожно и ужасно тягуче мягко, так сладко, что сам поражается тому, что и правда умеет делать это так чувственно, хотя, сминая под своими именно вот эти губы, зная, кому именно они принадлежат, чувствуя одновременно запах сигарет и чужих духов, понимает, что только так и обязан целовать их. А Чуя перестает дышать, у него кружится голова и накатывает тревога, перерастая в тошноту. Чуя чувствует холодящий душу страх и он задыхается. — Нет, прекрати, — Накахара не кричит и не бьет его — Накахара говорит сиплым, сконфуженно тихим голосом, отворачиваясь и вытирая губы рукавом толстовки. — Чуя, я... — Мне нужно домой, уходи. Пожалуйста, уходи, Дазай. Сбитый с толку, совершенно растерянный и ничего не понимающий Осаму вмиг становится бездвижным камнем, наблюдая за вбегающим в подъезд Накахарой, одной рукой невесомо касаясь своих губ, а второй держа рисунки из чужого скетчбука. Сбитый с толку, совершенно растерянный и ничего не понимающий Осаму, глядя на пустоту напротив себя, осознает одну вонзающую нож в спину вещь: он совершил ужасную, ужасную ошибку.