История апрельского самоубийства.

Чуя бежит по ступеням так быстро, что начинает чувствовать жжение и слабость в ногах только в тот момент, когда несколько раз подряд роняет ключи из трясущихся рук, и даже не сразу осознает, что попал, наконец, в квартиру, потому что попытки ее открыть казались вечностью для пребывающего в полной истерике сознания. Скинув с себя рюкзак, бежит прямо в обуви в ванную и падает на колени у унитаза, позволяя содержимому желудка вместе с желчью выйти из его рта, и сидит так несколько минут, пытаясь отдышаться и чувствуя боль в горле каждый раз, когда вновь содрогается от тошноты, но ничего уже не выходит из него, и Чуя садится на холодный кафель, облокачиваясь спиной о стену, и тяжело дышит, сжавшись в комок и спрятав голову в коленях. Тело потряхивает, голова раскалывается и неимоверно кружится, а горло саднит; Накахара чувствует, как желчь разъедает его опустевший желудок, но не предпринимает никаких попыток встать, умыться и успокоиться, потому что он не сможет успокоиться, ему плохо и страшно, он не хочет даже дышать, потому что в этой жуткой тишине слышит каждый вдох слишком громко и отчетливо, и это начинает раздражать, сводя с ума, и Чуя сжимает волосы в кулаках, стараясь привести себя в чувство хотя бы так. Он совершенно не предполагал, что это случится, он совершенно не предполагал, что почувствует эти чувства после поцелуя, которого сам же ждал, который, может, сам бы первый сделал, если бы Дазай не взял инициативу на себя, и он точно помнит, что его положительный ответ не сопровождался страхом и нежеланием, он желал этого, но его психика дала сбой, опять перенесла в прошлое, опять заставила пережить не те эмоции, опять сравнила Осаму с тем, с кем даже самого ужасного человека на планете не получится сравнить, потому что хуже нельзя придумать существа на планете этой, и его образ так невовремя всплывает в голове, когда Чуя вспоминает губы Дазая на своих, что его вновь тянет к унитазу. Тишина в голове сменяется перекрикивающими друг друга фразами прошлого, фразами такими, после которых всегда начиналось что-то плохое и что-то такое, не заканчивающееся даже в кошмарах, даже после больниц, даже после попыток психики загладить все и забыть. Чуя до боли трет лицо ногтями под холодной водой, моет его с мылом несколько раз и вновь трет, оставляя красные саднящие полосы, вжимает ледяные ладони в глаза до боли, сжимает зубы, кусает кожу во рту, расчесывает руки и снова умывает водой лицо, и он почти задыхается, потому что не дает ни секунды себе, чтобы вдохнуть, практически топит себя, стараясь заглушить чужой образ и мысли, и ему удается их заглушить, и он впервые шумно вдыхает и выдыхает, выключая воду и смотря на забрызганное зеркало, красные глаза, лицо с краснеющими полосами от ногтей, влажные передние волосы и дрожащие губы с мелкими каплями крови, смешанными с водой. Чуя всматривается в свое лицо, тяжело дышит и с ужасом осознает вновь просыпающуюся внутри паническую атаку.

***

Дазай выкуривает половину пачки — девять сигарет, если конкретно говорить и не считать ту самую десятую, что дерганными движениями курит сейчас, смотря с балкона вниз и игнорируя лежащую неподалеку и так противно маячащую на фоне зажигалку Накахары. Совершенно не помнит поездку домой, совершенно не помнит, что делал и думал, как долго простоял вообще напротив закрытого подъезда, чувствуя поглощающую с головой тревожную тишину и громко бьющееся сердце в груди. Единственное, что свежо в памяти — глаза Чуи, вытирающего рот, полные такого животного страха, что становится дурно и тошнота накатывает. Как он мог так поступить, что он сделал такого, что взгляд такой создал от своих действий? Неужели Осаму совершил настолько ужасный поступок, настолько непростительный и несовместимый с нормами морали, что Чую, его милого Чую с всегда живыми глазами, того самого Чую, которого сам одним своим присутствием или голосом может успокоить всегда, заставил почувствовать что-то такое, что сейчас в памяти врезается пугающим его образом? На душе осадок мерзкий, Дазаю противно от себя настолько, что даже не получается мозг включить и спокойно обдумать, что пошло не так, его ли вина вообще, но ведь нет, точно его вина, потому что совершенно ничего не произошло постороннего, чтобы именно во время поцелуя, который сам же инициировал, встретил эту реакцию. Неужели это конец? Неужели его бездумный поступок отразился на Чуе так сильно, что тот боле никогда не захочет его увидеть? Но даже не это пугает Осаму, совсем не это — пугают тягучие, темные, страшные мысли, кричащие о том, что Накахара может впасть в какое-то такое ужасающее состояние, в такую темную яму, которую случайно мог активировать, разблокировать Дазай, или и вовсе сделать с собой что-то такое, за что Осаму никогда себя не простит, и от вот такого рода мыслей становится еще хуже, и Дазай с ума сходит, потому что совершенно не знает, что делать в такой ситуации, а он, кажется, всегда знает, что сделать и что предпринять можно, но сейчас чувствуется такое сильное бессилие, такой детский испуг, когда сталкиваешься с чем-то впервые и никто не говорит, что сделать можно, чтобы справиться с этим, и он определенно точно сейчас не знает, как справиться со своими мыслями, с чувствами по отношению к себе, с самой ситуацией. Он совершенно не знает, что сделать такого, чтобы с Чуей ничего не случилось. В парке, когда все было настолько хорошо, настолько сладко и прекрасно, что и подумать невозможно было, даже предположить никак нельзя было, что что-то подобного рода случиться может дальше, Дазай держал в голове мысль, что обязательно всю ночь пересматривать фотографии будет, а на следующий день обязательно распечатает, даже место на стене выбрал, а когда рисунки увидел, был уверен, что выпросит у Чуи их отдать или сфотографировать хотя бы, чтобы тоже вложить куда-то или на ту же стену повесить, но сейчас это настолько далекие воспоминания, настолько отчего-то противные, что ненависть к себе просыпается даже когда думать начинает о том, что может позволить себе взглянуть хотя бы одним глазком, хотя бы мимолетно на фотографии в телефоне или на рисунки, что лежат в шоппере, потому что даже доставать и перекладывать куда-то их страшно — словно если взглянет на них еще раз, это будет равняться преступлению и смертной казнью последующей, словно он станет виновным за то, что позволил себе после своей ужасной ошибки взглянуть на это. Даже на бинты, подаренные Накахарой, страшно смотреть, и Дазай, не глядя на руки свои, постоянно поправляет рукава, оттягивая их вниз, чтобы даже одним глазком не увидеть их. Ему хочется кричать, что-то сломать, сжать руки в кулаки, сдавить шею веревкой, чтобы та обжигала кожу, рвала ее и сдавливала любой путь к воздуху, изрезать каждую конечность до того момента, пока они не онемеют и не окрасятся в бледный цвет; хочется вырвать каждый свой орган, хочется сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать эту бурю в голове, разрастающуюся с каждой секундой по всему телу язвами и шипами. В порыве хватает телефон, почти набирает номер, но тут же шарахается от него и выкидывает на диван, до боли и ярких вспышек сжимая глаза руками, и проводит пальцами по волосам, почти выдирая их. И Дазай даже на мгновение не думает, что его реакция на произошедшее слишком бурная и странная — обязательно подумал бы так, если бы это был любой другой человек, но это Чуя. Это Чуя, с самого первого их дня подававший явные признаки того, что с ним что-то не в порядке, что есть внутри него что-то такое глубинное из прошлого, потому что не только из-за брата его появились такая тревожность и горы таблеток. И Осаму всегда видел, всегда замечал, как Накахара одновременно и тянется к нему, и стремительно убегает, избегает и пугается каждого его проявления внимания, но никогда не хотел думать об этом в глобальном плане, никогда не хотел осознавать, что это станет преградой и у них ничего не выйдет, и вот теперь сам себя загнал в угол, потому что уверен был, что все это их не коснется, но это коснулось, он чувствует себя не достойной жизни мразью, а Накахара, кажется, сломан из-за него окончательно. Так надеясь начать заново, так надеясь сделать все возможное, чтобы Чуя больше никогда не тревожился и жил полноценной жизнью, Осаму сломал сразу все. И он ненавидит себя за это.

***

Чуя не плачет. Чуя сжимает кулаки, смотрит по сторонам, пытаясь заострить хоть на чем-то в этой темной, сейчас такой страшной комнате взгляд, не может дышать и чувствует ком в горле, но не плачет. Понимает, что все вокруг расплывается из-за налившихся слез, громко шмыгает, вбирая до боли воздух в легкие, берет телефон и, набрав нужный номер, который старался не набирать последний час изо всех сил, говорит такое тихое, сломанное и хрупкое: «Привет». И он все еще не плачет. — Насчет того, что произошло... — Чуя чувствует настолько сильный ком в горле после сказанных слов, что это раздается по телу физической болью, и он зажмуривает глаза и сжимает свободной рукой волосы на затылке, но все еще не плачет. Дазай звучит удивленно и совершенно неожиданно, отчего быстро тараторит, словно желает сказать как можно больше, пока этот звонок не будет сброшен: — Чуя...? Господи, прости меня, пожалуйста, с тобой все хорошо? Ты... Чуя, ты не должен объясняться, просто скажи, что с тобой все— — Нет, дай мне сказать, помолчи, — Дазай слышит рванный выдох. Накахара чувствует напряжение в горле от того, с какой силой заставляет себя говорить как можно четче и не выдавать того, что еще секунда и точно развалится на части. — Я знаю, что это звучит глупо, но...дело правда не в тебе. Пожалуйста, не думай, что дело в тебе, это... — Конечно, дело во мне, — Осаму не звучит так, словно он упрекает. Осаму звучит так, словно и правда уверен в своих словах, и это ужасно бесит. — Чуя, ты понравился мне с первой нашей встречи, но это не значит, что я должен был понравиться тебе. Не нужно переживать, если ты не хоче— — Я хочу, — Чуя пропускает из виду одну слезу, перестает ее контролировать и склоняет голову, переходя на шепот. — Я очень хочу, но я не могу, понимаешь? У меня... У меня не выходит, Дазай. Что-то внутри Осаму умирает, услышав этот надрыв в чужом голосе, эти слова, что болью вылетают из уст Накахары. И Осаму умирает, слыша, насколько Накахара разбит. — Ты... Ты тоже мне нравишься, Осаму, и это убивает меня, — Чуя не справляется. Первый всхлип вонзается кинжалом в сердце. — Господи, прошу, не думай, что дело в тебе, я просто— — Чуя, я не понимаю. — Если я позволю себе зайти туда, куда мы оба хотим, — он не хочет, не хочет это говорить, и слезы, катящиеся по щекам, напоминают разъедающий кожу яд, и это почти заставляет Накахару не договаривать, но он знает, что сделает себе же хуже, и он продолжает позволять страху сковывать себя тисками, — это все станет слишком реальным и я не смогу с этим справиться, потому что... Потому что я перестану видеть в тебе тебя. Я уже перестаю и это так...страшно. Чуя срывается. Дазай впервые слышит его таким, и Дазай не уверен, что это его обычный плач. Дазай слышит в нем страх, надежду и осколки. И Дазай не хочет это слышать. — Я могу приехать? — говорит это так тихо, что даже не понимает, мог ли услышать это всхлипывающий Накахара. Но он слышит. — Я не...смогу. — Чуя, позволь мне доказать, что ты можешь видеть во мне меня. Дазай слышит тяжелый выдох, выжидая вечность и чувствуя почти на физическом уровне, с каким трудом Накахара думает над ответом. — Захвати сигарет, у меня закончились. Чуя сбрасывает, так и не услышав облегченный выдох на другом конце. А Дазай не медлит ни секунды — выложив из шоппера рисунки с ноутбуком и прихватив нужные вещи, одними из которых являлись сигареты, бежит в сторону двери, на ходу вызывая такси. Отчего-то ощущение в груди такое, словно вот-вот произойдет что-то очень страшное и необратимое, что-то такое, после чего Дазай не сможет оправиться никогда, и всю дорогу до дома Накахары Осаму прокручивает в голове всевозможные варианты развития событий, одни из которых красноречиво иллюстрируют кровь и предсмертную записку около открытой двери. С уже устоявшейся паранойей еще с момента случайной передозировки Накахары, бежит по лестнице к квартире Чуи, и совершенно не скрывает своего облегчения, когда дверь не поддается, рядом нет крови и даже предсмертных записок тоже. Накахара тяжелым взглядом прожигает свои антидепрессанты, когда в мертвенно тихой квартире слышатся глухие три стука в дверь. Сильнее, чем следовало бы, рывком убрав таблетки в ящик и еще раз вытерев уже сухие, и лишь краснотой своей напоминающие про слезы, щеки, Чуя шумно выдыхает и, посчитав до пяти, идет в сторону прихожей и открывает дверь, впуская Дазая внутрь. И пока Осаму с беспокойством всматривается в лицо напротив, осматривая каждую видимую часть Чуи, проверяя тем самым на наличие чего-то такого, его жизни определенно угрожающего, Накахара совершенно не желает заглядывать в карие глаза, помня о своем недавнем признании и помня, что сейчас будет рассказывать — вместо этого вытягивает руку в немом жесте и, получив обещанную пачку сигарет, молча направляется на балкон, на ходу забирая плед с дивана и бросая его на плечи. Дазай догоняет не сразу, так и оставшись стоять в тишине и темноте коридора, чувствуя, что сейчас раздобудет конечную частичку собирательного образа Накахары, и он не знает, хочет ли знать ее, словно это послужит концом, и Осаму идет к Чуе на балкон, надеясь, что этот конец послужит им началом, а не разрушит все вдребезги. Накахара передает открытую пачку сигарет, беря после Дазая уже вторую, что лишь сильнее разжигает тревогу внутри Осаму, но он продолжает играть в молчанку, видя, как тяжело Чуе, а Чуя настолько устал, что даже волнения не чувствует — внутри настолько глубокая, темная и бесконечно-тихая пустота, что это ощущение не просто самой высокой точкой апатии кажется, а чем-то совершенно иным, чем-то таким, что апатии в разы сильнее и тяжелее, и Чуя не знает, это перед бурей затишье или ему и правда легче стало, но что-то липкое и неприятное в груди дает понять, что это лишь начало. — Я хочу, чтобы все, что я расскажу тебе, хотя я ничего говорить не хочу, осталось только между нами, — бесцветным, с нотками усталости голосом кидает Накахара, затягиваясь и полностью игнорируя повернутого в свою сторону Дазая. — Это знают только родители, мой психотерапевт и Ширасэ, и я говорю это тебе не с целью пожаловаться на жизнь или сказать, что я особенный, или— — Чуя, я знаю, что ты никогда не говоришь о себе в таком контексте, — Осаму говорит это мягко и успокаивающе смотрит, и это так бесит Накахару, и так...успокаивает, что тоже ужасно бесит, но он соврет, если скажет, что не почувствовал, как тревога хотя бы на немного, но отходит на задний план при виде этих глаз. — Я просто... — Чуя кривит губы, выдыхая и туша сигарету, — Просто не хочу, чтобы это отражалось на тебе. Он говорит это не шепотом, но так тихо и осторожно, с таким сожалением, что Осаму не может подобрать и слова, не думает даже, на самом деле, что может себе позволить хоть словечко вымолвить, потому что видит, как Накахара собирается с мыслями, и очень боится его спугнуть, отчего не сразу идет следом и чуточку теряется в темном пространстве чужой квартиры, пытаясь понять, куда ушел ее хозяин, пока не видит в тонкой щели от двери в спальню приглушенную полосу включенной лампы. Первый и последний раз Дазай был в этой комнате, когда пытался логически объяснить себе пропажу Накахары из собственной квартиры, найдя под кроватью пустую бутылку вина, и сейчас прежде неуютная отсутствием ее хозяина спальня выглядит как-то слишком сокровенно и уютно, и если бы не лампа на прикроватной тумбочке, освещающая обеспокоенно-вымотавшееся лицо Чуи, что сидел с коленями у груди, прислонившись к изножью кровати, то Осаму и правда бы посчитал этот момент атмосферным и приятным, но сейчас его воротит и окутывает желание сбежать отсюда назад на балкон, чтобы еще раз закурить. Но он сдерживает себя, сдерживает и, помедлив, подходит к не двигающемуся Накахаре и садится напротив него, поправляя подушки позади и как можно сильнее вжимаясь в изголовье кровати, чтобы сделать вид спрятавшегося зверька, чтобы Чуя его не видел и как можно меньше чувствовал желание сбежать из-за возможной угрозы. — Как я уже говорил, — а Чуя звучит спокойно, только слишком тихо, но совершенно полностью спокойно, и Осаму знает это чувство, и знает, что это страшнее любой истерики, — в четырнадцать лет я перешел в школу с углубленным французским, — Накахара смотрит только на свои руки, не видя, как осторожно кивает Дазай. — У нас была в преподавателях милая старушка первый год, но она была достаточно строгой и меня она не любила, постоянно занижала оценки и все такое, — Осаму замирает от этого бесцветного выдоха. — А потом пришел он — дружелюбный, энергичный и молодой учитель прямиком из Парижа — Артюр Рембо. Дазай напрягается, видя, с каким усилием Чуя произносит это имя, продолжая держать маску абсолютного спокойствия и апатичного безразличия. — Он преподавал просто замечательно, очень меня хвалил и выделял, но и остальных ребят ставил наравне с собой, словно каждый урок был дружеской беседой людей из кружка по интересу. В первый год я часто оставался после уроков, улучшал разговорный французский вместе с ним и брал дополнительное домашнее задание, потому что он показал, что у меня есть очень большой потенциал и знания, которые нужно было лишь «Направить в нужное русло, чтобы получить прекрасное будущее, Чуя-кун». Дазай поджимает губы. — Знаешь, он сразу заинтересовал меня. У него была необычная внешность, волосы, тембр голоса, манера общения, — Чуя не понимает, накатывающая тошнота из-за сигарет внезапно появляется или из-за вставшего перед глазами образа, от которого так яро спасался пару часов назад в ванной. — И я даже не заметил, как он начал проявлять знаки внимания, а я на них полностью вестись. Все было очень легким, никак необязывающим и совершенно в моем понимании нормальным, пока я не понял, что мне стукнуло шестнадцать, ему было двадцать восемь, а я влюбился и постоянно тусуюсь у него дома. — Тебя не смущала разница в возрасте? — Дазай впервые подает голос и он звучит очень тихо и хрипло, но Накахара слышит и впервые поднимает на него мимолетный взгляд. — Смущала, но Рембо настолько втерся мне в доверие, настолько легко манипулировал, что в какой-то момент стало все равно, — все это время чувствуя контроль над собой, своими словами и ситуацией, Чуя впервые оступается и начинает заламывать пальцы на руках, раздражаясь от чувства вновь появляющегося кома в горле. — И несмотря на то, что он быстро затащил меня в постель, а это меня настораживало, он был ужасно романтичным и полностью все мое внимание переключал на другое. Дазай видит, как Чуе с каждым словом, с каждым воспоминанием становится не по себе, хочет что-то сказать и постараться успокоить, но тело не слушается и все, что получается сделать, это молча всматриваться в лицо напротив, владелец которого активно борется с эмоциями за право держать контроль над ситуацией. — В какой-то момент я начал слишком много проводить у него времени, из-за чего мне пришлось по его совету-приказу врать родителям, что я сижу у Ширасэ и именно он моим парнем является, но меня по-прежнему не особо это волновало, пока Рембо не стал более требовательным к учебе, даже если я все делал идеально, требовательным к тому, чтобы я перестал общаться с друзьями, которые, по его словам, не моего уровня, потому что они тянут меня на дно, требовательным к тому, чтобы я оставался как можно больше у него, — Чуя начинает раздражаться с каждым словом, но к концу становится тише, практически затихая, — требовательным к сексу. — Чуя... — Осаму пораженно выдыхает, пытаясь поймать постепенно наливающийся слезами взгляд. — Кто-то знал об этом? Ты пытался...сказать кому-нибудь? Накахара обреченно улыбается и прикрывает глаза, качая головой. — Он запугал меня, я не мог ничего сказать даже Ширасэ, который прикрывал меня почти каждый день. — Что... Что он позволял себе делать? Чую начинает тошнить. — За любую малейшую ошибку в тесте, домашней работе или банально в произношении слова он бил меня и разливался бесконечными речами о том, что я ничтожество, могу лучше, но просто хочу потрепать ему нервы, хочу опозорить его и выставить виноватым. Мы ссорились из-за пустяков, после каждой такой ссоры я уходил с синяками. С каждым днем он становился все более жестоким — до синяков сжимал руки без согласия в постели, любил душить почти до потери сознания не только во время секса, но и во время ссор, когда я из-за падения от удара лежал на полу или на кровати, потому что он толкал меня на нее в любое время, и плевать ему было, хотел я этого или нет, и каждый раз, стоило мне оказаться в лежачем положении, я молился, что успею, смогу встать, чтобы он не придушил меня до смерти или не изнасиловал после этого, потому что он делал так каждый раз. Чуя злится, злится на самого себя, что опять дал слабину, опять перестал контролировать речь и слезы, что вновь покатились по его щекам, злится на прошлого себя, потому что терпел это и трепал нервы другим, злится на то, что позволяет себе рассказывать это притихшему Дазаю, потому что он что, не смог справиться с этим в одиночку, не смог побороть свои страхи и прошлое за столько лет и теперь доказывает и Осаму, и самому себе, какое он ничтожество, что вспомнил все это из-за простого поцелуя и проецирует это поведение на Дазая? Чуя злится на Осаму за то, что он с начала апреля не дает ему спокойно жить. Чуя злится на Рембо, потому что ему обидно, что он сломал ему жизнь. — И я постоянно вижу его повсюду, я постоянно вижу в тебе его отголоски, но вы разные, вы такие разные, но оба настолько въелись в мою голову, что я не могу перестать думать о том, что ты точно такой же, — Чуя тараторит это на одном дыхании, с каждым словом переходя на отчаянный шепот, и он чувствует, что полностью потерял контроль над собой, проиграл своим эмоциям, что сейчас выливаются истерикой на его лице, и он смотрит в полностью растерянные глаза напротив и окончательно перестает видеть их из-за слез. — И я так боюсь, что ты точно такой же, я так боюсь, что в этот раз я не выберусь, Дазай. — Чуя... Дазай, придвинувшись ближе, говорит это так успокаивающе и нежно, так сочувственно, что Накахара полностью осознает потерю контроля и отдается своей истерике, позволяя Дазаю притянуть себя ближе и сжать в объятиях, пересаживая на свои колени, и Чуя сжимается, тонет в этих объятиях с таким отчаяньем, с такими громкими всхлипами от усталости, что Осаму окончательно разрывается на мелкие осколки. — Мне так жаль, что с тобой это происходило, милый, — мягкий голос Дазая заглушает тихий смех Накахары не то из-за прозвища этого, сейчас звучавшего так искренне и серьезно, что невольно успокаивает, не то из-за самой ситуации, потому что все еще чувствует себя слабаком, рыдая на чужом плече, но Чуя все равно после реплики этой сжимает в объятиях Осаму еще сильнее, утыкаясь тому в шею, и позволяет шептать себе на ухо. — Я не представляю, как ты пережил это в одиночку, но теперь я с тобой, слышишь? Чуя, я с тобой. Все кончено, это закончилось, Чуя, теперь все хорошо, ты пережил это. Ты очень сильный, ты справился. Это осталось позади, Чуя. Теперь все это позади. Дазай не перестает шептать, слабо покачивая из стороны в сторону Чую в своих руках, гладя его по волосам, перебирая их между пальцев, порой целуя в макушку, и все это так сильно, так неправдоподобно быстро успокаивает все еще плачущего Накахару внутренне, словно всеми этими словами, всеми этими действиями Осаму не просит его перестать — Осаму успокаивает его тревогу, разрешая спокойно выплакаться, и это разрывает Чую благодарностью и долгожданным спокойствием изнутри. — И я бы никогда, слышишь? Я бы никогда даже позволить себе подумать не смог бы хотя бы об одной ужасающей вещи, которую творила с тобой эта мразь. — Я знаю, я понимаю это, но... — Чуя звучит тихо, по-прежнему разбито и ужасно напугано, и Дазай чувствует ком в горле, искренне желая найти способ забрать чужую боль себе. — Каждый раз, стоит мне подумать о тебе в желаемом контексте, я сразу вижу его в тебе, который... Чуя не договаривает, вновь рвано выдыхая и всхлипывая, и Дазай осторожно отстраняет его от себя и, убрав прилипшие пряди волос, осторожно берет влажное лицо в руки. — Эй, посмотри на меня, — Осаму ведет головой в стороны до тех пор, пока Накахара не перестает прятать лицо и не поднимает красные глаза. — Чуя, кого ты видишь? Накахара кривится, вновь уводя взгляд и пытаясь вырваться из чужой хватки. — Это не так работает, придурок. — Нет, смотри на меня, — Дазай говорит четко, но не пугающе, и даже когда с легкой силой ведет лицо Накахары обратно, чтобы тот вновь взглянул в его глаза, Чуя не чувствует угрозы, как чувствовал тогда, не чувствует, что ему хотят причинить вред, словно Осаму всем своим видом показывает, что Чуя всегда может выбраться, всегда может уйти, и это осознание отчего-то теплом отдается в груди. — Скажи, кого ты видишь? — Тебя, ясно? Я вижу тебя, — Чуя звучит раздраженно от того, насколько это глупо и насколько это начинает его быстро успокаивать, хотя это так глупо! — Назови мое имя. — Ты так меня бесишь сейчас, я— — Милый, скажи, как меня зовут. — Дазай Осаму, доволен? Ты... — Накахара внезапно останавливается, рассматривая каждую частичку чужого лица, и его брови страдальчески взлетают вверх, и он чувствует, как слезы новой волной заполняют его глаза на тяжелом выдохе. — Тебя зовут Осаму... — Не Артюр, да? — Дазай получает на вопрос тихий всхлип, чувствуя, как чужая рука осторожно заправляет его волосы за ухо и опускается на скулу, проводя большим пальцем по щеке, словно Чуя старается теперь убедиться не только зрительно, но и тактильно в том, кто правда находится напротив него. — Я не Рембо и никогда им не стану. Я — не он. — Ты — не он... Чуя повторяет это несколько раз, переходя на шепот, пока блуждает взглядом по чужому лицу, и Осаму тепло улыбается, стирая чужие слезы с щек подушечками пальцев. — Чуя, я люблю тебя. Накахара фыркает и смеется, совершенно слова чужие всерьез не воспринимая, но отчего-то чувствуя что-то внутри разливающееся теплотой и легкой тревогой, но Дазаю об этом знать, он уверен, совершенно не обязательно. — А не рановато говорить такое, романтик? — Кажется, это нужно было еще сказать при первой встрече, потому что это абсолютная правда и я тебе это докажу! — Знаешь, — Чуя выгибает бровь, шмыгая носом, — я весь в слезах, соплях, с опухшим лицом и красными глазами, так что я не очень твоему признанию верю. — Технически, у тебя не сопли, а слезы, просто в носу, потому что при плаче носослезный канал— — Боже, заткнись, какой же ты идиот! Чуя бьет Дазая по плечу и отворачивается, начиная смеяться, и он правда успокаивается и больше не плачет, несмотря на то, что его успокаивал именно Осаму, так еще и своими идиотскими методами, но эти методы очень хорошо сработали, и Накахара никак не может это скрывать, как и чувство долгожданного внутреннего спокойствия, словно даже физически легче стало — впервые за долгое время не чувствует этого утомляющего и тратящего все силы напряжения в теле, наоборот, чувствует такую усталость и легкость приятную, словно и вовсе уснет сейчас в чужих руках. — Чуя, мы справимся, — Дазай, держащий последние минуты Накахару за талию, мягко сжимает руками чужие бока и незаметно придвигает в успокаивающем жесте ближе, искренне улыбаясь. Накахара кивает, опускает голову и сцепляет руки в замок позади Дазая, лежащие на его плечах, думает о чем-то, уже не плачет давно, но все еще старается выровнять дыхание и полностью с головой погружается в это, а потом вдруг выдает: — У меня есть несколько правил, без которых я не смогу ничего продолжать. Осаму медленно кивает и смотрит выжидательно, а Чуя отчего-то вдруг становится снова зажатым и начинает говорить с еле заметным нажимом и почти агрессией, словно боится, что Дазай посмеется ему в лицо и сделает все наоборот, хотя сам даже не осознает своих мыслей этих: — Во-первых, нельзя слишком часто навязываться ко мне и покушаться на мое личное пространство, во-вторых, нужно спрашивать разрешение перед поцелуем, пока я сам не скажу, что так можно перестать делать. И третье, — Чуя с тяжестью выдыхает, смотря в чужие, воспринимающие его совершенно серьезно, глаза, — не приставай ко мне и не принуждай, пока я сам не предложу. — Эй, а вдруг я асексуален, а ты тут уже на меня ярлыки вешаешь! Дазай чувствует, как на долю секунды скручивает живот и боль на сердце появляется от последних сказанных слов Чуи, потому что сразу же вспоминается недавний его рассказ, а потом взгляд падает на глаза напротив, что все еще страх и недоверие, хоть и легкие, к Осаму выражают, и Дазай старается разбавить момент, успокоить Накахару, и это даже очень хорошо выходит — Чуя кроет его матом и бьет по макушке рукой, но видно, как он и правда чуть расслабляется, потому что понимает, что его не высмеяли и к пунктам этим отнеслись с пониманием, словесно это не выразив, но показав реакцией, и это вновь позволяет хотя бы на миг, хотя бы совсем едва различимо, но выдохнуть с облегчением, дав себе небольшую передышку между сомнениями и тревогой о том, что все становится реальным, хочет ли он этого и что, если Дазай и правда окажется таким же, не подавая при этом никаких признаков. — Раз уж ты высказал свои правила, — Осаму вновь приковывает чужой взгляд к себе, — можно тебя поцеловать? Накахара не реагирует, смотрит в чужие глаза, на чужие губы, на все лицо в целом, думает о чем-то, Дазаю неизвестном, потому что по реакции его тяжело понять, это он сомневается так или пытается вновь вспомнить, кто перед ним находится, что опасности нет и все будет в порядке, и Осаму принимает самое успокаивающее и безобидное выражение лица, чуточку наклоняя голову в сторону и приподнимая уголки губ, и Чуя, смотря на него, думает, что, возможно, переживать о том, что все становится реальным, больше не нужно — оно уже стало. — Можно. Дазай выжидает еще несколько секунд, точно понимает, что глаза Чуи страхом не наполняются и он не передумал, и осторожно наклоняется к нему, на этот раз не беря в руки его лицо. Он вообще все делает не так, как в прошлый раз, боясь, что что-то из прошлых его действий заставило Накахару вспомнить не то, что хотелось, оттого касается осторожно чужих губ и замирает, дав Чуе выбор. И Чуя выбирает. Он тяжело выдыхает и расслабляет губы, позволяя Осаму начать сминать их активнее, укрепляя поцелуй, и Дазай пользуется этим, переставая контролировать свои руки, и проводит большим пальцем по чужой скуле, осторожно зарываясь пальцами в волосы за ухом, а Накахара старается подавить вновь секундную тревогу и страх, вспоминая, кто перед ним, чувствуя уже запомнившийся запах чужого парфюма и шампуня, и они так отличаются от тех, что были у Рембо, и Чуя хватается за это осознание, для уверенности зарывается руками в каштановые растрепанные волосы на затылке, и его не до конца, но отпускает, потому что он знает, кто перед ним. Он знает, кто его целует, и он утопает в этом поцелуе. Дазай, крепче обняв свободной рукой талию Накахары, целует в этот раз не так открыто, а осторожнее и медленнее, но с, как кажется обоим, еще большей нежностью, словно хочет не какое-то желание свое воплотить, а успокаивает Чую, показывает всю свою влюбленность и заботу, что крепнут с каждым днем, показывает свои истинные чувства, и Чуя, принимая чужие ласки, так боится привыкнуть, так боится растаять, что, позволив Осаму еще раз обхватить свою нижнюю губу, отстраняется и два раза хлопает ладонями по его плечам, говоря, как он надеется, совершенно спокойным голосом: — Все, хватит с тебя, пора спать. — А можно с тобой? — Дазай, следя за вставшим с него Накахарой, недовольно потирает ноги ладонями, чувствуя неприятный холод и пустоту. — А не много ли ты себе позволяешь? — Чуя, разминающий затекшие конечности, фыркает и забирает давно упавший с его плеч на пол плед, направляясь к выходу из комнаты. — Скажи спасибо, что вообще разрешаю тут остаться. Дазай устало хнычет и падает спиной на кровать, наконец вытянув ноги, и слышит, как в соседней комнате включается вода. Только сейчас чувствует, насколько сильная каша в голове, насколько разные эмоции бушуют и как тяжело вспоминать большую часть событий, произошедших в этой квартире последние пару часов. Осаму не помнит ни одного случая из жизни своей, когда его настолько сильно трогала чужая история, настолько сильно в сердце отдавалась и так тяжело становилось во время разговора, что приходилось задействовать все свои физические и моральные возможности, чтобы не показать, насколько тяжело ему выносить чужую боль. Видел пару раз такое у других людей по отношению к нему, но впервые чувствовал это сам, и он не уверен, чувствовал ли все это как и другие, когда их терзает чужие истории, или это было что-то совершенно запредельное и никогда ни у кого не встречавшееся, потому что это не ощущалось так, словно сам это пережил и страдает, нет. Это ощущалось как тотальное бессилие, невозможность поменять судьбу небезразличного тебе человека, осознание, что нужно просто смириться с этим фактом из его жизни, и это убивает, скручивает болью и обидой, злостью и тревогой, и Дазай, вспоминая все это вновь, вспоминая вид Чуи, взгляд и трясущиеся руки, ловит себя на том, что вновь чувствует этот ужасный ком в горле, и он чересчур резко встает и направляется на чужой балкон, прихватив из своей сумки в прихожей сигареты. С одной стороны после этой ночи все становится абсолютно понятно, Дазай, наконец, чувствует, как запечатанная книга «Чуя Накахара» постепенно поддается и открывается, а с другой стороны он нервно закуривает и вспоминает все приемы для восстановления дыхания и предотвращения истерики, которым учили на одном из групповых занятий в психиатрической лечебнице, потому что ему тяжело смириться с тем, что с каждой встречей узнает те этапы жизни Накахары, из-за которых теперь он откровенно страдает и пытается заново учиться жизнь, и Дазай совершенно точно завидует себе прежнему, который до момента с больницей даже если и как-то волновался и строил догадки на тему поведения Чуи, но точно не чувствовал себя вот так, узнав то, из-за чего он такой, какой есть. К моменту, когда его находит Чуя с мокрыми после душа волосами, Дазай уже выглядит достаточно спокойно, сидя на стуле и крутя подаренную зажигалку на столе. Накахара выглядит устало и все еще наполовину в себе словно бы зарывшимся, но совершенно не так мертвенно-апатично, как пару часов назад на этом же балконе, и Осаму это успокаивает. Не найдя свою зажигалку, Чуя забирает крутящуюся на столе старую и, прикурив, быстро рассматривает ее, с приятным удивлением подмечая, что, во-первых, Дазай и правда с ней таскается, и, во-вторых, все наклейки остались в таком же хорошем состоянии, в каком и были до того, как отдал зажигалку, и возвращает ее новому владельцу, что пододвигает ближе к себе пепельницу и прикуривает новую сигарету, решив больше никогда с этого удобного стула не вставать. — Я постелил тебе на диване и положил вещи, так что— — О, не стоит, я взял из дома! Чуя насмешливо фыркает и оборачивается, смотря презрительным взглядом, на что Дазай даже бровью не ведет, продолжая раскручивать зажигалку на столе. — Так ты все продумал заранее, извращенец? — Эй, я просто понял, что не смогу одного тебя в таком состоянии оставить, а в своей одежде ночевать намного удобнее! — Ты сейчас мою одежду обосрал или что? — Да я не про это! — Ты и зубную щетку, наверно, с собой взял? Дазай поджимает губы. — Боже, зачем я только тебе позвонил. Чуя отворачивается и подпирает голову рукой, смотря на ночное небо и совершенно точно не чувствуя успокоение и благодарность за то, что такой идиот, как Дазай, сейчас что-то ворчащий позади него, правда приехал к нему и остался с ним, потому что Накахара абсолютно точно задохнулся бы от паники, если бы не набрался смелости позвонить и если бы Осаму решил не приезжать. — Чуя, — Дазай окликает спустя пару минут тишины и сам от этой тихой, спящей обстановки говорит приглушенно, почти шепотом. — Ты можешь не отвечать, если захочешь. Как ты выбрался из этих отношений? Накахара не оборачивается, чувствует неконтролируемо появившуюся вмиг легкую тревогу, но не напрягается и не уходит — молчит пару секунд, тяжело выдыхает и соединяет в замок выпрямленные руки, облокотив их об оконную раму. — Ширасэ надоело меня прикрывать, и он заставил рассказать правду ему, а потом и родителям. Весь выпускной год я провел в полиции, больницах и судах, и к началу экзаменов Рембо посадили на десять лет. К сожалению, это все, что нам удалось выдавить, но родители и мой адвокат сказали, что это хороший результат, — Чуя тяжело выдыхает и приподымает уголки губ. — Помню, мама с папой так долго уговаривали меня все-таки сдавать французский на экзаменах, но после той нервотрепки я так возненавидел все это, что до середины второго курса не говорил и не читал ничего, даже маме запрещал рядом со мной говорить на нем. — Мне очень больно и тяжело осознавать, насколько ты был молод и сколько ты потерял из-за этого чудовища. Мне правда жаль, Чуя. — Да, мне тоже, — Чуя на выдохе устало приподымает уголки губ и, закрыв окно, поворачивается к Дазаю. Но как только делает это, тут же замирает — Осаму выглядит при нем впервые так эмоционально. Не плачет, не складывает в сожалении брови, нет, он просто смотрит в глаза Накахары с таким сожалением, с такой поддержкой и теплотой, и Чуя впервые осознает, что это не мифом считается и правда люди могут лишь одними глазами говорить столько, находясь в полной тишине, и он так и застывает, с благодарностью и удивлением, словно совершенно не заслуживает такого вот взгляда, смотря в ответ, и ему впервые настолько спокойно рядом с кем-то, а это чувство так давно не сидело в нем полностью, потому что всегда его перекрывала так и не унявшаяся тревога или злость, и Чуя отчего-то думает, что, даже находясь одному в кровати и прекрасно зная, что не один в своей комфортной квартирке, уснет очень быстро и это будет замечательный, спокойный, совершенно без кошмаров и тревог сон.