История апрельского самоубийства.

Дазай хоть спать и хочет, засыпает совсем не сразу — шумы позади себя в комнате Накахары быстро перестает слышать, а вот сам никак не может успокоиться, все думает и думает о последних днях, событиях, мыслях своих по всему этому поводу, слова психотерапевта припоминает, свои тоже, и радуется, конечно, что вот все-таки начало что-то активно складываться у него с Чуей, но именно этого и побаивается в этот же момент. Конечно, сейчас — уже прекрасно понимает — поздно что-то менять и убегать, но не из каких-то там общепринятых понятиях морали и жалости, а потому что знает прекрасно, что не сможет никогда уйти из жизни этого человека, и ему уйти не позволит, потому что наконец смог увидеть тайные глубины его, и это смогло окончательно показать, что Осаму совсем не прогадал, решившись так капитально увязаться за первым встречным в метро. И Дазай с этими всеми раздумьями, что заключаются в попытке состыковать осознание, что правда уходить не желает, и страх, что рано слишком и совершенно к серьезным поворотам в жизни не готов, не спит почти до утра, но понимает под конец, что так и правда всю жизнь проживет, боясь что-то поменять, а уже ведь поздно бояться тех самых серьезных переворотов, потому что уже они настали давно и никак ты от них не избавишься, да и, вообще-то, совершенно не хотелось бы от них избавляться, и, проспав три часа, встает. Знает, что у Накахары выходной, а оттого будить не собирается, вместо этого идя в ванную и умываясь, а потом решает, что хозяин квартиры сильно не обидится и в ярость тревожную не впадет, если сделает себе кофе самостоятельно, но тут Дазая полностью унижают и разбивают его самовлюбленную привычку кричать о том, что может все на свете сделать — Осаму полностью теряется и совершенно не понимает, как совладать с этой навороченной кофемашиной, и, провозившись с ней добрые пятнадцать минут, фыркает, обижаясь на спящего Чую за приблуды дьявольские его, и находит заваренный в чайнике миленьком чай душистый-душистый, и, предположив, что Чуя с его тревожным контролем наверняка имеет привычку следить за такими вот вещами, отчего чай точно свежий, спокойно наливает себе остывшую заварку, заливая кипятком. Находит в дебрях своего шоппера так кстати положенные вчера блокнот А4 и ручку, и усаживается со всем добром этим за кухонный стол, на который так приятно падают лучи утреннего солнца, что отчего-то вообще не раздражает, хотя обычно его и так ненавидит, а после сна плохого тем более, но, может, это так квартира Накахары на него влияет, сильно не задумывается. Он вообще мало о чем задумывается следующие несколько часов, изводя руку и белоснежные листы, чувствуя себя вновь подростком, когда вот так вот садился у прудика с карпами, да часами писал-писал-писал, и все никак успокоиться не мог, а потом, как уставал, шел читать, и так по бесконечному кругу, пока вновь не погрязнет в себе и не начнет тонуть, переступая грань, когда эти занятия помогали справиться со своим состоянием и когда, наоборот, загоняли в еще большую апатию и нежелание делать даже для души что-то, потому что переставал ее чувствовать, но второй день вот уже ее очень даже хорошо чувствует, и опять все сводится к мыслям, что это Чуя все-то на него так лечебным эффектом влияет, и даже не замечает, как допивает вторую кружку уже остывшего чая, а из ванной комнаты выходит к нему хозяин квартиры, давно проснувшийся и тихонько ушедший в душ. — Вау, ты это что, правда имеешь функцию вставать рано, или так и не лег, а? — Накахара, еще даже до кухни не дойдя, уже начинает в своей привычной манере нахальничать, и Дазай в негодовании всплескивает руками, радуясь, на самом деле, что вернулся его прежний Чуя. — Слушай, ты умеешь добрым быть вообще? — С тобой-то? — Чуя оглядывает его с ног до головы и облокачивается на арочный проход в кухню, скрещивая руки на груди. Все еще сонный и Дазая это жутко умиляет, но вида, конечно, он не подаст, а то отпинают еще, а в этой квартире даже пожаловаться некому! — Так что ты делаешь? — Да вот взял с собой на случай твоего добродушного жеста остаться у тебя блокнот для черновиков! Чуя фыркает и осматривает исписанный ровным почерком лист, и очень удивляется, что там не каракули — вообще многому удивляется в личности Осаму, начиная узнавать поближе. — Ну и сколько написал, писатель ты недоделанный? А Дазай сам даже не знает — не считал как-то, полностью в себя и писанину свою погрузившись, поэтому начинает листать в обратном порядке, не особенно то и удивляясь, но вот Накахара подходит ближе и правда удивляется, насчитав десять листов чистого текста. И Осаму почти дышать перестает, когда сбоку наклоняются и невесомо проводят пальцем по странице, словно бы и правда проверяя, точно ли вручную это написал, и он чувствует запах геля для душа Чуи с дыней, и ему хочется остановить время, вдыхая его подольше. — Ты реально всю ночь не спал или...? — Да я часа три тут от силы сижу, спал я! — Дазай фыркает, но чувствует теплоту на душе и гордость за себя, потому что голос Чуи так и высказывает свое уважение и удивление. — Ты заслужил кофе, — Накахара, мягко хлопнув Осаму два раза по плечу, уходит за его спину к кофемашине, а Дазай растаять готов от этих легких прикосновений, потому что так чертовски непривычно видеть тактильность со стороны Чуи! Он вообще становится каким-то чересчур впечатлительным, когда дело Накахары касается. Обрадовавшись приближающейся долгожданной порции кофеина, Дазай закрывает блокнот и убирает в сторону, сладко потягиваясь и только сейчас осознав, насколько глаза устали и спина болит, отчего делает легкую разминку и, растрепав и без того торчащие во все стороны волосы рукой, проверяет телефон и время, заметив начало девятого утра, и даже не догадывается, какой пристальный взгляд прожигает его позади, пока кряхтит кофемашина. — И часто ты вот так в тетрадочку по старинке все записываешь? — Чуя подходит с двумя порциями кофе, усаживаясь напротив и поднимая одну ногу на стул, укладывая на коленку руку с кружкой. — Учитывая то, что я в принципе давно не писал ничего для себя, — нет. А вообще удобное это дело, когда не хочется таскаться с тяжелым ноутбуком! — А разве не тратится больше времени в итоге, чтобы переписать потом это еще и в электронный вариант? — Слушай, умник, просто скажи, что я молодец, и все! — Дазай демонстративно фыркает и отпивает кофе, признав, что Накахара прав был у него дома недавно — у Осаму и правда отстойный он. — Ты молодец, — Чуя говорит так спокойно и непринужденно, что Дазай заостряет на нем взгляд, удивляясь такому вот откровению. — Но согласись, муторно такое переписывать. — Господи, ты даже похвалить не можешь спокойно, что ты за человек, Чуя! — Сейчас договоришься, посуду заставлю мыть. — Да ее нет там! — А ты есть будешь? — Буду. — Вот значит после этого заставлю посуду мыть. — Чуя! — Ну должна же хоть какая-то польза от тебя быть в этом доме, — Накахара встает и вновь уходит за спину Дазая, начиная доставать из холодильника яйца для тамагояки. Осаму пересаживается временно на противоположный стул, туда, где Чуя сидел, да поглядывает за ловкими движениями хозяина квартиры, и абсолютно не понимает, какие чувства испытывает, но определенно не такие же, когда наблюдает за готовящим ему завтрак тем же Ацуши — в обоих случаях ужасно приятно, но вот сейчас как-то по-особенному, совсем не так, как с братом, и это заставляет лицевые мышцы болеть и сердце трепетать, потому что улыбается как идиот все время, пока повернутый к нему спиной Чуя возится с шипящей сковородой. А Чуя нервно прикусывает губу то и дело, прекрасно зная, что на него смотрят, и впервые испытывает не раздражение к такому вот нахальству, а нервозность, хотя сам прекрасно помнит, что Осаму едва ли кулинар, но эта мысль совсем не помогает. Когда Дазай уже вовсю слюной истекает от ароматов омлета и своего чудесного кофе, Чуя, наконец, прогоняет его со своего законного места, которое случайно у него образовалось с появлением этого забинтованного недоразумения в его доме, и ставит тарелку напротив Дазая и себя, наблюдая за его реакцией. И пока пытается взять себя в руки, Осаму уже начинает восторженно восклицать с омлетом во рту, и Чуя почти подпрыгивает от неожиданности, надеясь, что он подавится, когда слышится поток лестных слов, что тяжеловато разобрать, потому что Дазай пытается и проживать быстро, и угомониться не может, нахваливая обычный тамагояки Накахары. — Ты точно на повара не учился? — единственные четко понятные слова, на которые Чуя фыркает, подхватывая палочками скрученный кусочек омлета. — Нет, я просто не заставляю никого мне готовить и научился сам. — Эй, я тут хвалю тебя, хватит меня закапывать! — Ты знаешь, что есть нужно молча? — Чуя смотрит исподлобья, демонстративно отправляя в рот омлет. — Кстати! — Дазай поднимает палец, перехватывая рукой кружку с кофе, и Чуя цокает, зная, что будет дальше. — Ты знал, что в Албании женщины за столом должны молчать? Где-то еще такое есть, но суть в том, что если— — Просто подавись, пожалуйста, и умри, ладно? — Чуя, ты совсем меня не любишь, что это за отношение такое! — Вот дернул же меня черт вчера тебе позвонить, ты как таракан, ей богу. — Ты прав, — Дазай с умным видом кивает, проглатывая рулетик, — я совершенно не переношу сильный холод. Накахара отворачивается, качая головой, — вот правда, почему он вообще познакомился с этим долбоебом? — Отлично, отвезу тебя в лес зимой и закопаю. — Ого, ты что, так сильно меня любишь, что в такое будущее заглядываешь совместное? Как это мило! — Блять, как же я тебя ненавижу, — Чуя встает под довольный смех Дазая и идет в сторону комнаты. — Не угробь мою кухню, пока посуду будешь мыть, и уебывай из дома моего, мне еще в больницу нужно. — А зачем тебе в больницу? — Осаму подхватывает тарелки и удивленно смотрит на остановившегося посередине гостиной Накахару. — Попрошу успокоительные мне вколоть после разговоров с тобой, идиот. — Эй! — Мне капельницы прописали для профилактики после...ну, больницы и все такое. Дазай замолкает, смотря в чужие глаза с почти уловимым Накахарой волнением, словно проживает заново те дни в голове, вспоминает все в деталях и тяжело становится, но Осаму, понимающе кивнув, ничего не говорит — то ли от незнания, что тут вообще сказать можно, то ли от резко зазвонившего телефона, из-за чего в спешке приходится выключать воду и вытирать руки, и Чуя решает, что отличный это шанс уйти, наконец, собираться, и закрывается в комнате. Осаму не сразу понимает затуманенным после разговора этого мозгом, почему ему именно этот вот человек звонит, но вовремя вспоминает и с облегчением берет трубку. — Я думал, ты никогда не приедешь и эти нечисти со мной останутся! — По тишине за твоей дверью делаю вывод, что мне придется тебя ждать, — голос Достоевского отдает сталью и разносится эхом по, как Дазай предполагает, их лестничной клетке. — Приеду так быстро, как только смогу, Федь! — У тебя двадцать минут. Дазай сбрасывает и со скоростью света домывает посуду, убегая переодеваться, и делает все это так быстро, что вышедший из своей комнаты собранный Накахара, совершенно ничего не понимая, нечитаемым взглядом смотрит на летающего по всей его квартире Осаму, пока тот вдруг не поворачивается к нему и не выдает: — Мне нужно идти, но я обязательно заберу тебя из больницы, милый! — Тебя никто со мной и не звал, — Чуя фыркает и ищет в телефоне приложение для вызова такси. — И я НЕ милый, ты заебал меня уже. Дазай на язвительности эти никак не реагирует — подлетает, приобнимает впопыхах и целует в голову, надеясь, что на это разрешение не надо было спрашивать, и выбегает из квартиры, оставляя фыркающего Накахару поправлять прическу и унимать спазм тревоги в животе от неожиданности такого вот поведения. Чуя даже радуется тому, что так быстро избавился от Осаму, потому что все еще не особенно хорошо понимает, как себя вести теперь рядом с ним и что делать вообще, и думает, что определенно точно не расстроится и обрадуется даже, если Дазай не будет на глаза показываться сегодня, а лучше и в ближайшие дни тоже — вчера и правда быстро уснуть удалось и очень спокойно поспать впервые за вечность по подсчетам Накахары, отчего осознание всего происходящего и надобность над этим поразмыслить появились только сейчас, и Чуя решает, что подумать над этим в уже знакомой больнице с иголкой в руке и тишине белых стен очень даже идея хорошая.

***

Дазай добирается до дома так быстро, как получается вообще — попадает под конец часа пик и теряется от сонливости в метро, потому что редко в нем торчит в такое время, да и голова не тем забита совсем. Достоевского, очевидно, на лестничной клетке не видать, да и не вложился Осаму в эти данные ему двадцать минут, отчего надеется, что его любимый и ужасно жуткий русский друг сидит дома у себя, а не ушел куда-то и зря он от Чуи сбежал, вот и стучится к нему, вспоминая каждый момент, где нужно было за крысами убрать или накормить, а он это сделал плохо или не сделал вовсе, но таких ситуаций сильно не припоминает, да и вообще очень надеется, что Федор не будет настолько подробно расспрашивать, и почти даже не пугается, когда дверь с грохотом, как Достоевский никогда не делает, вышибают и шипят что-то едким голосочком на русском. — Так вот какого соседа мы ждем, Федя, — Осаму не уверен, что даже вникать хочет и предполагать, что эти слова на другом языке могут значить, поэтому оживляется лишь на тех, когда говорят на удивительно мягком, почти без акцента даже, японском: — И сколько в Японии людей красивых все-таки, а! Я Николай, но можете звать меня просто Коля~ — Дазай Осаму. — Коля, фамилию первой представляют, а не имя, — из темноты квартиры выходит ее хозяин и устало кивает Осаму. — Мне не нравится, как японцы коверкают мою фамилию, ясно? Эй, — Николай вновь обращает внимание на пришедшего, выскакивая на лестничную клетку босиком, — почему ты такой молчаливый? Федя говорил, ты его из себя выводишь по поводу и без! — Кого ты привел в мой спокойный дом? — Дазай смотрит на Достоевского и разворачивается по направлению к своей квартире, отчего-то совершенно полностью теряя все свои навыки болтовни и бьющих отовсюду эмоций, когда рядом заявляется точно такой же человек, но, хорошо разглядев его белоснежную косу, острую внешность и анорексичную худобу под домашними вещами, отчего-то все совершенно в голове понятно становится: и то, что они с Федором два сапога пара, и то, что такая вот манера речи очень хорошо ложится на жуткую внешность. Дазай сильно с ними не болтает, да и не дают этого сделать — Николай что-то тараторит себе радостный, не давая и слова вставить, да и некуда слово вставлять в этом потоке непонятном, а Достоевский, быстро забрав крыс и вещи их, еще раз благодарит соседа своего и возвращается из квартиры своей с бутылкой дорого вина, хитро улыбаясь. — Говорил же, что с меня причитается. Осаму, приятно удивившийся подарку от соседа, совершенно забывает о том, что вино не любит, пить не умеет и в грусть впадает, если напивается, потому что в глазах тут же образ огненных волос и пронзительных небесных глаз возникает, и Дазай быстро прощается с парнями и закрывает дверь, по привычке сбегая по ступенькам вниз, пока голова не закружится, — или она кружится от образа, возникшего в сознании? — вместо поездки на лифте, и надеется на то, что успеет Чую перехватить. А Чую и правда удается перехватить — Дазай, вбегающий в уже знакомую больницу, почти сбивает его с ног , говорящего с кем-то по телефону, на что получает недовольный возглас и пару обращенных на них взглядов, пока адресат этого вот возгласа недовольного, наконец, не поднимает голову и не понимает, с кем именно столкнулся. — Какого хуя ты тут за... Нет, Ширасэ, я не тебе, — Чуя с почти что настоящим презрением оглядывает улыбающегося веселого Осаму и быстро проходит мимо к выходу, поправляя рюкзак на плече. — Эй, почему это должен быть Дазай сразу? Это просто мой знакомый, а вообще ты занят, не забыл? Пиздуй, через час встретимся. Накахара сбрасывает звонок именно в тот момент, когда его догоняют и наваливаются на плечи, притягивая к себе. — Ну что, как процедурки? — Дазай улыбается, щурясь от солнца и отпихивая локоть Накахары свободной рукой, что пытается активно проткнуть его бок. — Эй, хватит меня бить! Ты очень грубый человек, Чуя! — Да потому что ты заебал меня, отпусти уже! Что ты тут забыл вообще, идиот? — Ну, я же обещал прийти. Прости, опоздал, но самое главное, это внимание, правда ведь? — Да, но не от тебя, — Чуя, наконец, вырывается и отвешивает совершенно точно, думается, заслуженный подзатыльник, доставая сигарету под чужой недовольный возглас. — Вообще в целом все, что хоть как-то к тебе относится, это сразу хуйня полная, в которой я не хочу участвовать. — Не хочешь, но продолжаешь, — Дазай склоняет голову с хитрой улыбкой, заглядывая в чужие глаза. Чуя фыркает. — Наверно, я просто мазохист. — Или любишь меня! — Сходи нахуй, ладно? Нет, правда, иди отсюда, я хочу погулять с друзьями без тебя, окей? — Дай просто проводить! — Тебе правда так необходимо вокруг меня вертеться каждую секунду? — Сам сказал, что я тебе нравлюсь, так что не ври, что тебя мое внимание не устраивает! Чуя нервно затягивается, чувствуя сгущающийся ком тревоги в животе от слов этих, потому что на самом деле ведь это сказал, потому что это правда и потому что Дазай это помнит и воспринял всерьез. — Я забираю свои слова назад, ты мне не нравишься. — Ну уж нет! — Дазай обгоняет Накахару и идет напротив него спиной вперед. — Раз признался, уже поздно что-то менять! И, раз уж мы заговорили об этом, во сколько ты освобождаешься сегодня? Чуя нервно сглатывает, чувствуя, как успокаивающий эффект от капельницы — или просто успокоившиеся нервы от отдыха без Дазая рядом — растворяется, а легкие заполняются холодом, не позволяя дышать теплым апрельским воздухом, пока мозг лихорадочно пытается осознать слова Осаму, предположить тысячу и один вариант трактовки их и придумать ответ такой, который подошел бы под всю совокупность вариантов. — Когда дело касается тебя, я всегда занят. — У меня вино есть! — Ты меня на свидание приглашаешь? — Чуя вскидывает бровь, затягиваясь и чувствуя быстро колотящееся сердце. — Я предпочитаю каждый раз называть это прогулками, потому что иначе ты начнешь переживать еще сильнее. — Слушай, иди нахуй, умник! — Так во сколько ты свободен, милый? Чуя пинает Дазая по ногам, заставляя, наконец, перестать идти напротив и нервы изводить глазами своими бездонными, но Осаму никак уходить в сторону не собирается, что добивает Накахару окончательно. — Возможно, чисто теоретически и очень мало вероятно, потому что это по-прежнему касается тебя, закончу часов в девять вечера. — Тогда увидимся в девять вечера, милый! Дазай, не переставая улыбаться, машет рукой и разворачивается, бодрым шагом уходя в противоположную сторону, и достает пачку сигарет с наушниками, чувствуя себя отчего-то чересчур хорошо — не сильно скрывает от себя то, что поводом для этого стал Накахара, внимание которого вновь полностью забрал себе без остатка, совершенно не представляя, в каких масштабах действует на самого Чую в такие вот моменты.

***

— Ты как-то слишком задумался даже для самого себя, — Юан вскидывает брови и вновь облизывает отчаянно таявшее мороженое, смотря на притихшего Накахару. — Я говорю, у них там точно мутное что-то, — Ширасэ активно кивает, даже не пытаясь ради приличия тише говорить, за что тут же получает гневный взгляд от сидящего напротив Чуи. Никто ни звука не издает, когда тот тянется за третьей сигаретой подряд, потому что знают слишком хорошо его — знают не ту болтовню, что у Чуи под контролем все, потому что в это никогда никто не верил, а знают последствия, которые будут, если этому тревожному комочку сказать что-то на такое вот поведение, поэтому оба делают вид, что совершенно все в порядке и ничего такого не происходит, пока Накахара, не скрывая, сжирает себя изнутри. — Мутное сейчас будет твое лицо, потому что я его об землю пару раз стукну, — Ширасэ на такие вот заявления фыркает и отворачивается, смотря на закатное небо и пролетающий неподалеку футбольный мяч, за которым бежит босиком по траве чересчур крикливый ребенок. — Он просто идиот, вот и все. — То есть дело и правда в Дазае?! — Юан выкрикивает это в унисон с Ширасэ, и теперь убийственный взгляд получает не только последний, но и девушка. — Я могу хоть одну секунду своей ебанной жизни не видеть его и не слышать про него? — Если к моменту свадьбы вы уладите свои дела, мы можем добавить и его в список го— — Юан, ты издеваешься?! Девушка вскидывает свободную руку и всем своим видом показывает, что ничем, кроме поедания мороженого, не занимается, пока Ширасэ многозначительно выдыхает и качает головой, пытаясь потушить на корню свою улыбку, чтобы кое-кто ужасно раздражительный и сейчас похожий на бомбу замедленного действия не вспыхнул. Но Чуя замечает. И очень даже вспыхивает. — Еще секунда такого вот поведения, и я правда тебе зубы все выбью. — Знаешь, я просто очень рад за тебя и него! — Ты его даже не знаешь, — Чуя стряхивает пепел с сигареты и смотрит исподлобья, всем своим видом показывая, что совершенно точно все мысли и доводы этих двоих, а особенно Ширасэ, ложные и ему глубоко похуй на такого человека, как Осаму, и уж точно он не признавался день назад ему в чувствах, не рыдал на его коленях и сегодня определенно точно не идет с ним гулять. — Ты вот сейчас радуешься и сводишь меня с ним, а он может оказаться сам знаешь кем, и в этот раз это будет на твоей совести. Ширасэ на это лишь тепло, совсем не издевательски улыбается, отчего Чуя тут же теряет все свои грозные намеренья и шуточные упреки. — Со стороны, конечно, сложно судить, но это совсем другое. — Ты его не знаешь. — А ты не видишь себя со стороны. — И как я выгляжу со стороны по-твоему? Свечусь и летаю? — Ты не зашуганный, не избегаешь нас и выглядишь живым, — Ширасэ с задумчивостью хмурится и посмеивается: — Нет, Дазай, конечно, обострил все твои тревожные болячки, но ты выглядишь как просто влюбленный человек, а не жертва, которая убежать не может, так что да, я определенно точно прав и у тебя нет никакого контраргумента! — Юан, усмири этого недоумка, он действует мне на нервы. Как ты его вообще терпишь? — Если бы я сама знала ответ на этот вопрос, — Юан вздыхает трагично и под недовольные возмущения Ширасэ, похлопав его по плечу, встает с травы и потягивается. — Меня успокаивает лишь тот факт, что вместе с ним в комплекте шел такой прекрасный человек, как ты. Чуя победно улыбается и вскидывает подбородок, смотря на ужасно оскорбленного друга, и тоже подымается, с тяжелым узлом, сжавшим холодной тревогой каждый орган, осознавая, к кому ему сейчас предстоит пойти. В своих мыслях совершенно не замечает, как из парка выходят и друзья прощаются с ним, шутят о чем-то и что-то там еще говорят ему неизвестное, потому что ощущение такое, словно в вакууме находится и ни черта не слышит кроме мыслей своих навязчивых. Отчего-то по-детски надеялся, что, высказав Дазаю и о том, что не дает дышать давно, сводя с ума, и о чувствах своих, все станет чуточку понятнее и не таким страшным, но это абсолютная чушь, и Чуя тупо смотрит в экран телефона, где включена переписка с Осаму, смотрит на время, слышит, что следующая станция метро именно та, что нужна ему, и он совершенно не знает, что ему делать. И он чересчур быстрым шагом идет по платформе, обходя толпы людей, не понимая, это на подсознательном уровне уже вырабатывается потребность побыстрее этого чудика увидеть, или задыхается и воздуха глотнуть свежего хочет, потому что знает, кого сейчас увидит.