История апрельского самоубийства.

Его встречают молча — с мягкой улыбкой и раскинутыми руками, приглашающими в объятия, и Чуя останавливается неподалеку от выхода из метро, смотрит на это все, устало выдыхает и, опустив голову и пройдя несколько метров, обнимает Дазая, утыкаясь ему в шею, и чувствует руки, обвивающие его талию, и ему совершенно и абсолютно точно не понятна такая вот своя реакция, потому что планировал вообще начать язвить вместо приветствия и пожаловаться, что не только в последние недели, а даже вот за этот конкретный день видит его и слышит непозволительно много, но так спокойно от этих объятий, словно месяц не виделись, и совсем плевать становится на все мысли по поводу своего поведения. — Кто-то устал сегодня? — Дазай укладывает голову на затылок Чуи и с улыбкой провожает интересующиеся взгляды, поглаживая чужую спину. — Да, поэтому я погуляю с тобой ради приличия и вина полчаса, и уйду домой, раз уж ты выбрал нашу общую станцию метро. — Ну уж нет! — Чуя недовольно жмурится, когда его стискивают сильнее, целуют в голову и выпускают из объятий, что скорее удушающий прием напоминали. — Я хочу погулять по твоему району, поэтому мы пойдем туда пешком! — У тебя буквально за спиной моя остановка, ты смерти моей хочешь? — А я не против понести тебя на руках. Чуя не успевает среагировать и даже вдоха сделать — видит только, как в темноте сверкают два темных глаза, и его возмутительно легко подхватывают на руки, отчего приходится одновременно схватиться за чужую шею, чтобы не упасть, и перехватить падающий с плеча рюкзак, и он проклинает Дазая за то, с каким невозмутимым довольным лицом он идет, пока Накахара пытается его ударить побольнее и вспомнить все матные и просто неприятные слова и выражения, чтобы этот хам поставил его в вертикальное положение. — Ты совсем ничего не ешь, почему ты такой легкий? — Чуя пораженно смотрит на серьезно возмущающегося Осаму, которому абсолютно плевать на недовольства человека, которого уносит неизвестно куда не по его воле и причем совершенно смущающим способом уносит. Ну что за хам?! — Я сейчас дотянусь до бутылки в твоем шоппере и ударю тебя ею по голове, быстро отпусти меня! — Чуя, почему ты такой неромантичный? — Слушай, день после разговора прошел, а ты уже нарушаешь первое правило, покушаясь на мои личные границы, поставь меня назад! Дазай не слышит и не ощущает ни одного процента настоящего дискомфорта Чуи, потому что давно еще возомнил себя экспертом по его эмоциям, и легко сказать может, когда Накахаре правда некомфортно и тревожно, но все равно, перейдя дорогу, останавливается и смотрит в глаза небесные, что близко-близко находятся, и у обоих начинает кружиться голова. — Я все-таки перегнул палку? Чуя всматривается в чужое лицо и вдруг весело улыбается, открывая и закрывая рот, не решаясь говорить, словно момент потянуть хочет, и оба теряются от такой вот его реакции, что ему не свойственна совершенно, если дело Дазая касается, но обоих она вполне себе устраивает. — Нет, ты не перегнул палку, я просто правда могу дойти сам. — Знаешь, обычно в такие милые моменты люди целуются. — Слишком много ты себе позволяешь за последние десять минут. — Ладно, попытка была, — Дазай трагично выдыхает и ставит Накахару на асфальт, смотря на то, как тот поправляет рюкзак и задравшуюся бордовую толстовку, после чего совершенно заслуженно, хоть и в миллионный раз, отвешивает Осаму подзатыльник. — Эй, хватит уже меня бить, что за мода такая?! Господи, почему ты такой грубый молодой человек! Чуя на это, как тоже совершенно уверен, заслуженно показывает средний палец и достает пачку сигарет, тут же направляя ее в сторону Дазая, а тот и рад взять сигаретку, вытаскивая подаренную зажигалку, и вот сейчас Накахара, в этой приятной обстановке темноты пустого закоулка с несколькими работающими фонарями и яркой приветливой луной, чувствует греющее душу умиление такой вот детской радости Осаму простому подарку. Дазай выдыхает дым и вдыхает полную грудь воздуха, чувствуя приятный холод в горле после ментоловых сигарет, и погода просто замечательная, — воздух прохладный и ветер обдувает, заставляя забыть о дневной жаре, — отчего Осаму блаженно прикрывает глаза и чувствует, что момент этот навсегда в памяти запечатается, потому что все вышеперечисленное вкупе с идущим рядом невероятно притягивающим Накахарой, хоть и уставшим, но вполне себе, кажется, довольным таким вот времяпровождением вместо похода в постель после долгого дня, позволяет ощутить внутри теплоту и полное умиротворение. — Знаешь, — Дазай, до этого идущий с поднятой к небу головой, чтобы все-все-все звездочки видные разглядеть, медленно опускает ее и оборачивается к Накахаре, услышав улыбку и всепоглощающее спокойствие в его голосе, — не знаю, это и правда капельница так хорошо сработала или я начал привыкать к тебе, но мне очень нравится, что мы видимся за сегодня в сотый раз. Чуя решает упустить упоминания тех нервов и тревоги, что были с ним во время всей прогулки с друзьями и поездке в метро, когда видит эту радостную, абсолютно искреннюю и такую приятную улыбку. — В тот момент, когда люди открываются друг другу, рассказывая о себе то, что не рассказывают всем подряд, с вероятностью в девяносто семь процентов они сблизятся. — Нет, но вот эту вот твою часть с фактами я просто терпеть не могу. Дазай смеется и доказывать начинает в миллионный раз, что Чуя любит его и обожает все, что с ним связанно, на что получает совершенно очевидные со стороны Накахары слова о его нарциссизме и просит корону с головы убрать, но сдержаться сам не может и фыркает, пытаясь не засмеяться. — Я тебя, кстати, не только вином подкупать собираюсь! — Дазай вдруг останавливается и, подсматривая краем глаза на заинтересовавшегося Накахару, достает из шоппера две распечатанные фотографии, что делались во время прошлой прогулки в парке, и, еще раз взглянув на них, передает Чуе. — Свои такие же я повесил на стенку, но решил, что, может, тебе тоже на память захочется! Знаю, в электронном варианте у тебя есть, но, знаешь, я совершенно возмущен тем фактом, что в наше время все забыли о такой прекрасной вещи, как распечатанные фотографии, так что я не мог не напечатать и тебе тоже. Дазай замолкает, смотря на Накахару, и чувствует, как сердце замирает при виде этой вот его реакции, а Чуя дышать перестает, завороженно смотря на эти снимки, смотря на радость, застывшую на лице того Осаму из парка, смотря на себя, а он и подумать не мог, что тогда выглядел вот настолько открыто и с нежностью, намертво застрявшей в глазах, и он улыбается и совершенно не контролирует себя, когда смотрит сияющим взором на Дазая и выдает: — Знаешь, вот теперь самое время для поцелуя. Дазай, выдавивший сквозь смех: «Да?», и получив на это кивок, подходит ближе, осторожно притягивает Накахару за талию и касается чужих губ своими, чувствуя руки, держащие фотографии, на своих плечах. Чуя все еще не особенно активный в поцелуях и осторожный, словно в каждом движении губ чувствует подвох и опасность такую, что за углом поджидает, но с каждой секундой все сильнее и сильнее позволяет себе расслабиться и отдать контроль Осаму, а Дазай не ускоряется и по зубам языком не проводит, чтобы внутрь попроситься, — зная прошлое и нынешнее состояние Накахары, сминает губы осторожно и почти что по сонливому медленно и мягко, и чувствует, как Чуя тает и совершенно не тревожится, и это такой трепет в груди вызывает, что Дазай не выдерживает и размыкает с улыбкой поцелуй. — Ты такой милый, знаешь? — Ты можешь хотя бы день меня не называть так? — Совсем не получается. Они все еще стоят ужасно близко, чем Дазай не может не воспользоваться: целует быстро в губы еще раз, затем в уголок, в щеку и начинает засыпать веснушчатое лицо мелкими поцелуями, и Чуя смеется, жмурится и мотает головой, убегая от губ Осаму, и он фыркает и посылает его настолько далеко, куда вообще получается придумать, а потом вмиг затихает, не переставая улыбаться, когда его перестают зацеловывать и крепко обнимают, медленно раскачивая из стороны в сторону. — Нам будто по тринадцать лет, что за чушь. — Ну, — Осаму глупо улыбается и счастливо выдыхает, смотря на пляшущие, словно бы только для них и этого момента сокровенного, звезды на небе, — если мне придется стать в твоих глазах тринадцатилетним подростком, чтобы вот так себя вести, я совершенно не против! — Спасибо за фотографии, Дазай. Я очень ценю такие моменты. — А меня ценишь? — Я буду мудаком, если скажу сейчас, что тебя ненавижу? — Чуя! Накахара смеется и отодвигается от Дазая, не переставая держать вытянутые руки на его плечах, и изредка перебирает волосы на чужом затылке. — Да, я ценю тебя. И даже твой вечно не затыкающийся рот. — Вот видишь! Я целую тебя, потому что уважаю твое желание хоть раз не слушать мою болтовню! — Очень мило с твоей стороны, но я совершенно тебе не верю. — Не веришь, но все еще позволяешь себя целовать. Чуя фыркает и думает, как бы съязвить поострее, но в голове совершенно не находится идей, а затем и вовсе желание это пропадает, когда его осторожно целуют в лоб и, продолжая держать одну руку на талии, разворачивают по направлению к их изначальному пути, и Накахара не говорит ничего, слыша, как Дазай уже давно тараторить о своем начинает, потому что готов изнутри взорваться от осознания, что, несмотря на последние минуты поцелуев и объятий, когда, чисто теоретически, можно было еще раз поцеловать в губы, не спрашивая, Осаму не стал этого делать и разрешение просить тоже, словно сам в голове контролировал комфорт Чуи, и решил в лоб поцеловать, потому что знает на опыте, что это нейтральная зона и разрешение тут не нужно, и Накахара чувствует, как из него ручьями льется благодарность, хотя не сказал бы, что ему неприятно бы стало от еще одного поцелуя, но и греет на душе от осознания, что о его комфорте заботятся и правда уважают правила. В какой-то момент, когда уже подходят к дому Чуи, хотя, казалось, — по крайней мере по нытью Дазая, что тяжело ему идти и устал ужасно, хотя именно он тем недоумком был, кто предложил пешком пойти к дому Накахары, дорога к которому то в горку идет, то слишком долго по закоулкам обходить приходится, отчего до пункта назначения идти в три раза дольше, — что никогда не дойдут, Чуя вдруг предлагает подняться на крышу, потому что пить вино в квартире, что он, очевидно, никогда Дазаю не скажет, кажется ему слишком по-особенному интимным, и хоть на крыше под звездами это звучит еще более личным, там нет чувства давящих стен и возможных итогов в кровати, отчего Накахара стремительно убегает не только в присутствии Осаму, но и в дебрях своей головы, что из раза в раз вспоминает прошлое и переносит на Дазая, издеваясь над Чуей и с ехидной ухмылкой мысли подкидывает, мол, что делать-то в этот раз будешь? И Чуя прекрасно помнит, как отреагировал на слова его Дазай, помнит, с какими уважением и осторожностью ласки проявляет, но все равно не может не думать о таком, и он старается не показывать свою погруженность в себя и сжавшееся от нервов тело, но Осаму прекрасно видит это, продолжая говорить о чем-то своем, и лишь мягко касается пальцами чужого плеча, когда в лифте поднимаются, как бы давая понять, что едут они именно на крышу и ничего никто делать не собирается, и Чуя поднимает голову и еле заметно уголки губ приподымает, тут же включаясь в разговор, а Дазай мысленно подмечает, что с каждым разом все легче и быстрее получается его из дебрей мыслей своих вывести, словно и правда только его касания могут Накахару пробудить. И если, поднявшись на крышу дома Осаму, Чуя сразу побрел ее осматривать, в этот же раз, зная свою крышу наизусть, лишь устало плетется позади улетающего от него взбодрившегося Дазая. Оживляется лишь к тому моменту, когда спутник его неугомонный успокаивается, усевшись недалеко от края, и вытаскивает долгожданное вино со штопором, что приводит Накахару к раздумьям, как часто вообще Дазай пьет, учитывая его ужасы прошлого, украшающие его тело шрамами, но старается отогнать эти мысли, потому что опять это вот привычное чувство нарастающей вязкой тревоги появляется, и Чуя усаживается рядом, начиная рассматривать бутылку. — Откуда у тебя деньги на такое вино хорошее? Дазай, до этого проверяющий телефон, поворачивает голову в сторону полностью удивленному Накахаре, замечая каплю недоверия в глазах, словно поверит больше в то, что Осаму украсть мог бутылку эту, чем купить. — Ну, во-первых, хватит мой бюджет занижать. — Которого у тебя и нет. — Во-вторых, — Дазай намеренно повышает до ужаса театрально возмущенный голос, что вызывает фырканье рядом, — мне подарил его мой сосед, который забрал сегодня своих поганых крыс! — Какие хорошие соседи у тебя, — Чуя, еще раз прокрутив бутылку вина в руке, отдает ее назад Осаму и, оперевшись на руки, поднимает голову с усталым выдохом на спящее небо. — Он очень жуткий, к тому же русский. — Ты еще и расист. — Эй! — возмущение заглушается хлопком пробки. — К твоему сведению, он назвал крыс своих в честь друга и парня, так что— — Отличная идея, назову собаку будущую в твою честь. Чуя забирает бутылку из чужих рук и делает глоток, тут же блаженно прикрывая глаза, чувствуя на языке не просто свой вид алкоголя любимый, но и само по себе вино именно этой марки любимое, что Дазаю знать, конечно же, совершенно не нужно, потому что еще одного подобного «свидания» с вином Накахара точно не вынесет. — То есть ты хочешь назвать моим именем собаку как в честь друга? Или как в честь парня? Дазай с ехидной улыбкой делает глоток и смотрит, как его сверлят два яростных глаза, мельком в которых разглядеть можно тревожный спазм. — Как в честь идиота. Идиот. — И все же ты любишь меня! — Если ты так называешь фальшивую прогулку ради распития вина за чужой счет, то да. — Какой же ты вредный! Дазай не может перестать счастливо улыбаться, толкает плечом Чую и устремляет взгляд в ночное небо, наблюдая за переливающимися в бесконечной тьме звездами. Он вообще уже много лет занимается таким вот занятием, стоит солнцу уйти на покой, потому что вид этот кажется ему всегда таким разным, но таким одинаково родным, таким, что словно бы оберегает тебя и успокаивает, надежду дает, стоит тебе взглянуть вверх, и каждый раз, несмотря на настроение твое, на день и на события произошедшие, нужно просто задрать голову повыше, выдохнуть, и тут же отключаются время надоедливое и мир вокруг, и вот ты готов часами наблюдать за летающими далеко-далеко в космосе небесными телами, что всем своим видом словно бы дарят материнские объятия и покой. И сегодня Дазай проделывает совершенно обыденный ритуал, но в последние несколько недель, совершая его, каждый раз не может не думать о том, что с приходом Накахары в его жизнь, в которою, если так подумать, Осаму его скорее затащил насильно, потому что не отходил ни на шаг с момента знакомства, звезд стало на небе намного больше и как-то намного живее и завораживающе они выглядят, чем до начала истории с Чуей, когда казались до ужаса скучными и практически мертвыми, из-за чего с каждым днем Дазай смотрел на них все реже и реже. Последний раз, помнится, такие цветастые парады звезд наблюдал в доме у родителей, когда переехали в Йокогаму, где сад и пруд с карпами дарили то самое спасение и спокойствие, особенно, когда читал весь день, лишь бы в мир живых не возвращаться и мозгу не позволять думать о том, что убивало каждую секунду, а потом ложился на траву у пруда и рассматривал звезды полночи, слушая плеск воды и шум листьев. И отчего-то сейчас жуть как хочется вдруг в сад этот вернуться, хотя совсем недавно сбегал от него и от дома родительского, и ужасно захотелось вместе с Чуей у пруда посидеть и карпиков плеск послушать, и Дазай мысленно обещает себе, что обязательно съездит к родителям с Чуей не только для знакомства, но и чтобы показать место, что стало одновременно и самым ужасным периодом в жизни его, и самым лучшим, который помог справиться и пройти через бурю. — Эй, Чуя, — Дазай слышит глухой стук бутылки и два глотка, — ты из тех, кто думает, что люди тянутся к космосу и любят его, потому что наши тела созданы из того, что когда-то принадлежало взорвавшимся звездам, или к тем, кто думает, что людям просто нравится познавать неизвестность и никакой магии космической тут нет? Чуя поднимает взгляд на задравшего голову Осаму. — Я всегда говорил второй вариант моему брату, потому что он ужасно любил звезды, а меня бесила его детская вера в их магические свойства и прочую чепуху. Но после его смерти я начал думать совершенно наоборот, так что, думаю, я первый вариант, и, учитывая то, что каждую нашу встречу ты пялишься на небо, смею предположить, что ты тоже. — Ты так внимателен ко мне, милы— Ай! Дазай активно возмущается на подзатыльник, который, по мнению Накахары, очень даже заслуженный, потому что все его удары заслуженные по наитию, и выхватывает из чужих рук полупустую бутылку вина, подметив про себя, что он то пьет таблетки свои не понять как, а вот Чуя, контролирующий свои приемы, недавно с передозировкой из-за смешивания их с вином загремел в больницу, и сейчас по нему видно, что опьянел быстро, хоть и не до неразборчивой речи и постыдных поступков, но это все равно начинает волновать Осаму и принимается решение больше вино Накахаре не давать. По Чуе вообще вдруг становится видно, что опять погрузился в себя и переживает о чем-то, и вот опять этот вязкий страх в груди Дазая расползается, обжигая воспоминаниями с пустой бутылкой под кроватью и дальнейшими последствиями, и уже начинает себя ненавидеть и корить за то, что вообще предложил это глупое вино выпить, зная, что Накахара только восстановился и по-прежнему сидит на таблетках, как вдруг сам этот только-только восстановившийся почти что даже трезвым голосочком выдает: — Как ты вообще живешь столько лет с непроработанной смертью Тэцуо? — Чуя как-то слишком уж решительно оборачивается на Дазая, а потом, завидев его сконфуженное и абсолютно точно не ожидающее такого вот вопроса лицо, пугается, начиная тараторить: — Это не мое дело и ты можешь не отвечать, точнее не можешь, это глупо звучит, я будто тебе одолжение делаю, в общем, я просто часто думал об этом, а еще в этом году исполнилось ровно пять лет, как Рембо сидит, и у нас, конечно, разные ситуации, но мне хотелось послушать тебя и, возможно, извлечь урок, но ты все еще не обязан отвечать и прости за это. Блять. Прости. Чуя хмурится и щиплет переносицу, проклиная себя в голове и абсолютно точно желая провалиться под землю, даже если это значит упасть с этой самой крыши, но внезапно застывает каменной статуей не в силах сделать и вдоха, когда на плечо мягко опускается рука и осторожно метнувшийся небесный взгляд замечает совершенно не издевательскую или насмешливую, а очень даже успокаивающую и приятную улыбку, и Чуя может вдохнуть только в тот момент, когда Дазай, плавно убрав руку на бутылку вина и сделав пару глотков, наконец разрушает тишину. — В июне стукнет десять лет этому событию, а я только на этой неделе смог позволить своему психотерапевту начать прорабатывать это вот все, поэтому у меня совершенно нет никакого совета для тебя, который мог бы тебе помочь. В этом плане ты намного сильнее и продуктивнее меня. — Нет, я тот еще слабак, — Чуя фыркает и тянется за бутылкой, когда Осаму ловким движением перехватывает ее и прячет за спину. — Эй, я тебе сейчас ее об голову сломаю, не жадничай! — Я не хочу больше навещать тебя бледного и полумертвого в больницах, мне не понравился этот опыт! Накахара недовольно закатывает глаза и решает занять рот сигаретой, одновременно чувствуя и логичность в решении Дазая, и что-то такое, что сковывает секундной тревогой и трепетом, смешанным со смущением и благодарностью, что проявляется каждый раз, когда Осаму как-либо проявляет внимание или уважение к Чуе, и что, очевидно, никогда Дазай не узнает. Сам Дазай, обычно всегда болтающий обо всем угодно, лишь бы в тишине не сидеть, да Чую поизводить, так рассказ свой и не продолжает, не спеша попивая остатки вина, плескающиеся на дне бутылки, смотря на небо, что отчего-то так и не приелось и словно бы наоборот лишь сильнее привлекать начало за последний час, и думая о чем-то своем, Накахаре неизвестном, и впечатление создается, что так и закрыли эту тему и зря все-таки полез в это дело, по сути своей вообще его не касающееся, как вдруг Осаму все же подает голос, допив залпом содержимое бутылки и подкурив такую желаемую сейчас сигарету. — Это как знать, что через секунду лодка разобьется и ты умрешь еще до того, как поймешь, что задыхаешься и захлебываешься водой, потому что ты ударишься о что-то тяжелое и что-то такое, что точно не должно было расшибить тебе голову, если бы не крушение, и вот ты знаешь, что оно случится через секунду, и ты улыбаешься, потому что ты ничего не сможешь сделать. Вот как чувствуются последние девять лет. — Я думаю, это слишком гнетущее описание. — Я думаю, это нормальное описание, когда, стоя у могилы, вспоминаешь, что последнее, о чем ты сказал парню, это требования убраться куда подальше, а через пару дней узнаешь, что и родители твоего будущего брата, и твой парень разбился на самолете. — А эта метафора с лодкой не подразумевает разве и твою смерть тоже? — Чуя спрашивает слишком тихо, осторожно и абсолютно неуверенно, потому что не верит, что получит честный ответ. — Нет, это... Нет, больше нет. Я прошел через это. Знаешь, я ведь даже позволил своему врачу со мной, наконец, проработать это, и даже второй раз уже ходил к Тэцуо, и вроде даже все более-менее сложилось! Так что нет, Чуя, все хорошо. — Тебе было пятнадцать, Осаму. И ты не выглядишь как человек, который прошел через это. Дазай удивленно поворачивается к отчего-то совсем посерьезневшему и какому-то словно бы слишком обеспокоенному Накахаре. — А как я, по-твоему, выгляжу? — Как человек, который умер на чужой могиле, пытаясь воскресить в памяти мертвеца. Дазай чувствует укол чего-то слишком больного, но эта обида совсем на Чую не направлена — она направлена на осознание того, что и врач его, и Накахара совершенно правы, что зря он полез на могилу Тэцуо, потому что только хуже себе же сделал и только возродил свою печаль, что и так ужасно терзала и жить не давала в прямом смысле слова этого, и кто знает, что бы было, если бы не пошел туда, но он продолжает пытаться доказать, потому что вдруг осознает, что очень уж хочется показать то ли себе, то ли Накахаре, то ли миру всему, что взрослый он, что может он контролировать свою голову и никто из них не прав. — Я не пытался во— — Дазай, он мертв. Мне жаль, но он мертв. Просто, блять, пойми, что из вас двоих жив только ты, и ты не имеешь права проебывать свою жизнь на ожидание крушения лодки и улыбаться, потому что ничего не сможешь сделать. Он больше не сможет убежать. Он не сможет ничего сделать. Ты можешь. Ты обязан что-то сделать, чтобы увернуться и спасти свою жизнь. Так что не смей больше пытаться сдохнуть, идиот. Чуя, так давно перебирающий эти вот слова в своей голове, наконец выговаривает все это, выговаривает активно и по-своему чувственно, определенно точно не романтически чувственно, а, как видит, слышит и чувствует Дазай, тревожно-опекающе чувственно, и он не может отвертеться никак от мысли, что весь этот случайно зародившийся диалог ни на грамм не случайный, потому что по Накахаре видно, что думал об этом ужасно долго, может, даже диалог этот из раза в раз продумывал в голове и выдохнул с облегчением, когда смог его реализовать, наконец, в жизни, и Дазай не знает, почему вообще Чуя решил ему это сказать, почему вообще думал об этом и почему именно сейчас сказал, и они оба молчат, и их взгляды, направленные друг на друга, тонут в напряженной тишине, и они чувствуют, как задыхаются в ней. А Накахара прекрасно помнит, почему все это заварил, потому что осознал это, конечно, не сразу, но, увидев в парке несколько дней назад изрезанные руки Осаму, хоть и на пару секунд и не сказать, что хорошо увидев из-за солнца яркого, но все же открыв тайну под бинтами, мысли тревожные в очередной раз привычно расслоились на острые нитки, изрезающие его живот, что спать не давали и думать о чем-то другом, кроме как о жизни, что способна оборваться в любую секунду, в самый неожиданный момент, в самый ужасный момент, потому что не вынесет этого Накахара, а еще он благодаря болезни, по его, очевидно, ужасно логическим доводам, будет виноват в смерти Осаму, и вот даже сейчас, высказав ему то, что дышать не давало, опять возвращается к этим мыслям и понимает, что совершенно не знает, что должно произойти такого и что ему сделать нужно, чтобы смог перестать думать о том, что Дазай умрет в любую секунду. — Я так понимаю, — Осаму вдруг омерзительно умилительно улыбается, и Чуя чувствует, что хочет сначала выдрать себе сердце, чтобы не реагировал больше так на улыбки его эти, а потом определенно точно ударить кое-кого по лицу, — весь этот разговор изначально нацелен был на то, чтобы сказать мне последнюю фразу, да? — Господи, просто иди нахуй! Чуя встает под определенно точно омерзительный и совершенно не милый смех, потому что он ненавидит этого конченного идиота, с которым поговорить никак нельзя нормально, особенно, когда сам боишься на контакт подобный идти, и собирается взять в рот еще одну сигарету, чувствуя, как в вертикальном положении его слегка пошатывает и тошнота начинается, хотя, может, это от переизбытка стресса, который сам же спровоцировал себе на голову, но взять сигарету ему не дают, потому что тоже встают, причем слишком близко к нему, берут лицо в руки, поднимая его, чтобы в глаза посмотрел, и улыбаются все-таки слишком мило, хоть все еще и раздражающе. — Чуя, — почему он готов растаять и пол под ногами перестает чувствовать от этой вот интонации? — Даже если я однажды умру, ты никогда не будешь нести ответственность за это. И мне, конечно, ужасно приятно, что ты и правда переживаешь за меня, но я знаю, что тебе от этого плохо, а я не хочу, чтобы тебе было плохо из-за меня. Дазай не опровергает его слова, не говорит эту никому не нужную и абсолютно точно ложную фразу, что вот именно после этих вот слов сможет себя пересилить и определенно точно никогда себя не убьет, потому что знает же, что много кому обещал, а потом этот же человек его с того света и доставал, потому что не умеет он обещания хранить такие, потому что не он это контролирует, и он не убеждает Чую в том, что все это пустяки и переживать не о чем, ведь оба прекрасно понимают все, но Осаму не выводит все в шутку, идет на контакт и воспринимает слова Накахары всерьез, и это позволяет ненадолго, хотя бы на мгновение, но все же успокоить бурю внутри, смотря в такие открытые глаза напротив, чувствуя ставшие давно родными руки на щеках и слыша этот успокаивающий тихий голос, что осторожно разрезает ночь, не решаясь будить эту сонную тишину. — Ходи, пожалуйста, дома при мне без бинтов, — Чуя говорит не с наездом, но в голосе требование услышать можно, хоть и легкое, словно бы неуверенное и с надеждой сказанное. — Я хочу иметь возможность хотя бы иногда видеть, что там не появилось ничего нового и ты себя убить не пытался. Мне правда очень нужно это. Дазай приставляет одну руку к виску и торжественно заявляет: «Будет сделано, сэр», на что получает фырканье недовольное, хоть внутри Чуя и выдыхает с облегчением, и определенно точно заслуженный подзатыльник, но не дает Осаму недовольство в полной мере отыграть и тянет его за шею вниз, зарывается пальцами в каштановые волосы и впервые целует первым, настойчиво, но со своей нежностью и благодарностью особыми, и Осаму теряется под его напором, удивляясь тому, что Чуя сделал настолько сильный шаг навстречу, учитывая недавнюю скованность, правила и тянущее его вниз прошлое, но сейчас Дазай чувствует, как они оба становятся друг для друга опорой и помощью со своим прошлым, и Дазай чувствует, как Чуя и правда начинает делать все большие и большие шаги в будущее, и Дазай улыбается в поцелуй и перемещает руки на чужую талию, крепко обнимая и наконец осознавая, что будущее и правда существует.