История апрельского самоубийства.

Дазай старается не очень уж сильно наглеть последнюю неделю, все же ускользая из дома или с работы Накахары по делам, как правило, заключающихся в подготовке подарка на День Рождения человека этого, но с той самой ночи на крыше никак не получается с собой совладать, отчего крутится вечно рядом, на что возмущения получает разве что для вида только деланные, чтобы не зазнавался сильно. Просьбу Чуи Дазай начинает соблюдать сразу же по приходу к нему домой, когда переодевается в одолженные вещи спальные и снимает бинты эластичные с рук и шеи, что хозяин квартиры очень даже оценивает и осторожно присаживается рядом на диван, смотрит в глаза напротив взглядом небесным таким, словно уточняет, может ли себе позволять такое, но он, по мнению Осаму, очевидно, может, а оттого, не заметив никаких отрицательных движений или чего-то еще такого, что определенно остановиться потребовало бы, берет одну руку Дазая и рассматривать начинает, следя за тем, как меняется рельеф в зависимости от положения ее и теплого света от напольной лампы, стоящей около дивана. Тогда в парке все выглядело не так глобально, как сейчас, когда не мельком удалось заметить, а разглядывать дают, и Чуя пользуется этим, и правда разглядывает, и по началу, видя белесые, а где-то темно-красные шрамы, очень тревожится, надумывает невесть что и начинает бегать глазами по всему предплечью, пытаясь найти хоть один укромный кусочек чистой кожи, где шрамы не лежат друг на друге, но спустя пару минут и внезапное чужое легкое поглаживание свободной рукой по его спине успокаивается и наоборот даже как-то полностью тревогу всю и мысли отпускает, словно переживать может только тогда, когда ничего не знает, а когда с опасностью напрямую сталкивается, уже не так и страшно становится, и Чуя отпускает чужие руки, проводит рукой по чуть бугристой от нескольких шрамов и рубцов от веревки шее, выдыхает и уходит в спальню, у самой ее двери кидая тихое: «Спасибо за доверие». С того самого вечера Дазай заметно веселеет, чувствуя исходящее тепло и любовь от Накахары, потому что мысли, мол, да придумываешь ты себе все и ни капли Чуя в тебе не заинтересован, больше не получается слушать, держа при этом объективную правду, что подкрепляется из раза в раз на действиях, потому что видно по Накахаре, что словами выражать ему любовь трудно, но Осаму и не просит много — и так с ума сходит от осознания, что Чуя и правда чувствует к нему что-то. От своего настроения приподнятого даже встречу с психотерапевтом и поездку к Тэцуо переживает очень даже хорошо — расстраивается, правда, что про Чую мало говорить дают, потому что по Нацумэ видно, что старается удержать Дазая на одной теме, ведь оба понимают, что не сможет Осаму еще раз начать все это заново, если почти десять лет не решался. Чуя, услышав, что скоро запланирован у Дазая сеанс и поездка на кладбище, даже чуть смягчается на время и даже не совсем уж катастрофически противный, пока Осаму ошивается на работе его и порой ночует дома, проводя до этого весь день в кофейне, но терпит Накахара не только из-за поездки к Тэцуо — в принципе как-то не совсем уж Дазай его достает, даже дома у него сидя за работой, хотя за какой именно работой такой Чуя понятия не имеет, потому что Осаму все еще болтается в своем случайно начавшемся отпуске, срока у которого, кажется, и нет, и Накахара порой даже подкалывает его, называя безработным, когда идет поздно вечером из кухни со стаканом воды, проходя мимо дивана и смотря в сосредоточенное, хоть и ужасно уставшее лицо Дазая, подсвеченное ярким светом от ноутбука. Вечный гость квартиры Накахары за неделю эту даже успевает немного влиться в правила и порядки, запоминает расположение посуды, потому что однажды поручают ему помочь накрыть на стол, начинает «правильно» мыть посуду, хотя и не сказать, что не умел, отчего даже пытается брыкаться и отстаивать свои права, но после пинка и объяснений, что в доме этом порядки другие, решает молча согласиться и с радостью выслушивает наставления хозяина квартиры; в один ужасно тяжелый для Чуи вечер, Накахара от усталости даже позволяет Дазаю самому ужин приготовить, хоть и под четким руководством, очень вялым и сонным, но все же руководством, только кофе приготовить не разрешают — это всегда остается делом Накахары, у которого уже успело появиться за их знакомство два весомых аргумента: во-первых, потому что Осаму ничего в кофе не смыслит и готовить его не умеет, во-вторых, потому что точно сломает его дорогущую кофемашину. Единственное, что не нравится Дазаю — ранние подъемы в рабочие дни Чуи, потому что после случая, окончившегося больницей, который никто отчего-то больше не обсуждает, считая запретной темой, само собой пошло правило негласное, что Накахара не оставляет у себя дома Осаму одного, но эта, хоть и не особенно приятная, но все же мелочь успокаивает обоих, а еще, по крайней мере по словам Чуи, хоть Дазай совершенно не согласен с этим и даже возмущен в какой-то степени таким посягательством на его свободу, заключающуюся в отсутствии сна и прибавления часов бодрствования, это позволяет ему, наконец, наладить свой сон и хоть как-то влиться в жизнь, не просыпаясь под вечер после бессонных ночи и утра. И Чуя как-то слишком уж привыкает к появлению на работе и в своем родном месте уюта и покоя этого чудика, что совершенно не ожидает, когда тот уходит двадцать седьмого числа вечером из его кафе, проводив лишь до остановки и поцеловав по привычке, но, конечно же, с разрешения, которое Накахара, на самом деле, давно уже не замечает, но по-прежнему ценит чуткость Дазая, а на следующий день не появляется ни в кофейне, ни дома у него, ни в сообщениях или звонках, и не сказать, что не радуют тишина и покой, но с его-то тревожностью думать начинает лишь о том, что случилось что-то, и от мыслей своих даже пишет Дазаю в своей манере издевательской, мол, какая радость — жить без назойливой мумии рядом, и все подобное, из этого выходящее, на что ответ-то получает, чему радуется и нервы немного подуспокаиваются, но лишь на время, потому что ответ этот абсолютно не содержательный, шуточный и совершенно никак не дающий понять, что происходит и куда пропал вечно прилипчивый Осаму. И эти назойливые мысли преследуют Накахару до самого вечера, а на работе еще и небольшую шумиху подымают, потому что опять весь в себя погружается, пропускает заказы посетителей, отчего приходится переспрашивать, и вечно переводит на себя ненужное внимание от взвинченного от беспокойства Тачихары, что носится после больницы за Чуей по пятам, и от этого к моменту прихода домой накатывает уже и злость на Дазая, потому что все из-за него, и плевать Накахара хочет, что это все болезнь его и глупая, вечно изматывающая тревога с пустого звука, точнее даже сказать с пустого места рядом, что обычно занималось Осаму, и Чуя совершенно не планирует размышлять, в какой момент нахождение рядом этого нового знакомого стало обычным и чем-то таким, без чего становится пусто. А потом, скурив перед этим по традиции две сигареты на балконе под шум разыгравшегося дождя и заварив себе чай с лимоном, который пьет только во время творческих процессов, потому что брат его всегда пил такой в подобные моменты, включает музыку в наушниках и усаживается рисовать за стол в спальне, открыв свой почти закончившийся скетчбук. В комнате темнота лишь чуточку рассеивается благодаря теплому свету настольной лампы, а за окном ночное небо и совершенно пустой, что и логично от времени позднего, двор, и Чуя, каждый раз глядя на него, радуется всей душой от осознания, что может наблюдать его тихим и спокойным, без детей, их криков и бьющего в лицо солнца, потому что всегда садится за стол свой только в такое время, когда спят все давно, а если и гуляют, то не здесь, отчего шума практически нет. И от всей этой атмосферы располагающей проглядывается в сонной уставшей голове мысль полистать свой скетчбук, потому что у него много их, но именно этот ужасно особенный, ведь там только определенного рода работы, а оттого ведется он еще с университетской жизни. Завидев его полноту из-за постоянных вклеек чего-то или вставления листов в спираль, Чуя осознает, что никак закончить его не может из-за того, что его подарил Ширасэ в честь окончания судебного процесса над Рембо и своеобразным началом новой жизни, и это пробуждает внутри воспоминания, но совершенно не плохие, потому что вспоминает себя и то, как сильно помог ему этот подарок, что правда жизнь он новую подарил, и даже сейчас, открыв его и начав перелистывать страницу за страницей, словно бы глоток воздуха появляется, будто каждый рисунок и запись энергию и силы источают. Если в остальных скетчбуках Чуя рисовал и по сей день рисует все подряд, то в конкретно этом рисуются всегда исключительно важные события, но важные не от значимости своей, вроде поездки в другой город, а от морального состояния Накахары, которое улучшалось в такие вот моменты, которые позже зарисовывал, подкрепляя короткими записями, песнями и вклеенными дополнениями, вроде фотографий, наклеек, цветов или билетов. Раз в три страницы стабильно рисовались Ширасэ с Юан: где-то их портреты, где-то это была целая зарисованная история, где они стояли в каком-то детально нарисованном месте; часто рисовались и просто пейзажи, будь то красивая часть города, россыпь на лугу из полевых цветов, вид из его окна в грозу или вид из дешевого отеля недалеко от шоссе, где однажды остановился с родителями во время поездки в другой город. Также, несмотря на то, что это не являлось моментами из настоящего, а только такое позволяется изображать в этом скетчбуке, Чуя много страниц уделяет портретам своего брата, стараясь не забыть его внешность. Себя, даже если присутствует вместе с друзьями или сам по себе в нарисованном моменте, Чуя никогда не рисует, отчего-то всегда желая оставить себя за пределами своих картин, хотя в других скетчбуках себя не часто, но все же изображает, обычно в такие моменты желая запечатлеть не только людей из события этого, но и себя с ними. Пролистав до чистых страниц, Накахара, наконец, выдыхает, оставляя все пережитые эмоции от увиденных своих творений за несколько лет позади, и берет в руки механический карандаш, вспомнив, ради чего вообще именно этот скетчбук открыл. А открыл он его, чтобы, наконец, зарисовать момент, зарисовать профиль, который хотел зарисовать еще, казалось, вечность назад. Зарисовать профиль Дазая, что заваривал им кофе в два часа ночи на своей кухне, который Чуя бесстыдно разглядывал, не догадываясь, что через пару минут с этими несчастными кружками они попрутся на улицу, потом оставив их на крыше. Он почти каждый день в голове держал идею эту для рисунка нового, но никак не получалось из-за самой этой идеи забинтованной остаться в одиночестве и покое, и нарисовать, наконец, этот образ, и Чуя вначале начинает рисовать даже как-то слишком быстро, а оттого неуклюже, словно боится не успеть, словно опять его потревожат, но спустя десять минут берет перерыв, успокаивается и продолжает уже более сосредоточеннее и аккуратнее, пока не получается идеальный профиль Осаму с растрепанными волосами, ярко выраженными бинтами на шее и руках, виднеющихся из-под футболки домашней, и с двумя кружками рядом, — бледно-зеленой с небольшим отколотым кусочком на ручке и темно-синей с яркими желтыми звездами, — которые являются единственными цветными предметами в нарисованной простым карандашом работе. И Чуя впервые за долгое время ловит за собой такое долгое рассматривание итоговой работы, да с такой внимательностью рассматривание, что даже не замечает движущегося человека за окном, что сначала стоит у мусорки, докуривая сигарету и явно прожигая взглядом светящееся пятно на третьем этаже, а затем ускользает в подъезд. Из-за громкой музыки Чуя не знает, сколько раз успели ему в звонок настойчиво позвонить, пока он, наконец, не услышал, начав с нарастающей тревогой подходить к двери, думая лишь о том, кто это может быть в такое позднее время, когда не смотрит в глазок и не замечает точно такой же профиль с растрепанными волосами, который совсем недавно рисовал. — Ты что тут забыл в такую по—? — С Днем Рождения, милый! Чуя не совсем соображает, а оттого не улавливает момент, когда чрезмерно веселый Дазай влетает в его крохотную прихожую с оранжевыми шариками и пухлым подарочным пакетом и сгребает хозяина квартиры в объятия, уже в привычку взяв покачивать их стороны в сторону в такие вот моменты. Осаму что-то продолжает говорить и говорить, и говорить, и прямо в самое ухо ничего не понимающего Накахары, что чудом находит глазами часы, и лишь тогда осознание приходит, почему его поздравляют с Днем Рождения — и правда, на часах двенадцать ноль четыре. — Хватит так меня называть, идиот, — единственное, что получается придумать на поздравление Осаму, что по-прежнему не желает его выпускать из своих рук. — Лучше помолчи и начни смотреть подарок! Дазай, к счастью Чуи, выпускает его из удушающих объятий и с предвкушением вкладывает насильно в одну руку шарики, что летают под потолком, и светло-голубой подарочный пакет, из которого торчит круглый край темной коробки, и Накахара и правда вдруг заинтересовывается, чувствуя еще и увесистость подарка, и направляется к дивану, слыша, как впопыхах снимает с себя обувь и пальто Осаму, чтобы в полной мере разглядеть все-все-все эмоции на лице у именинника. В голове сразу рой мыслей появляется, сердце бьется сильнее и тревога внизу живота скапливается, уходя корнями в грудь, и Чуя мельком смотрит в карие сияющие глаза напротив, чего никогда не признает и никому не скажет, но которые очень быстро его успокаивают, как и весь Дазай в целом, но эти мысли, особенно, когда держишь подарок от этого человека в руках, чего не ожидал даже, потому что зачем вообще он так старался и пришел ровно по часам под дверь его, лишь сильнее нервы расшатывают, и Накахара шутит что-то в своей привычной манере, и достает эту интригующую коробку, сразу понимая, что это именно шляпная коробка, отчего перестает дышать и делает вдох, полный изумления и неверия, только в тот момент, когда вытаскивает из нее темно-коричневую шляпу с ремешком от любимого французского бренда, которую мечтал купить еще с подростковых времен, но никак не мог накопить и найти ее оригинал в Японии, и Чуя вдруг чувствует, насколько она кажется тяжелой в его сейчас вдруг вмиг ослабших руках, потому что он абсолютно и совершенно точно уверен, что не мог нигде и ни при каких условиях рассказать о своем таком желании Дазаю или выложить пост об этом, который парень мог увидеть и приметить. На его изумленное лицо Осаму лишь сильнее раскрывает рот в довольной улыбке, потому что реакция, как думается Накахаре, его совершенно точно устроила и в какой-то степени даже настолько порадовала глаз, что словно бы злорадство проскальзывает в этой улыбке, но Чуя настолько потрясен, что плевать ему на то, что там думает про него Дазай, потому что в голове сейчас крутится один вопрос, который тут же слетает с его губ. — Вот сейчас без шуток, — предупреждает Накахара, смотря прямо в карие довольные глаза, что только этого вопроса, кажется, и дожидались, — каким образом ты узнал про шляпу? — Птичка нашептала. Дазай с загадочной ухмылкой бьет подушечкой указательного пальца по уху и заправляет прядь волос, но план парня, окутанного тайной, с треском проваливается, когда через секунду его с плохо разборчивым между собой матом толкают на подушки диванные позади него, да с такой силой начинают руки заламывать и подзатыльники отвешивать, что останавливает Накахару не смех, смешанный с попытками показать свое абсолютное возмущение криками театральными, а упавшая на пол шляпная коробка и хруст мнущегося подарочного пакета, в котором все еще что-то неизвестное лежит. Изобразив свое самое раздраженно-недовольное лицо, — потому что правда ведь бесит его сейчас идиот этот! — задирает подбородок к верху, примеряет шляпу и расправляет помятый пакет, смотря исподлобья на вновь усевшегося прямо, хоть и не переставшего весело посмеиваться, Дазая. — В день, когда я позвал тебя пить вино на крышу и ждал у метро после твоей прогулки с друзьями, Юан написала мне и сказала, что ты давно шляпу хочешь, хотя я честно ничего не спрашивал у нее по поводу твоего Дня Рождения, клянусь! Последнюю часть Дазай добавляет, с опаской вскидывая брови и руки, на всякий случай, чтобы не получить еще раз совершенно, он уверен, не заслуженно по голове, и это и правда помогает, потому что по лицу Чуи видно, что, кроме смущения и чрезмерной радости, которые активно пытается скрыть, бушующее до этого раздражение по отношению к Осаму тут же переходит на Юан. — Ебучая предательница. Хотя даже не знаю, кто из вас меня больше бесит, на самом деле. Дазай на такие его словечки ни капельки не реагирует и лишь шире улыбается, видя, как его счастливый вид заставляет маску раздражения на лице Чуи вдребезги разбиться и показать, наконец, истинные эмоции, которые так сильно хочется спрятать от парня, сидящего напротив, который и так слишком уж сильно влияет на него и в бурю чувств загоняет каждым своим словом, взглядом, прикосновением и словно бы всем его существованием. Получается отвлечься, лишь когда нащупывает в пакете две не особенно толстых, но и не особенно маленьких идентичных книжечки, которые тут же накрывают забинтованные руки, заставляя Чую поднять голову и обратить внимание на едва уловимо заволновавшегося Дазая. — Прежде чем ты увидишь название и начнешь задавать вопросы, хочу сказать, что такие подарки я делаю впервые и совершенно не знаю, насколько это интересно получилось, — Осаму видит нетерпение на лице напротив и сдается, убирая руки, но притягивает одну книжку из руки Накахары ближе к себе, чтобы обратил внимание именинник на ту, что ближе к нему. — Сначала оцени, так скажем, оригинал сия произведения. — Ты решил мне книгу пода—? Чуя выглядит заинтригованным, но говорит с доброй усмешкой, словно бы каждый тут должен понимать, что книги нужно скорее Дазаю дарить, но замолкает очень быстро, стоит заметить на темно-синей, практически черной обложке, на которой хороводами гуляют светящиеся нарисованные звезды, золотую надпись: «Дазай и Чуя: 15 лет». — Прежде чем ты что-то спросишь, — Осаму обрывает всевозможные зародившиеся мысли и шутки Накахары, чуть склоняясь ближе над книгой в руках Чуи, — хочу сказать, что это лишь совсем крошечная часть истории, которая зародилась у меня во время трудностей на работе. После всех наших разговоров я захотел написать небольшой рассказ, что было бы, если бы мы познакомились раньше и при других обстоятельствах. — То есть для тебя, — Чуя с улыбкой поднимает голову, отрываясь от прочтения краткого описания, — «другие обстоятельства» — это мафия? — Это весело, у нас даже сверхспособности имеются! Дазай заметно успокаивается, завидев хорошую реакцию, и протягивает Чуе вторую книгу, наблюдая за тем, как он с интересом пролистывает страницы первой. — Ты говорил о том, что не мог долгое время читать на французском и лишь недавно начал что-то вспоминать, так что я подумал, что чисто теоретически было бы неплохо... Осаму вдруг весь свой словарный запас теряет, напрочь выбиваясь из своих мыслей и того, что вообще хотел сказать, но это уже и неважно совершенно становится, потому что Чуя выхватывает у него книгу, видит название, пролистывает пару страниц и с каким-то чрезмерным восторгом выпаливает: — Ты перевел свою книгу на французский для меня?! — Ты не поверишь, как долго я не давал жить Анго со своими требованиями! — Дазай тоже подхватывает радость Чуи, начиная привычно тараторить и совершенно не обращать внимание на то, с каким трепетом рассматривает книги Накахара. — Сначала он ненавидел меня, потому что я ушел в отпуск, а потом пришел в качестве клиента, потом жаловался, что я никак не могу согласиться с правками по обложке, потом совсем убить меня хотел, когда я всю контору на уши поставил, чтобы мне нашли достойного переводчика на французский, а пото— Осаму замолкает, чувствуя, как его губы с неимоверной нежностью, но с явным требованием заткнуться сминают другие, хозяин которых в одно мгновение придвигается ближе, встав на диване на колени, обхватывает голову Осаму руками и приподнимает вверх. Дазай с искренним удивлением выдыхает в поцелуй, чувствуя, как сердце начинает ускорять ритм, и от чего именно так происходит, не совсем получается понять: не то от осознания, что это первый раз, когда Чуя сам его настолько открыто целует, не то от такой непривычной пассивной роли в поцелуе, когда над ним буквально нависают и сами задают темп, хотя темп этот не страстный и не быстрый, наоборот, медленный, чувственный и благодарный, но Осаму все равно не поспевает за Накахарой и едва успевает проследить момент, когда именинник отстраняется, смотрит с секунду сверху вниз, а потом вдруг весь расслабляется и ныряет в объятия Дазая, говоря в шею: — Мне никогда еще не делали таких подарков. — Это ты про шляпу, которая на полу валяется? — Осаму улыбается, обнимая в ответ, и замечает давно упавшую с растрепавшейся макушки Накахары шляпу недалеко от дивана. — Во-первых, заткнись, во-вторых, дай мне минутку и я подниму ее, только помолчи немного. Дазай и правда покорно не произносит боле ни слова и практически укутывает Чую в свои объятия, перебирая его растрепавшиеся волосы, не убранные в привычный низкий хвостик, поглаживая по спине и порой на секунду прижимая чуть сильнее, словно таким образом получится забрать каждую малейшую частичку Накахары в свои владения, в свои руки, в свои объятия. А Чую эти все его проявления любви, — потому что в какой-то момент начал каждое, даже совершенно легкое и незаметное внимание со стороны Осаму принимать за проявление любви, — лишь сильнее расслабляют, позволяя уйти тревоге и успокоить бешено колотящееся сердце, и совершенно не хочется из этих объятий вылезать. В какой-то момент вообще сонливость после смены тяжелой и такого эмоционального всплеска накатывает настолько, что кажется, словно вот-вот в этих родных руках уснет, отчего Чуя нехотя выпутывается из них, трет закрывающиеся от усталости глаза и, пригладив взъерошенные волосы, предлагает сходить прогуляться, на что Дазай активно соглашается, начиная радостно тараторить о том, что погода сегодня к позднему вечеру стала просто превосходной, только гулять и гулять, а еще подмечает, что отличный это повод прогулять шляпу, и Накахара, уложив аккуратно книги на журнальный столик и подняв наконец шляпную коробку, соглашается и уходит переодеваться. Выходит он из комнаты спустя двадцать минут в белой свободной рубашке и брюках, надевает туфли и свое завалявшееся осеннее пальто, и у Дазая отпадает челюсть, когда он выглядывает из ванной, вытирая уже случайно появившемся у него в этом доме лицевым полотенцем руки, и смотрит на то, как Чуя, смотря в зеркало, надевает шляпу и расправляет пряди у лица так, чтобы и в глаза не бились, и лежали при этом красиво, и Дазай впервые видит его в такой одежде, и в момент, когда увидевший чужой обескураженный взгляд на себе Чуя расправляет на руках кожаные перчатки и полностью поворачивается корпусом к Осаму, Дазай наобум кидает свое полотенце в ванной, зная, что его определенно точно убьют за это, и почти шепчет: — Ты невероятен, Чуя. На такую реплику он получает сначала удивленное лицо с вскинутыми вверх бровями, а затем глупую, почти не скрывающую смущение, улыбку, и Дазай тонет в небесных глазах напротив, захваченных в тень от подаренной им самим шляпой, и Осаму, зная, что не сможет сейчас удержаться, а просить разрешения кажется чем-то таким, что испортит этот практически интимный момент, просит лишь постоять так секунду, бежит за телефоном и делает несколько снимков, и Чуя совершенно не отпирается и не возмущается, лишь сильнее начинает смеяться, что позволяет Дазаю сделать еще несколько фотографий, уже размытых из-за движений Накахары, но еще более красивых, потому что на них получается запечатлеть жизнь. И Дазай чувствует, как жизнь расцветает и внутри него.

***

Их двухчасовая прогулка, что все еще состоит в разгаре, — хоть и не таком бурном, как при выходе, когда Дазай уже успевает смолоть чушь и получает в подъезде пинок, — в какой-то момент перетекает с обычных улиц ко входу в сквер, что по сравнению с относительно живыми главными улицами Йокогамы, по которым решили прогуляться парни, совершенно пустой, но абсолютно не мрачный: повсюду горят фонари, свет которых отражается в небольших лужах, оставшихся после вечернего дождя, ветер тревожит листья, за шелестом которых слышится пение цикад, а небо сквозь тучи пропускает лунный свет. — Ты мне доверяешь? — Осаму, как только они проходят пару метров от входа, в один миг становится серьезным, повернувшись на насторожившегося от такой резкой смены настроения Накахару. — Вообще нет. — Дай мне руку, пожалуйста. — Что ты со— Чуя невольно тянет руку чуть ближе к Осаму, чем он с радостью пользуется, хватая ее, и начинает мчаться вперед по широкой дорожке, выложенной камнями, пролетая мимо выключенного фонтана и начиная громко смеяться. Накахара охает и, пытаясь одновременно выкрикнуть как можно больше обзывательств с угрозами и удержать шляпу на голове, не замечает, как переплетает пальцы с чужими еще крепче, словно их руки становятся вмиг замком, закрывающим их от спящей Йокогамы, от отчего-то взбодрившихся и вывалившихся на прогулку людей, от времени, от всего мира, от каждого его уголка. Ветер бьет мягкими, совсем бархатными прохладными волнами по лицу, заставляя легкие гореть, а волосы превратиться в бешенный вихрь спутавшихся прядей, и все же срывает шляпу. Чуя, повернувшись почти всем корпусом в сторону улетевшего подарка, не выдерживает и тоже начинает смеяться, вновь крича на весь парк о том, какой же все-таки Дазай псих, словно оба из них этот факт про Осаму никогда не знали. В какой-то момент парни чувствуют, что не только бока начинает колоть и ноги устают так быстро бежать, но и прокуренные легкие больше не могут вырабатывать достаточное количество кислорода для продолжения этого забега, и Дазай тянет Чую с главной дорожки, натыкаясь на ряд из скамеек, и они падают на одну из них, откидываясь на спинку и тяжело дыша через рот. — Какой же ты идиот, — Чуя улыбается, поворачиваясь к Осаму. Лица их вдруг оказываются в двадцати сантиметрах, и оба могут поклясться, что в глазах друг друга сейчас возможно забыться и утонуть. Взгляд Дазая бегает по таким полюбившимся глазам цвета прозрачного моря и ясного неба, по длинным ресницам, по слегка виднеющимся веснушкам, натыкается на чуть вздернутый покрасневший кончик носа, на волнистые волосы, что запутанными и умилительно растрепанными прядями частично закрывают лицо, после чего затуманенный взгляд приковывается на розоватых искусанных, думается, во времена тревог и переживаний, губах. — Как же сильно я тебя— — Иди к черту, Осаму. Чуя поддается вперед, обхватывая с двух сторон холодными пальцами чужую шею, и никак не может не улыбаться в поцелуй, чувствуя трепет в груди, когда его притягивают ближе, мягко отстраняются, заправляя огненные кудри за уши и с невозможной нежностью смотря в небесные глаза, а затем целуют вновь, почти что приказывая всеми этими действиями растворится без остатка в забинтованных руках. Когда оба чувствуют, что лицевые мышцы начинает сводить, а движения губ переходят в более ленивый ритм, Дазай отстраняется со словами: «Ты неимоверно милый, знаешь?» и чмокает начавшего было возмущаться Накахару, а затем еще и еще, просто в итоге беря лицо напротив в руки и зацеловывая в губы, щеки и такой очаровательный кончик носа, но делая это так мягко и невесомо, что единственное, что горит в груди Чуи, это не паника или недовольство, а накатившая радость и счастье, забившееся где-то под ребрами. — Все-все, эй! Остановись! — Чуя начинает вертеть головой, словно бы и правда не хочет, чтобы это продолжалось, будто поверит ему кто-то. — Серьезно, прекрати! Сделав последний, более долгий чмок в губы, Осаму наконец отстраняется, довольно выдыхая, и с улыбкой терпит несколько слабых ударов в макушку и в живот, которые абсолютно точно заслужены, хоть Накахара и делает их чисто для того, чтобы дух перевести и унять нервы, скрученные узлом приятным в животе, а потом и вовсе не дает посидеть в тишине и покое, сразу уходя со словами: «Пошли шляпу искать мою, романтик», и за это его такое прозвище Дазай тут же подскакивает, нагоняя бодро шагающего Чую, заполняя тишину сонного сквера сладкими, почти что и правда Чую раздражающими словечками о нем, который и правда — только по словам этого идиота — любит его и души в нем не чает. В какой-то момент страх небольшой появляется, что в темноте этой шляпу свою не найдет, за что даже не может придумать никак, кого винить: Дазая, устроившего забег, не спросив согласия, хотя эти его слова про доверие, может, совсем чуточку и с сомнением, но все же походили вполне себе на разрешение пробежаться по скверу, или на самого Чую, который шляпу удержать не смог, а потом и вовсе не стал говорить об этом и останавливать Осаму, чтобы сразу ее найти, но пока раздумывает Накахара над этим всем, пытаясь унять поднимающуюся тревогу, Дазай незаметно от него подбегает к освещенному месту, найдя в траве позади фонарного столба пропажу, и успешно вытаскивает Чую из собственных дебрей сознания, мягко опустив ее на его макушку. Еще через полчаса Осаму решается проводить домой именинника, но с ним не оставаться, потому что видит прекрасно, как Накахара рад этой ночи, но и побыть одному ему не помешает, а Чуя всю дорогу до дома своего, стараясь искренне быть активным в диалоге, что очень даже отлично выходит у него, не может перестать прокручивать одну и ту же мысль в голове, что голосом Юан кричит о том, что Осаму обязательно нужно на праздник пригласить, и Дазай старается не сильно замечать, как Чуя отчаянно пытается себя контролировать, но все равно проваливается в дебри сознания периодами, и думается, что может догадываться о чем на этот раз раздумывает именинник, но Дазай принимает решение дать ему выбор самому и, пожелав спокойной ночи и поцеловав в лоб, уходит в сторону своего дома, зная, что пешком вернется уже на рассвете.

***

Накахара ужасно волнуется — как ни старается, слишком выдают и учащенное дыхание, и вечное поглядывание в телефон, хотя сам даже не понимает, что именно там желает увидеть, потому что ни на что конкретное-то внимание и не обращает, и постоянное поправление волос с одеждой, и оглядывание улицы, и вообще весь его чертов вид выдает то, что под натиском полностью выведшей из себя Чую Юан и до чертиков раздражительной этой манеры Ширасэ подколами заставлять что-то сделать Чуя все же пригласил Дазая на официальное празднование Дня Рождения, точнее на ту конкретную часть, на которую и не хотел приглашать, потому что традиция у него такая: днем проводить время с друзьями, а вечером вместе с ними — сначала только Ширасэ участвовал в таких посиделках, но в университете Накахара и Юан вписал в такую вот его часть жизни, куда кто попало не смел попадать — идти в семейный дом и вместе с родителями завершать этот день за трапезой, разговорами и распитием вина под конец. Очевидно, за последнее время хорошо в голове запечатался факт, что Дазай активно начал входить в такой круг людей, что не просто имеют право участвовать в такой части жизни Чуи, а даже должны в ней участвовать, потому что сам Чуя этого хочет, но совершенно к переменам не привык, особенно, когда новый кто-то не друг, а человек, который вызывает этот дурацкий трепет и все внутри переворачивает вверх дном, стоит в поле зрения появиться. В момент тех пылких речей Юан, почему Осаму обязан быть за семейным столом вечером, Чуя попытался смягчить это все и предложил пригласить его вместе с ними на дневное празднество, но никого такой ответ не устроил — даже самого именинника, если уж честным быть с самим собой — и теперь Накахара, в сотый раз поправив так раздражающе скатывающуюся с плеча вязанную кофту с абстрактными яркими узорами, что нашел однажды на ярмарке старых вещей, — помнится, ужасно милая старушка ее продавала, которая успела заставить Чую два раза рассмеяться из-за подколов этой женщины над Юан и Ширасэ, что только-только начинали привыкать состоять в отношениях, отчего ужасно стеснительные порой бывали друг с другом, — старается сделать недовольный вид, когда парень показывается на горизонте, причем заслужено, потому что Дазай опоздал на добрых двадцать минут, и не совсем уж заметно растаять от облегчения пропадающей тревоги, стоит Осаму его обнять. — Ты изумительно выглядишь, милый, — Дазай, пользуясь случаем их близости, обжигает шепотом стремительно краснеющее ухо Накахары, и оставив его мучаться от бури эмоций из-за этих слов, тут же выпускает из объятий, радостно приветствуя Юан с Ширасэ. Встречаются они совсем недалеко от родительского дома, но даже за эти несчастные десять минут ходьбы Осаму успевает получить пинок и два подзатыльника, а Юан пожелания о скорейшей смерти, потому что эти двое внезапно для Накахары, что и так наслушался от подруги подколов из-за того, что выставлял ее своей девушкой для этого идиота, образовали тандем издевательств над Чуей, и Чуя, слыша, как поворачивается ключ в калитке, благодарит всех высших существ божественных, кого получается вообще придумать, за то, что хотя бы Ширасэ старается вести себя молча, выдавая свою принадлежность к группе предателей только подбадриванием этого тандема своим смехом. — Мы опоздали из-за Дазая, вся вина лежит на нем, — зная, что сейчас и родная матушка будет его подкалывать, потому что всегда так делает, если он умудряется опоздать, Чуя обнимает ее и тут же сваливает все на и правда заслуживающего это Осаму, что возмущенно кряхтит и закрывает за всеми калитку. Пока Кое всех приветствует, Дазай позволяет себе разглядеть дорогой, но прилично скромный частный дом, ухоженный сад, что виднеется лишь наполовину, и замечает явно старые, но все еще в приличном состоянии пребывающие детские качели без спинок, и в момент, когда в голове появляется образ маленького Накахары на них, возможно, даже с братом, а затем в чуть старшем возрасте одного и наверняка поздно вечером, потому что думается, что любил подобным образом Чуя уединяться, Кое незаметное подплывает к нему, заставляя вернуться в реальность и взглянуть на нее, обнимает и с искренней, но хитрой улыбкой весело произносит: — Мы очень надеялись, что Чуя осмелится тебя пригласить, Дазай-кун. — А я-то как надеялся! Осаму всем своим видом излучает радость и предвкушение, что на удивление никак не смущает Накахару, а скорее успокаивает даже, но для вида все же раздраженно цыкает на него и просит всех скорее зайти в дом, пока кое-кого очень бесящего не развернули назад. Когда Юан с невероятным оживлением убегает помогать Кое завершать последние штрихи подготовки ужина, а Чуя, попытавшийся последить за Дазаем и посмотреть на его реакцию, чувствуя ощутимое волнение в животе, вынужден уйти с Ширасэ вглубь дома, что просто предлогом является, потому что и друг, и Осаму, и сам Чуя прекрасно понимают, что нужно немного расслабиться и дать привыкнуть к нахождению в его семейном доме нового человека не только себе, но и этому самому новому человеку, Дазай решается не спеша пройтись по первому этажу, на котором замечает просторную и ужасно уютную гостиную, столовую с почти полностью накрытым для ужина столом, кухню и гостевой туалет, и если снаружи дом выглядит по современным стандартам Японии, внутри же, наоборот, почти полностью выполнен в европейском стиле, потому что это то, как объясняет ему Кое, расставляя тарелки на столе, чего ей ощутимо не хватало по приезде в Японию. Когда Дазай, решив не идти без надобности на второй этаж, потому что убеждение появляется, что там место только для членов семьи, по крайней мере до того момента, пока тебя самостоятельно не позовут туда, возвращается в гостиную и подходит к полкам стеллажа, рассматривая детские фотографии и пытаясь понять, где на них брат Чуи, а где сам Чуя, над самым ухом раздается тихий, но спокойный голос, заставляя вздрогнуть: — Так вы, выходит, и правда новый близкий друг Чуи? Мори, держащий в руках стакан с небольшим количеством виски, говорит это со сдержанной, но будто бы знающей правду улыбкой, изучая взглядом повернувшегося Дазая, что вдруг смотрит ему за спину, видя спускающегося по лестнице именинника вместе с другом, оживленно ему о чем-то рассказывающем настолько, что Чуя даже не пытается тревожно искать глазами Осаму, потому что на секунду словно бы и вовсе забывает о его нахождении здесь, увлеченный домашней суматохой. — Есть вероятность того, что парень. Я так думаю. — Я тоже. Дазай с удивленной улыбкой переводит взгляд на хитро ухмыляющегося отца Накахары, что слегка склоняет голову вбок, словно бы говоря этим жестом: «Да, ты все правильно услышал, я, возможно, даже раньше тебя самого понял, кем ты будешь рано или поздно являться моему сыну, так что нет смысла удивляться и переспрашивать, отцы ведь всегда все замечают, сам знаешь», разворачивается и направляется в сторону кухни, допивая виски одним большим глотком.

***

— Нет, правда, вы не представляете, как я страдаю, когда он появляется в поле зрения! — Дазай, крутя полупустой и далеко не первый бокал вина за тонкую ножку, лишь сильнее увеличивает градус веселья в воздухе, смотря на сидящих напротив родителей Накахары, полностью игнорируя его испепеляющий взгляд. — Это кто еще страдает, сам за мной бегаешь, словно маньяк! — А он ведь и правда маньяком и наркоманом тебя считал первое время, ты знал, Дазай-кун? — Кое переглядывается с мужем, хитро щуря глазки. Осаму, в веселом удивлении раскрыв рот, поворачивает голову вправо, смотря на закипающего, хотя все понимают, что не по правде это все, а лишь для вида, потому что не может по-другому, Накахару. Их разделяет торец стола и Дазай пользуется этим, придвигается почти вплотную, поправляет рыжие кудри и демонстративно складывает руку на колено. — Ты такой романтик у меня, милы— Ай, ну не по голове же! Мори-сан, у меня скоро черепномозговая будет из-за него! — Я сделаю тебе хорошую скидку, — Мори тепло улыбается, прикрывая глаза, и допивает виски под звук бьющегося о стенки стакана льда. Диалог незаметно перетекает в болтовню отдельных образовавшихся групп: Огай спрашивает у Юан о здоровье ее матери, борющейся с затяжным воспалением легких, Ширасэ, наклонившись ближе к столу, чтобы увидеть за Дазаем именинника, спрашивает его о новом сезоне подросткового сериала, который совсем недавно вышел, а Кое, предложив Осаму остаться на ночь, выходит покурить, негромко сказав с улыбкой что-то сыну, как удается расслышать Дазаю, на чистом французском, на что именинник, отвлекшись от разговора с Ширасэ, оборачивается на уходящую от него мать и с театральным возмущением отвечает, и Дазай понятия не имеет, что они друг другу говорят, но ему и не нужно — он завороженно смотрит на Накахару, впервые услышав французскую речь из его уст, и улыбается шире, когда тот поворачивается назад и замечает его взгляд, тут же еле заметно смущаясь и толкая чужое колено своим. Дазай вообще много чего о Чуе узнает за эти часы: и о его смешных историях из детства, — самой любимой стала та, где он, будучи десятилетним ребенком, решил переехать жить осенью в сад у дома, перетащив туда все постельные принадлежности вместе с игрушками и фонариком, и заболел ангиной, просидев там целый день и читая французские детские рассказы про двух ребятишек, имена которых Осаму успел пропустить мимо ушей, — и о его безмерной любви к младшему брату, и о его неудачной попытке уговорить родителей оставить приведенного домой ужасно грязного бродячего пса, и о любви прятаться в пустой шкаф в комнате покойного младшего брата во время грозы, потому что всегда находил его там, когда малыш ее боялся, и столько еще разных мелочей, что вот опять ловит себя на мысли, что Чуя в его глазах становится совершенно другим. Для Дазая вообще удивительным становится то, как легко он вписывается в эту атмосферу семейную, причем и с его стороны такое ощущение появляется, и со стороны вечно переживающего Накахары — конечно, всем видно, что часто все-таки тревога легкая его сковывает, но в основном Осаму подмечает, что Чуя спокоен, даже словно бы искренне рад нахождению в семейном кругу Дазая, и это сладко ложится медом на душе, отчего порой слишком тяжело оторваться от именинника взглядом, и сам, может, и старается не думать об этом, но все вокруг легко читают любовь в его глазах. К позднему вечеру Юан с Ширасэ решают праздник покинуть, и Дазай вместе с Чуей идут провожать их, и когда ребята уходят после небольшой беседы с именинником и объятий, оставляя парней двоих в тишине прохладного сада, Чуя поворачивается к Осаму, слабо, но благодарно, с особой нежностью, которую Дазай видел за всю свою жизнь только от этого человека, улыбается и тихо, словно боясь разбудить эту тишину, произносит: — Я очень рад, что ты все же пришел. — Я очень хочу тебя поцеловать. Улыбка Чуи становится практически незаметно сильнее, словно все еще старается держать лицо, и, обернувшись на дом, подходит ближе к Дазаю, позволяя обнять себя за талию, и чувствует, как кожу согревают от холода чужие руки, а душу — губы. Он не дает долго себя целовать, хоть и перестать отвечать на поцелуи тяжело дается, и радуется, когда Дазай понимает его стеснение, потому что тут далеко не в ориентации, о которой родители не должны узнать, дело, а в том, что первый раз это, когда Накахара приводит знакомиться к родителям фактически своего парня, которого сам боится в голове так у себя называть, и вот очень уж неловко будет, если его любопытные родители решат выглянуть в окно, а тут такое делается, и Чуя заметно успокаивается, выталкивая эти мысли, когда Осаму прижимает его к себе в теплых объятиях, а затем тянет за руку, предлагая вернуться в дом. К моменту их возвращения музыка уже перестает играть, стол полностью убран, а родители Накахары, придвинувшись ближе и переплетя руки, — Кое положила голову на плечо Мори, что прибывшему Дазаю кажется ужасно милым, — о чем-то тихо болтают, не сразу замечая пришедших, что выглядят не менее сонными, но довольными, чем они сами — Осаму думается, это все проделки слишком большого количества выпитого вина. Дазай устало падает на свое место, улыбаясь, когда разговор вновь перетекает в легкие шутки, — что-то там про двух голубков со стороны Кое и заверения, что Осаму скоро полетит из окна прямиком к себе домой от Накахары, — и не сильно обращает внимание, когда веселый Чуя, чей телефон начинает тихо вибрировать, чуточку напрягается, увидев, кто ему звонит. И либо от затуманенного алкоголем разума, либо от уверенности, что все в порядке, потому что не сильно изменилась ширина улыбки у Накахары, лишь в глазах что-то словно бы прояснилось недоверием, Дазай совершенно ни о чем не думает таком, когда именинник отходит подальше и отвечает на звонок, стоя спиной к гостиной. Но когда Чуя незаметно оказывается недалеко от стола за спинами родителей, Осаму перестает смеяться и всем телом напрягается, чувствуя до боли ледяной холод в легких и животе, что подмечают родители Накахары и тоже оборачиваются, и Чуя с мертвым, почти что безликим выражением лица смотрит пустыми, хорошо скрываемыми бурю тревоги, потому что настолько она сильная внутри, что мозг ради психики ее на время блокирует, словно и нет ее, глазами на мать, затем на отца и тихо произносит: — Он выходит.