История апрельского самоубийства.

Все вдруг застывает — то ли время, то ли комната, то ли люди в ней, Дазай не понимает, но он ясно чувствует, как сердце бешено стучит где-то в висках и животе одновременно, а буря тревоги и непонимания, что вообще делать сейчас и нужно ли что-то делать, потому что, кажется, забывает даже дышать, разрастается с каждой секундой все сильнее и сильнее, потому что взор карих глаз никак не может оторваться от небесных, окрашенных в страшно-темный цвет, каким можно охарактеризовать одно слово — страх. — Прошу, уезжай домой, Дазай. Чуя говорит это не раздраженно, не испуганно и не встревоженно — Чуя говорит это слишком спокойно, настолько, что все внутри холодом замирает, и Осаму продолжает с чуть раскрытым от удивления ртом смотреть в ту точку, где секунду назад — или уже вечность по подсчетам прошла? — стоял Накахара, от которого осталось лишь одно напоминание в виде топота по ступеням, ведущим на второй этаж. И Дазай полностью уверен, что его и правда сейчас отправят домой и он сойдет с ума от паники, но когда Кое нагоняет сына, не позволив ему успеть закрыть на замок дверь в свою комнату, а Мори с профессионально спокойным выражением лица, но с очень серьезным взором встает из-за стола, набирает что-то в телефоне, прикладывает его к уху, практически сразу же начиная говорить, и ладонью показывает встающему со своего места гостю оставаться здесь, Осаму садится назад и перестает дышать, пытаясь одновременно и прислушаться к тому, с кем может говорить отец Накахары, и к приглушенному шуму за закрытой дверью спальни Чуи, но ничего из всего этого не может уловить из-за громко стучащей паники в ушах. — Я вас понял, Кояма-сан, — Мори, как кажется застывшему Дазаю, уже разговор заканчивает, но по-прежнему совершенно ничего не понятно в голове, и парень прикладывает практически невозможные для человека силы, чтобы не выхватить трубку Огая или не побежать вверх по лестнице к Накахаре. — Да, он непременно завтра приедет к вам в… В час дня, хорошо. До свидания, Кояма-сан. Мори совершенно не удивлен, когда, подняв взгляд на притихшего гостя, замечает встревоженные, образующие словно бы беспокойные в ночном небе молнии, нотки в карих глазах, но в них проглядывается не детский страх, непозволительно близко соприкасающийся с интересом, — в них проглядывается колоссальное по величине желание спасти от чего-то, что пока что разуму не известно, но уже угрожает видимой на подсознательном уровне опасностью, и Мори вспоминает, что уже видел такой взгляд у Дазая. И во всех случаях он был направлен только на Накахару. — Ты можешь остаться, — Осаму заметно от слов этих успокаивается, хотя и чувство такое, словно только хуже становится. — Я могу подняться к нему? Что происходит? Мори сначала словно бы порывается сказать правду, потому что знает, что сын его успел многое поведать, но вдруг закрывает чуть приоткрывшийся рот и слегка оборачивается полубоком в сторону лестницы, смотря на нее так, будто вот-вот секунда пройдет, и появится на ней кто-то, отчего и сам Дазай туда поглядывает, но проходит ощутимая минута, тишина по-прежнему давит на барабанные перепонки, а пустота коридора на глаза, и Осаму правда не выдерживает. — Вы можете хоть слово одно сказать? Огай медленно поднимает взгляд на сидящего напротив гостя, смотрит в его бездонные, сейчас такие серьезные ореховые глаза, и он знает, что это должен говорить не он, но совершенно не хочется скрывать правду от того, кто, если уж честным быть, практически и правда что единственный, кто сможет успокоить Накахару, и Мори садится на свое место, тяжело вздыхая. — Кояма-сан — адвокат Чуи, — Огай видит, что объяснять, по какому именно делу, совершенно не нужно, потому что Дазай легко все понимает и даже, кажется, изначально знал, что именно это отец Накахары и скажет. — Когда Чуя сказал, что его выпускают, он имел ввиду...? — Условно-досрочное освобождение, да. Дазай замолкает, чувствуя, как бегущие наперегонки в голове мысли начинают вырастать в физический дискомфорт, словно чувствует их костлявые и совершенно не мягкие, как могло бы показаться, стопы, бегающие по нежным извилинам мозга, оставляя зудящие, огненные следы, и в какой-то момент осознает, что ничего не слышит вокруг, кроме непрекращающегося топота в голове, потому что отчаянно пытается придумать, что в этой ситуации сделать, чтобы Чую успокоить — или себя за счет удостоверения, что с ним все хорошо, сам не знает, — и вообще чтобы предотвратить это самое условно-досрочное освобождение, которое ни при каких обстоятельствах не должно было даже на рассмотрение дойти. И Дазай не сразу осознает, как подрывается с места, когда на пороге гостиной показывается обеспокоенная — но не до паники, как можно было бы подумать в такой-то ситуации, а как-то по грустному обеспокоенная — Кое, смотрящая на мужа и отрицательно кивающая в ответ на его серьезный взгляд, и Осаму стыдится мысленно того, что начинает раздражаться с этого их тайного языка безмолвного, однако этот самый язык во многом по итогу помогает, потому что эти вот переглядки оказываются очень полезными и для самого Дазая. — Он не выйдет в ближайшие несколько часов, я думаю, — серьезно начинает Кое, поворачиваясь на гостя. — Я попробовала, но Чуя быстро выпроводил меня, потому что мы вместе проживали все это, а он ненавидит, когда его поддерживают люди, сами оказавшиеся в этой ситуации. — Вроде как: «Нам всем досталось, не нужно выделять только меня», — помогает ей Огай, кивнув и переведя на нее взгляд. — Но тебя он слушать будет. Дазай удивленно переводит взгляд с одного родителя Чуи на другого, выискивая в словах Кое фальшь, но чем дольше он всматривается в их серьезные лица, тем отчетливее осознает, что это не вежливость и не попытка сгладить углы — их взгляды просят Дазая помочь им, ставят печать доверия на вымышленном досье Осаму, и он коротко кивает, стараясь встать и идти твердым шагом, а не срываться на бег, и, добравшись до середины лестницы и почти скрывшись от родителей Накахары, останавливается, услышав от Кое: «Он в комнате брата». И пока пытается запустить мыслительный процесс, как найти вообще эту самую комнату из всех возможных, уже думать и не нужно — дверь с детским рисунком и хаотично приклеенными наклейками оказывается в конце коридора, приковывая взгляд словно прожектор в темноте, и Дазай, подойдя к ней вплотную, шумно выдыхает и тихо стучит костяшкой пальца со словами: «Эй, это я». — Какого черта, я же нормально попросил уходить, зачем ты это делаешь? Чуя по ту сторону звучит приглушенно и раздраженно, но слова не вылетают с криком и ядом, и только по этому Дазай понимает, что все действительно лучше, чем было в его мыслях, потому что впервые с таким вот сталкивается в жизни Накахары, и совершенно не получалось представить четкую картинку, как Чуя себя в такой ситуации поведет, но вот теперь, услышав его, хоть и заплаканный и тревожный, но все же другой, не тот, из мыслей, голос, Осаму слегка успокаивается, поворачивается к двери спиной и тихонько скатывается по ней вниз, прикрывая глаза. — Я буду сидеть тут, пока ты мне не откроешь, так что не торопись и отдыхай. Я хочу тебе кое-что рассказать. Он не видит и не слышит, но точно знает, что Чуя наверняка фыркает и глаза закатывает, и это отчего-то таким теплом в груди отдается, что Осаму позволяет даже уголки губ приподнять на мгновение. — В тот день, когда рухнул самолет, это стало трагедией не только для меня, но еще для матери и Ацуши, — Дазай выдыхает, опуская взгляд на ковыряющие ногти пальцы рук, пытаясь сосредоточиться. — Я потерял любимого человека, Ацуши — мать, а моя мама лучшую подругу детства. У меня не было никого, кому бы я мог довериться, кроме Тэцуо, я не мог ни с кем поговорить, кроме родителей или образовавшегося младшего брата, но я не мог себе позволить взять такую роскошь, как моральную поддержку от людей с той же трагедией. И однажды, когда я хорошенько сдружился с Одасаку настолько, что мог порой переставать держать маску из-за отсутствия бдительности, он заметил это и сказал мне: «Знаешь, нет ничего плохого в том, чтобы тебе помогли. Я не был на твоем месте, я не знаю, какого тебе, и именно поэтому ты можешь мне довериться. Потому что я услышу твою версию и мне не с чем будет сравнить, потому что мне не будет больнее, страшнее и хуже, потому что я смогу тебе помочь, а ты себе помочь в одиночку не можешь». И я рассказал ему все, что копил в себе четыре года. Осаму не слышит ничего, кроме приглушенного тиканья часов, — что словно бы висят внутри стены, потому что слишком уж близко, практически над ухом стучат, но их нигде не видно, — отдаленных обрывков фраз, суть которых уловить то ли не получается, то ли не пытается даже сделать такое, а оттого и не разобрать ничего, и собственного дыхания, но отчего-то думает, что Чуя его слышит, что Чуя его слушает и понимает. И Дазай поднимает голову к потолку, задевая периферийным зрением светящуюся прямоугольную люстру, что наверняка в скором времени раздражит его сетчатку, и он заканчивает: — И я не хочу сказать, что ты не справишься в одиночку. Я хочу сказать, что у тебя есть человек, который не столкнулся с этой трагедией, а оттого может тебя поддержать и помочь без требования чего-то взамен. Я люблю тебя, Чуя. Дазай прикусывает губу и отводит голову в бок, дырявя нечитаемым взглядом деревянный пол и надеясь услышать хоть малейший шорох по ту сторону двери, но все остается прежним и он, кивнув сам себе, устраивается чуть удобнее и замирает, потому что выполнил то, что хотел, и теперь Накахару трогать не решается, раз уж сам сказал ему не торопиться и отдыхать. Телефон в кармане вытаскивать не решается, чтобы время скоротать — все думается о том, что произошло, что будет дальше и что делать ему самому, и все эти мысли его заставляют погрузиться в глубины себя настолько быстро, что совершенно во времени и пространстве теряется, когда на улице вечернее небо окончательно чернеет, а уставшие родители Чуи поднимаются на второй этаж и спрашивают, не хочет ли Дазай лечь в гостевой комнате, предполагая, что их сын так из комнаты младшего брата и не выйдет, но Осаму отрицательно качает головой и отчаянно игнорирует — и другим не показывает — ноющую боль в копчике и тазу от долгого сидения на полу не в самой удобной позе. И он совершенно не готов к тому, что спустя почти два часа чувствуется толчок в спину из-за открывающейся двери, от которой Дазай в спешке отползает и встает к тому моменту, когда перед ним оказывается Чуя с красными глазами, смотрящими исподлобья, с припухшими от высохших слез щеками, растрепавшимся хвостиком, часть прядей из которого перекрывают вихрями рыжими лицо, и совершенно опустошенным взглядом, и пока Осаму думает, стоит ли подождать, сказать что-то или обнять первым, Накахара сам делает медленный шаг вперед и без единого шороха утыкается в грудь Дазая, не в силах даже руками пошевелить, чтобы обнять, и Дазай сам обнимает его, практически удерживая на ногах, потому что чувство такое возникает, что Чуя, полностью потеряв физические силы вместе с моральными, упал на него. — Я хочу выйти покурить, — голос слышится приглушенным и ужасно хриплым, и Чуе приходится прочистить горло, чтобы договорить. — Пойдешь со мной? Дазай отвечает положительно поцелуем в голову, после чего с каким-то страхом отпускает Накахару, надеясь, что он и правда не упадет, и позволяет пройти мимо себя, и отчего-то уверен, что Чуя пойдет к небольшому балкону на втором этаже, который прекрасно видно с этой точки обзора, но тот к нему не сворачивает и идет прямиком к лестнице, и у Осаму, идущего следом в полутьме, теперь нет ни малейшего сомнения, что сядут они сейчас именно на качели во дворе. И так и происходит: Чуя медленными, но по-хозяйски уверенными шагами идет в темноте сада по невидимой от непривычной местности для Дазая тропинке, скрывается на пару секунд, а потом все вокруг вдруг озаряется светом от небольших фонарей, почти точно таких же, как в родительском саду самого Осаму, и думается, что тут только карпиков его не хватает для конечного эффекта. И пока Дазай старается привыкнуть к свету и все же без приключений добраться до ушедшего вглубь сада Накахары, Чуя уже усаживается на одну из качелей и, дождавшись гостя своего явно не особенно удавшегося под конец праздника, щелкает зажигалкой, оглушая быстрым, но острым звуком спящую улицу частного сектора. — Ты останешься на ночь? Чуя затягивается, поворачивая голову в сторону неспеша раскачивающегося Дазая, которому впервые за долгое время не смог передать зажигалку с сигаретами, потому что тот умудрился прикурить быстрее и даже полюбоваться подаренной зажигалкой, словно каждый раз, стоит ее вновь достать из кармана, память стирается и нужно заново ее рассмотреть. — Кое-сан предложила постелить мне в гостевой комнате, так что— — Ты не сможешь поспать со мной? Осаму уверен — не будь Чуя настолько измученным и уставшим, либо не озвучил бы даже желание это свое, либо сказал бы так же быстро, но совсем не уверенно, как сейчас, да еще и тараторить бы начал нервные свои оправдания о том, что совершенно это неважно и вообще не это он имел ввиду, и все такое, из этого вытекающее, но Чуя говорит это совсем по-другому, и Дазай не понимает, самому содержанию сейчас удивляется, или все-таки тому факту, как именно Накахара это сказал, и он спешит поскорее ответить, чтобы Чуя не надумал ничего лишнего: — Конечно, милый. — Господи, хотя бы сейчас не называй меня так, у меня даже сил нет на тебя агриться. — Вот именно! Ты все свои силы потратил на борьбу в одиночку со своими переживаниями, так что теперь я имею полное право делать все, что душе угодно, потому что ты не сможешь ничего мне сделать! Оба прекрасно понимают, что Дазай всеми силами старается успокоить и как-то отвлечь чуточку, даже если кажется, что уже не получится о таком не думать, и Чуя правда старается улыбаться, но выглядит это настолько устало, что Осаму буквально чувствует эту его ноющую боль во всем теле от такой малейшей физической активности, и решает помолчать, а Накахара по итогу ужасно благодарит за такой подарок от болтуна — Дазай видит это по его спокойной расслабленной позе и разглядывающему ночное небо взору, что никак не походит на тот тревожный, погруженный на сто процентов в себя, какой обычно у него бывает. Они молчат не долго, минут пять, но для обоих эта тихая прогулка ощущается как двухчасовая, и принимается решение вернуться в дом, но обоих это более, чем устраивает. Чуя — неизвестно для гостя, где — находит и передает в руки спальный комплект, состоящий из большой футболки и клетчатых штанов от старой пижамы, направляет в сторону гостевого душа, кратко объяснив уставшим голосом, где и что находится, а сам ускользает в ванную на втором этаже. Долго намываться не позволяет желание, активно подкрепляемое тревогой и беспокойством, быть рядом с Накахарой, следя за его состоянием, и ужасная усталость, вдруг так ощутимо накатившая, и Дазай спешит вернуться на второй этаж, но на этот раз заходит в другую, освещенную лишь тусклым светильником у кровати, комнату, в темноте на стенах которой можно заметить множество прямоугольных и квадратных черных пятен, и Осаму, закрыв за собой дверь, думает одновременно о двух вещах: о том, что обязательно завтра утром нужно будет разглядеть все эти черные пятнышки, и о том, что как-то странно наблюдать за стоящим посередине комнаты Накахарой, смотрящим прямо на него. — Чуя, у тебя все— — Скажи это еще раз. Чуя звучит твердо, но голос все еще уставший, но Дазаю плевать на это все сейчас. Потому что Дазай понимает, о чем он говорит. — Я люблю тебя. Чуя рвано выдыхает и потирает руками глаза, а когда вновь смотрит на стоящего напротив Осаму, голос все еще звучит твердо, но как-то по-особенному грустно, и Дазай чувствует, как сердце пропускает ноющий, болезненный удар. — Еще раз. — Я люблю тебя, Чуя. Дазай делает шаг навстречу, а Чуя больше не звучит так твердо. Он звучит слишком тихо. И отчего-то Осаму этот полушепот разъедает изнутри. — Еще...раз. — Я люблю тебя, Чуя, люблю, слышишь? — Дазай сам переходит на шепот и полностью сокращает между ними дистанцию, мягко загребая в объятия внезапно всхлипнувшего Накахару. — Я люблю-люблю-люблю, я люблю тебя. Чуя, я люблю тебя...я люблю тебя. Последние слова своей речи Осаму говорит шепотом на выдохе так, что кажется, словно их вообще и не разобрать, но это совершенно никак роли не сыграло: Чуя без единого звука содрогается в чужих объятиях, и его плач, его крепко обхватившие спину руки, его попытка вжаться в Дазая так сильно, чтобы почувствовать максимальную защиту и безопасность, настолько отражают его страх и истинные чувства, что Дазай не может прекратить нашептывать что-то о том, что все хорошо будет и он рядом, и тихонько раскачивать их из стороны в сторону. — Я так устал от этого всего, Осаму. Чуя говорит это с трудом, стараясь вновь не перевести плач в истерику, с которой сидел несколько часов в одиночестве на кровати покойного брата, и Дазай обнимает его крепче, целуя в макушку. — Знаю, милый, я знаю. Осталось совсем чуть-чуть, я помогу тебе справиться с этим. — Но что, если его— — Какое бы ни было решение суда, он больше никогда не сможет тебе навредить, Чуя. Ты пережил это, ты выбрался и обратно ты не вернешься. Я обещаю. Накахара шмыгает носом и медленно отстраняется, не поднимая головы. Осаму продолжает приобнимать его, смотря на то, как Чуя глубоко вдыхает и выдыхает, стараясь привести себя в чувства, и разглаживает еле заметные складки на одолженной гостю футболке на плечах и груди, и, убедившись через несколько минут, что Чуя пришел в норму, Дазай говорит о том, что слишком день тяжелый был, им обоим стоит отдохнуть, а завтра уже разбираться со всем в кабинете адвоката, и медленно ведет Чую в сторону кровати. Выждав пару секунд и не заметив никаких сомнений на уставшем лице Накахары, Дазай обходит кровать и ложится лицом к парню, держа дистанцию, но и чуть расставив руки в стороны, и Чуя думает с минуту, сомневается в чем-то и заметно тревожиться начинает, но сдается и медленно передвигается ближе, позволяя себя обнять, а когда чуть привыкает, рвано выдыхает, устраиваясь поудобнее, и позволяет себе закрыть глаза, не боясь засыпать в чужих руках, поглаживающих спину без какого-либо контекста, как всегда было с Рембо. И он совершенно не успевает проследить тот момент, когда эти мягкие, словно бы образующие защитный купол, объятия и размеренное дыхание Осаму полностью расслабляют его, и он погружается в глубокий, такой долгожданный сон.

***

Стоит Дазаю открыть глаза утром, как все превращается в суматоху — не совсем видимую, но очень ощутимую в воздухе. Мори был вынужден уехать на семейной машине на срочную внеплановую операцию, которую никак не получалось провести без него, еще до пробуждения семейства, хотя сегодня на календаре числится его выходной, а Кое никак не смогла отпроситься с работы и теперь впопыхах вызывает такси по взлетевшему тарифу и ожиданию машины из-за начавшегося часа пик, и пока Дазай одевается во вчерашнюю одежду, рассматривая рисунки и плакаты на стенах в комнате Накахары, Чуя этажом ниже, моя посуду после завтрака, пытается объяснить разволновавшейся матери, что все в порядке, что ему не восемнадцать лет и сам может справиться с поездкой до адвоката, а когда к ним и Осаму спускается, Кое, словно бы забывшая про него, чуть успокаивается и желает им удачи, выбегая из дома. Чуя, стоит матери захлопнуть за собой дверь, вытирает руки кухонным полотенцем, опираясь поясницей на столешницу, и тяжело выдыхает, поднимая голову на подходящего к нему гостя. — Эй, как ты себя чувствуешь? — Дазай приобнимает парня за талию и следит за реакцией, но видит лишь благодарность и не спешит отходить. — Хочу запереться в комнате у себя дома и проспать трое суток. — Можем так и сделать, — Осаму с приободряющей улыбкой склоняет голову, — сразу после адвоката. Но Чуе это совершенно не помогает. Он хмурится и отводит взгляд в сторону, словно недовольный ребенок, но в его эмоциях нет ни капли капризности и легкомысленности — Чуя активно пытается спрятать в каждом своем жесте и взгляде нарастающую тревогу и слишком сильный страх, и Дазай прекрасно это понимает, но совершенно ничего не может сделать, а потом и вовсе застывает, когда Накахара вновь к нему поворачивается, звуча все еще тревожно, но по-своему мягко и смущенно: — Ты очень мило спал, когда я проснулся, а еще за последние дни я много о чем подумал, так что... Правило с поцелуями отменяется, больше тебе не нужно спрашивать разрешение для этого. Ну, если ты захочешь, в смысле, теперь ты можешь просто это делать, но я ни на что не намекаю, просто— — Я понял тебя, милый. Дазай счастливо улыбается, смотря на взволнованное собственной речью личико напротив, и пока Чуя не начал его бить и посылать в привычной для него манере, Дазай поднимает за подбородок его лицо и мягко, не переставая улыбаться, несколько раз коротко целует. — И я тебе не милый, ясно, идиота кусок? — Чуя заметно расслабляется на такую вот реакцию на свои слова от Осаму, но все равно отвешивает легкий подзатыльник и толкает свою фальшиво раздражительную речь. — Так точно, любимый.

***

В кабинет Дазая не впускают — Чуя с нервным выдохом смотрит ему в глаза, пытаясь найти в них очередную таблетку от тревожности, и скрывается за светлой дверью. Последний раз Накахара видел этого вот человека, сидящего в кресле напротив него, пять лет назад, и как же сильно надеялся, что больше никогда не увидит и вообще с этой вот частью прошлого никогда боле не столкнется, но вот опять ему что-то говорят, напоминают события и правила, статьи, по которым Рембо посадили и критерии УДО, и Чуя так активно пытается от этого всего абстрагироваться, что совсем не замечает, как его адвокат замолкает и по рабочему обеспокоенно смотрит на парня, пока тот, наконец, не возвращается — с трудом, когда Дазая рядом нет, на самом деле — из глубин своего сознания. — Накахара, я понимаю, для вас это тяжело, но нам нужно— — Все в порядке, я... — Чуя выдыхает и трет ладонями глаза, пытаясь сосредоточиться. — Расскажите, пожалуйста, как все будет проходить. Мужчина с табличкой на столе: «Акихиро Кояма» кивает и сцепляет руки в замок. — Возражать против могут прокуратура и потерпевший, что мы и сделали в первые же сутки после постановления, — Кояма смотрит прямо в глаза Накахары и говорит четко, но спокойно, не на столько доброжелательно, чтобы Чуя успокоился и вновь ушел в себя, но и достаточно для того, чтобы тревогу слегка подуспокоить. — Раз уж суд не отклонил заявление об УДО, значит, они задумываются над тем, что Рембо перестал быть опасным и изменился в положительную сторону, но это еще не значит, что он сразу же выйдет, потому что ты запросил апелляцию, а значит, на это есть причины и суд даст тебе слово. — Но на суд никак мои слова не повлияют. Чуя говорит это с нажимом, в его глазах горит раздражительность, но она не обозначает ничего, кроме ужасного страха — и этот страх внезапно кажется настолько утомительным, что начинает кружится голова, веки тяжелеют, и Чуя всерьез думает о том, что сейчас упадет в обморок, но Акихиро вовремя это замечает и дает холодной воды. — В нашем случае практически все на нашей стороне, — продолжает адвокат по прошествии минутной передышки. — Суд обязан учитывать твое мнение, так как осужденный может представлять опасность для твоей жизни, к тому же, как ты мне уже успел напомнить, у нас есть прямые тому доказательства, которые пойдут нам на пользу. — Он будет в суде? Акихиро поджимает губы. — Да, он ходатайствовал о личном участии в заседании суда, но, опять-таки, это никак не сыграет в его или нашу пользу. Это просто его право, тебе нечего бояться. Но Чуя, чувствуя болезненный спазм тревоги внизу живота, сковывающий шипами его плоть, совершенно не уверен, что это правда ничего не значит и ему нечего боятся, потому что он уже боится, даже зная, что Рембо за решеткой и вряд ли выйдет, и он абсолютно точно уверен, что не сможет выдержать этой встречи в зале суда, но не произносит ни слова — только просит еще стакан воды. Кояма, выполнив просьбу, садится назад, склоняет голову и, переложив бумаги из одной стопки в другую, — что кажется Накахаре каким-то киношным и совершенно не нужным действием, хотя он и не с юридическим образованием тут сидит, чтобы знать в точности, как и что у них положено в кабинете делать, — подытоживает эту встречу действительно правдивыми словами, которые, хоть и до конца не успокаивают, но и правда надежду и ощущение защиты Чуе предоставляют: — Помни, что дело об освобождение лица, виновного в преступлении против несовершеннолетнего, выиграть тяжело, практически невозможно. И мы не допустим его выхода, ты понял, Чуя? — Спасибо, Кояма-сан. — Это моя работа. Чуя в полной мере ощущает, что он точно подхватит паническую атаку, если просидит здесь еще на секунду дольше, и он поступает определенно точно неуважительно, резко вылетая из кабинета, но ничего не может с собой поделать, слыша только свое невыносимо больно и громко стучащее сердце, и все, что он делает, когда Дазай в коридоре поддерживает его за руки, всматриваясь обеспокоенным взглядом в лицо и спрашивая, что случилось, — просит отвезти его домой. Потому что он правда уверен, что сойдет с ума, если не проспит трое суток подряд.