История апрельского самоубийства.

Дазай в тот день выполняет просьбу Накахары и вызывает такси, чтобы как можно быстрее, хоть и чертовски дорого — но Чуе это совершенно знать не обязательно, — доставить его в свои родные стены уютной квартирки, и Дазай, стоя на ее пороге, от своих переживаний за чужое состояние спрашивает о том, нужно ли ему остаться, и Чуя думает слишком долго над ответом — не то от усталости и невозможности использовать другие частички мозга, кроме той, что отвечает за стояние на двух ногах, что с трудом его держат, не то от незнания, как ему самому лучше будет, но все же просит оставить его, предупреждая о том, что телефон выключит и уйдет в долгий отдых, говоря тем самым, чтобы за него не переживали и своим вниманием не докучали. — И, Дазай, — Чуя останавливает его уже при выходе из квартиры. — Спасибо тебе за то, что не послушал меня и остался ждать под дверью. — Просто я люблю тебя, вот и все. — Хватит это повторять, — Накахара кривится, умело скрывая смущение. — Спокойной ночи, милый. Дазай улыбается и разворачивается лицом к подъезду, не слыша звук закрывающейся двери, потому что Чуя так и стоит, смотря сквозь квартиру напротив, надеясь, что ночь действительно будет спокойной. И плевать, что на часах три часа дня.

***

Остатки этого дня Накахара и правда проводит без Дазая: стоит нажать кнопку завершения звонка с матерью, как Чуя, отключив быстро телефон и убрав его на прикроватную тумбочку, моментально засыпает, скрываясь от дневного солнца под одеялом. Снотворное, усталость и в край убитые нервы за последние сутки позволяют проспать двадцать три часа, ни разу не проснувшись, и по итогу даже из сна выдирает не чувство бодрости, потому что все еще чувствует потребность проспать несколько дней, а банальные жажда и желание сходить в туалет. И спустя почти сутки от уезда Осаму в ванной комнате из зеркала на Чую смотрит бледный и совершенно измученный молодой человек с ужасной головной болью, растрепанными волосами, впавшими щеками — или это кажется уже ему? — и полной отрешенностью в потускневших глазах. Принимается решение выпить таблетку и пролежать хотя бы до вечера, чтобы не бодрствовать в яркую солнечную погоду и ужасную жару, но уже спустя час приходится с раздражением вылезти из-под одеяла на поиски еды в доме и нужде в холодном душе, чтобы хоть как-то в чувства себя привести, потому что вдруг понимает, что и уснуть не сможет, и только хуже сделается, если опять напьется снотворного и уляжется спать неизвестно на какое количество часов или дней. А затем, когда и поесть удается, и помыться, и даже голова проходит, а по ощущениям уснуть уже точно не выйдет, Чуя вдруг замечает, как из открытого балкона дует сильный и прохладный ветер, а небо стремительно затягивается черными тучами, и решает, что уход жары — прекрасный повод получить дозу никотина и позвонить одному забинтованному чудику, которого отчего-то ужасно захотелось увидеть. И Чуя, делая первую затяжку и слушая гудки, усмехается сам над собой, осознав, что в то время, пока активно раздражался и тревожился такому поведению от Дазая, сам же подобное и привил себе. — Привет, милый! Ты уже проснулся? Как себя чувствуешь, все хорошо? Мне приехать? Эй, Ацуши, поздоровайся с Чуей! Накахара качает головой, прикрыв глаза, но не может сдержать теплой улыбки. — Ты опять заставляешь его готовить тебе? — А вот и нет! Мы ходили проведать Хару-куна, а теперь расходимся по домам. — Думал, ты уже забыл про эту животину. — Ну про тебя же я не забываю! — Ты меня сейчас животным назвал? Дазай смеется, что заставляет Чую вновь прикрыть глаза, чувствуя в груди разливающуюся тоску по этому смеху и голосу. — Хочу прогуляться ночью, как полностью похолодает, хочешь со мной? — Мне так нравится, что ты постоянно теперь эту приставку в конце добавляешь, это очень мило, ты и правда меня любишь! — Забудь про мое предложение, идиот. — Я приеду, милый, пока-пока! И он, идиота кусок, как думается Накахаре, правда приезжает, да так удачно, что остается в квартире на всю неделю, и ни о каких трех сутках сна больше речи не идет, но не из-за того, что Дазай его достает каждую секунду или слишком уж тревожно засыпать в чьей-то компании, которая поселилась внезапно на второй половине кровати, а оттого, что Чуя сам больше спать целыми днями не хочет и соглашается на любые прогулки или совместные киновечера, проводимые каждый день у него в гостиной. Но Осаму меру знает, видит, как парень не может, что и логично, перестать думать о грядущем суде, о встрече с тем, кого больше никогда в жизни видеть не желает, и, самое главное, о решении суда, а потому все равно заставляет отдыхать, поменьше курить и поговорить по этому поводу со своим психотерапевтом, что Чуя с еще большей тревогой, но все же делает. И Дазай помнит, что Чуя отменил правило с запрашиванием разрешения, и целует порой, но не злоупотребляет этим — в основном обнимать и мягким голосом успокаивать предпочитает, когда Накахара подскакивает от обострившихся кошмаров по несколько раз за ночь, или в любое другое время суток, когда его накрывает тревогой. Когда в среду Дазай приезжает только к вечеру из-за своего приема у психотерапевта, про которого чудом вспомнил за два часа до сеанса, Чуя оказывается найден уснувшим на диване с упавшей на живот книгой на французском о их приключениях, и Осаму умиляется слишком сильно, когда откладывает ее и осторожно будит парня, прося лечь в кровать, потому что впервые застает его за чтением подаренных им самим книг, которые писал днями и ночами, и это так сильно душу греет, что приходится изо всех сил держать лицо, чтобы сонный Накахара ничего не заподозрил и не перехотел спать из-за этого его выражения, которое могло запросто вогнать в смущение и тревогу. Однако жизнь магическим образом в сказку не превращается — чем ближе грядет дата суда, тем сильнее Накахара отдаляется и изводится тревогой, слишком тонко граничащей с истеричной паникой, и Дазай не всегда понимает, когда стоит его оставить, а когда, наоборот, обнять, заставить пойти гулять или занять какой-то совместной деятельностью, вроде уборки, покупки новых продуктов для приготовления странного блюда по видео из интернета, после которых вся кухня будет грязная, словно там взрыв произошел, или выпиныванием из собственного дома для встречи с Ширасэ и Юан. Но у Дазая и правда хорошо получается отвлекать Накахару. До того дня, пока прошлое не настигает Чую.

***

Во время сборов Чуя постоянно замедляется, то уходя в ванную, чтобы ополоснуть лицо ледяной водой, то на балкон, чтобы скурить очередную сигарету нервными движениями, а потом потушить о пепельницу, когда остается еще около половины. Он все ходит и ходит туда сюда, то поправляя на плечах пиджак, то скидывая его с себя из-за жара, проверяет телефон на наличие каких-то ужасно важных сообщений от родителей или адвоката, словно они там обязательно появиться должны, хотя нечего больше абсолютно обсуждать — на это итак ушло полутра и все, что требовалось теперь, это выйти из дома и дождаться приезда родителей на машине, чтобы не тратить деньги на такси до здания суда. За двадцать минут до выхода Дазаю приходится ответить на срочный звонок от старого клиента, решившего написать очередной роман с бессмысленным сюжетом, и он уходит из гостиной в спальню Накахары, а когда возвращается, — довольно выдохнув от того, что удалось этого клиента, с которым не особенно-то и приятно работать было, спихнуть на Анго, а там, думается, пусть сам разбирается, — встает ступором посередине гостиной, смотря на сидящего у стены рядом со входом на балкон Чую, сжавшегося в эту самую стену и оттягивающего волосы на затылке. Его лицо спрятано в коленях, но по нервным движениям рук в волосах и легкому покачиванию тела взад-вперед Дазай понимает, что у того полностью все внутри заполнилось тревогой, да такой сильной, что это все выглядит как что-то такое, гораздо ужаснее панической атаки, и Осаму резким движением оказывается рядом и падает на колени, пытаясь осторожно, но крепко перехватить чужие дрожащие руки, чтобы мозг не концентрировался на боли в волосах и получилось быстрее переключить хотя бы часть внимания Чуи на себя. — Эй, милый, посмотри на меня, — Чуя рук не вырывает, но голову все еще не поднимает, и Осаму слышит, как тот судорожно хватает воздух ртом. — Чуя, пожалуйста, посмотри на меня. Дазай наклоняется еще ниже и прижимает чужие кисти рук к груди, практически обнимая их, осторожно разглаживает растрепавшиеся волосы на затылке и мягко обхватывает щеки Чуи, самостоятельно голову не поднимая, но как бы напоминая парню, что сделать это нужно, и он слушается, шмыгает носом, и смотрит мокрыми глазами на Осаму, в которых читается настолько яркая паника, настолько сильная и до невозможности отчаянная, что Дазаю приходится замереть, боясь сделать вдох, чтобы переварить этот взгляд и постараться не навредить своими действиями. Потому что Чуя выглядит как хрупкая хрустальная ваза, что может разбираться от любого шороха в ее сторону. И Дазай не простит себя, если ее разобьет. — Я не смогу...Я... Осаму, я не пойду туда, я не смогу, — очередная слеза скатывается по влажной щеке, а голос переходит на испуганный полушепот-полухрип, и Накахара сам за собой не замечает, как перехватывает руки Дазая и сжимает их, прося не то поддержки, не то укрытия от панической атаки, сам не знает. — Я все время буду рядом с тобой, Чуя, — Дазай сам осторожно сжимает чужие руки, склоняясь ближе к лицу парня, словно так слова еще ярче смогут донестись. — Твои мама и папа тоже будут там, Ширасэ будет там, я, слышишь? Я буду там. — Он будет смотреть на меня, он будет говорить, он будет улыбаться своей этой улыбкой, а если его выпустят, я... Я не смогу поехать, я не смо— Осаму больше не может вынести, как с каждым словом, которые Чуя в страхе тараторит, его глаза все сильнее наливаются слезами, а тревога сковывает живот настолько сильно, что наверняка, была бы возможность, уже давно разрезала плоть до позвоночника, перерубив и его, и Дазай затыкает этот порыв резкими объятиями, от которых Чуя сначала теряется, а потом надрывно выдыхает, шмыгая носом, и, устроившись поудобней, сам как можно сильнее утыкается в Дазая, словно в спасательный круг. — Чуя, самое страшное ты уже пережил и совершил, когда успешно засадил его за решетку, — Дазай говорит на несколько тонов тише, в самое ухо Накахары, но все так же уверенно, покачивая их из стороны в сторону. — И благодаря твоей речи, показаниям и адвокату Рембо не отпустят, слышишь? И ты обязан увидеть собственными глазами, как его ходатайство отклоняют. — Ты не знаешь наверняка, — по голосу и тому, как осторожно из крепких объятий отстраняется чуть успокоивший истерику Накахара, вытирающий мокрое от слез лицо, становится понятно, что очень хорошо и быстро получилось его привести в стабильное состояние, показав, что не один он, и панику яркую убрав, хотя Дазай и понимает, что тревога все еще осталась и вряд ли уйдет даже после суда. — Ты тоже. — Заткнись, — Чуя усмехается и слабо бьет в чужую грудь, шмыгая носом и уже давно не плача, но все еще судорожно вздыхая в попытках восстановить дыхание. — Мы можем еще так немного посидеть, если хочешь, — Осаму улыбается и мельком смотрит время на телефоне. Чуя кивает и уже не так отчаянно вцепляется в Дазая — теперь лишь мягко обнимая за талию под пиджаком, вдыхая уже такой родной аромат его парфюма. И он, утопая в чужих руках и полностью успокаиваясь, чувствуя какую-никакую, но реально существующую защиту, никак понять не может, в какой момент, во-первых, позволил себе так открыто и часто показывать свои эмоции, помимо тревоги, а, во-вторых, в какой момент произошло все так, что теперь любые прикосновения, интонации, слова, взгляд Дазая стали настолько быстро приводить в чувства, так еще и заставляя чувствовать себя любимым и кем-то таким, кому можно хотя бы ненадолго, хотя бы на мгновение отпустить ситуацию, вырывая с кровью из себя тревогу, и перестать контролировать все подряд, даже что-то такое, что кажется настолько мелочным, что никто и не подумал бы, что такое вообще возможно контролировать. Но в момент, когда поглаживающий его спину, невесомо целующий в макушку, виски и губы Дазай выдыхает с легкой улыбкой, говоря тихим голосом, что время уже закончилось и им нужно выходить через две минуты, Чуя еще раз, лишь на короткий миг, укутывается назад в эти ласки, крепко сжимая чужую талию и словно бы запечатывая на коже тем самым эти объятия, целует так же невесомо, но с очевидными нотками благодарности несколько раз в губы и, позволив Осаму оставить последний поцелуй в уголке рта, наконец встает с пола, поправляя волосы и отряхиваясь от невидимой пыли, которой не может просто быть на этом кристально чистом полу, — которым активно занимался почти каждый день, чтобы хоть как-то с тревогой справиться, — и, отыскав на полу свой скинутый пиджак и шляпу, уходит в прихожую, чтобы обуться. И он больше не проявляет никакого внимания, тактильности и ласки в сторону Осаму.

***

— Ты справишься, Чу, мы рядом. Ширасэ, похлопав в приободряющем жесте плечи друга, коротко обнимает его, на что Чуя практически не реагирует, но кивает, мельком взглянув в чужие глаза. Стоя до этого в центре холла, все в сопровождении адвоката направляются в сторону зала, в котором будет проходить суд, и Накахара намеренно не обращает внимание ни на говорящего ему что-то Ширасэ, ни на мать, держащую руку на его спине, ни на адвоката, говорящего о каких-то последних, совершенно его уже не волнующих штрихах одновременно и ему, и отцу, ни на пытавшегося ранее поймать его взгляд Дазая, пока курили в тени на улице и когда сидели в главном холле, спасаясь от жары и с нервами ожидая, когда наступит время идти. Стоило им выйти из квартиры Накахары, как Чуя начал чересчур сильно держаться особняком, даже на секунду не поворачивая голову в сторону Дазая и лишь однажды ответив на его очередные речи, включающие в себя и шутки, и поддержку, и рассказы забавные из жизни, и обсуждение что-то в машине вместе с Кое в надежде поддержать более легкий диалог, чтобы атмосферу и без того тревожную не нагнетать еще сильнее, но и то ответив даже не совсем ему, а в общем и целом на их очередной диалог тихо, не поворачивая голову: «Давайте доедем в тишине, голова болит». Ширасэ с ними не поехал, а самостоятельно добрался до суда, и, завидев его, Дазай уверен был, что хотя бы с ним Чуя поговорит и не будет так себя истязать своими же мыслями и тревогой, ведь понятно ему стало сразу же, что делается это все лишь для того, чтобы прекратить «быть тряпкой и обузой» — совершенно Дазай так не думает о парне, но отчего-то уверен, что сам Накахара себя именно так в моменты, когда ему помогают, считает, — и справляться со всем в гордом одиночестве, чтобы все мысли были заняты только холодным расчетом и уверенностью в своих силах в одиночку, и Чуя даже хорошо держится, и Осаму осознает, что тот скорее не уверен в себе и своих силах, а просто в одиночку сжирает себя тревогой и ненавистью к своей «слабости», но в момент, когда и на Ширасэ он толком не реагирует, это начинает уже сильно беспокоить, потому что отчего-то Дазай уверен, что частенько так за всю жизнь поступал и продолжает поступать Накахара. И Дазай не совсем уверен, что за этим следует что-то хорошее.

***

Сторона заявителя уже сидит в зале, когда туда входит сторона потерпевших, и Чуя останавливается лишь на секунду, когда бледно-зеленые, острые и сковывающие страхом своим взглядом глаза распахиваются в безумной радости, и на лице Рембо появляется довольная, почти что победная и словно бы угрожающая улыбка. Накахара, почувствовав руку отца на плече, стоявшего позади него перед входом в зал, и шепот в самое ухо: «Все хорошо, не смотри на него», приподымает голову, приобретая самый уверенный, на какой способен только, вид, и садится на стул во втором ряду, и только в момент, когда по обе стороны садятся родители, скрывая от поедающего его взгляда Артюра, а позади Ширасэ с Дазаем, Чуя позволяет себе сгорбится и под голос судьи судорожно выдохнуть, зажмурив глаза. Всю первую часть заседания, когда дают слово адвокату Рембо, — что ужасно радует Накахару, потому что в своем положении сейчас он Артюра не видит и не слышит, а лишь знает, что в этом зале он есть, и, учитывая то, что даже это дается ужасно тяжело, Чуя, насколько позволяет его состояние, граничащее с панической атакой, чуть расслабляется, но лишь на несколько мгновений, — а после его речи суд рассматривает предоставленные материалы по поводу не только дела Рембо, но и его работ, заслуг и поведения в самой тюрьме, Чуя не поднимает головы, тяжело дышит, умирает от боли в животе, который безжалостно рвет на части матушка Тревога, и выламывает пальцы на руках до боли, и даже поглаживание матери по плечу или колену и ее теплый взгляд не позволяет расслабиться до конца. Но в следующую секунду Чуя совершенно теряет голову от паники, когда слышит от судьи свое имя: — Накахара Чуя, вы можете сделать официальное заявление под запись. Он застывает не только потому, что чувствует колотящуюся тревогу от того, что вот, тот самый момент, которого боялся столько дней, наступил, но и потому, что слышит с другого ряда тихую усмешку, и он знает, кому она принадлежит, и его начинает тошнить. И в момент, когда Дазай, и так переживающий о нем все заседание, лишь кончиками пальцев успевает дотянуться до плеча Чуи, чтобы сжать его в приободряющем жесте, Накахара резко встает, проходит через отца к выходу в центре и как можно спокойнее, но уверенно идет в сторону трибуны, полностью игнорируя жадно пожирающий его взгляд того, ради самого жестокого за всю историю существования человечества убийства которого готов пойти на смертную казнь или на пожизненное, лишь бы больше никогда не увидеть, не услышать и не вспоминать про него. Подойдя на ватных ногах к трибуне, Накахара нервно выдыхает, поправляет волосы и лишь слегка успокаивается благодаря двум причинам: во-первых, он стоит лицом к судье и не может увидеть Рембо, — потому что его бы точно стошнило, если бы смотрел в его сторону во время дачи показаний, — а, во-вторых, с ним в зале не только его родители и друг, которые помогли ему пройти это впервые в восемнадцать лет, но и новый человек, который отзывается трепетом в сердце, и само знание того, что прямо сейчас он здесь, смотрит в его спину и уверен в том, что у Чуи получится, заставляет успокоиться и поверить в свою правоту. Поверить в то, что он заслуживает нормальную жизнь. — Меня зовут Накахара Чуя, я являюсь потерпевшим в этом деле. Спасибо за то, что предоставили возможность высказать свое мнение. Сейчас я расскажу, что сделал Артюр Рембо пять лет назад. Весь зал внезапно становится слишком тихим, — или это только Чуе так кажется? — а у Накахары начинает кружится голова. Его не пугает то, что кто-то может узнать — со стороны Рембо только его адвокат, потому что родственников и друзей — только если не считать тюремных, если и такие вообще имеются у такого монстра — в Японии у него нет, а со стороны самого Накахары все и так знают. Его пугает то, что ему вновь придется, как и пять лет назад, рассказывать все про действия человека, находящегося в одном с ним зале, потому что тогда самыми страшными были не съемки побоев, не ожидание многочисленных судов, не встречи с адвокатом и прокурорами, и даже не ожидание решения суда — самое страшное было рассказывать все это при Рембо. И теперь ему предстоит сделать это снова. И он боится думать о том, кто был подготовлен лучше — Накахара Чуя восемнадцати лет отроду или Накахара Чуя, только-только отпраздновавший свое двадцать третье День Рождения. Чуя рассказывает то же самое, что совсем недавно рассказывал Дазаю, словно это была своего рода подготовка неосознанная, будто подозревал, что и правда скоро случится такое столкновение, а может и совпадение это обычное, Накахара сейчас не то чтобы плохо соображает — Накахара старается собрать все силы в кулак, продолжать говорить и не упасть в обморок. Рассказ, правда, укорочен еще сильнее, чем был у Дазая, но чересчур заполнен всеми страшными подробностями, потому что именно это от него сейчас и требуется — рассказать основное, а не пересказывать все четыре года жизни в аду, но рассказать так, чтобы эта его речь имела смысл и вес, чтобы нельзя было ни одной нотке сомнения или обесценивания прокрасться сквозь этот монолог. Чтобы эту речь не смог оспорить ни один адвокат, приставленный к Рембо, и сам Артюр тоже. И, закончив основную часть, Чуя вновь рвано вздыхает, вновь поправляет волосы и переминается с ноги на ногу, но к финальной части речи его голос почти перестает дрожать, потому что Чуя видит, что судья внимательно его разглядывает. И этот взгляд даже на один процент не наполнен скукой, безразличием или неверием. — Также хочу отметить, что пять лет назад после вынесения приговора на глазах у всего суда Артюр Рембо выступил с угрозой в мою сторону, сказав, что обязательно расправится со мной, как только выйдет, и на данный момент у меня нет ни одного факта на руках, доказывающих, что он не воплотит свои слова в реальность после удовлетворения ходатайства. Я не верю, что Артюр сожалеет о содеянном, и я боюсь за свою жизнь, поэтому я считаю, что его дальнейшее заключение обязательно. Прошу вас принять мои слова к сведению и не освобождать Артюра Рембо. Спасибо. — Ваше мнение выслушано, возвращайтесь на место. Чуя с трудом выдерживает эти несколько секунд, пока женщина в возрасте договорит, и почти срывается с места, когда она озвучивает приглашение его адвоката. Все время, пока Накахара идет до своего ряда, где на него с гордостью смотрят родители, Чуя старается изо всех сил смотреть только на них, но сознание перестает контролировать порыв из-за полного отсутствия каких-либо моральных сил, и почти у самого своего места Чуя все же оборачивается, с презрением и отлично скрываемым страхом смотря на все так же жутко улыбающегося ему Рембо, и это все занимает от силы полсекунды — суд по УДО не предоставляет главные залы для таких мелких дел, а оттого и нет тут особенно места, чтобы долго идти, — но Накахара настолько запечатывает это лицо с именно вот этим выражением в памяти, что полностью пропускает и речь своего адвоката, и предоставление неизвестных ему бумаг, и даже слова судьи о том, что комиссия удаляется на собрание. Заметив его реакцию, стеклянный взгляд сквозь впередистоящий ряд стульев и тяжелое дыхание, никто старается его не трогать, только Кое время от времени поворачивает к нему голову и старается поймать его взгляд, но так ничего и не выходит, потому что по всему его виду создается устойчивое впечатление, что Чуя не просто вглубь себя зарылся, а словно бы вообще не в этом месте находится и даже не в этой вселенной, но, на удивление всем, особенно сидящему прямо позади него Дазаю, Накахара быстро выходит из этого состояния, когда комиссия возвращается, и у всех перехватывает дыхание в ожидании ответа. — Суд учитывает данные о поведении лица за весь период отбывания наказания, а не только за время, непосредственно предшествующее рассмотрению ходатайства, — Судья говорит это словно бы намеренно медленно, и Чуя вдруг осознает, что слышит ее слишком глухо, так, словно находится под водой. — Исходя из этого, суд принял решение отказать в удовлетворениях ходатайства. Суд окончен. Накахара вылетает из зала еще до того момента, как простучит молоток, и Дазай тут же встает со своего места, растеряно смотря на Кое и Мори, а потом, получив кивок от обоих, уставшую улыбку от Кое и легкий толчок от Ширасэ, активно кивающего на открытую дверь, Осаму, найдя в толпе Рембо и подарив ему самый уничижительный взгляд с выраженным отвращением, проскальзывает сквозь ряды и выбегает вслед за Накахарой, отчаянно пытаясь найти его глазами в заполнившимся людьми холле. И пока Дазай взволнованно смотрит по сторонам, Чуя, заметивший его раньше, сам быстрым шагом, тонко граничащим с бегом, идет к нему и со всеми оставшимися силами сковывает в объятиях, наконец позволяя себе расслабиться. И Осаму, облегченно выдохнув и улыбнувшись, сам крепко обвивает тело Чуи, целует в макушку и говорит в самое ухо: — Я же говорил, что ты всех порвешь, милый. Чуя слабо смеется, что понять можно в шумном холе лишь по дергающимся плечам, и привычно отвешивает подзатыльник, поднимая голову и теперь окончательно спокойными, счастливыми и живыми глазами смотря на Осаму. — Поехали домой. — Хорошо, мой герой, хорошо. Дазай улыбается и выпускает Накахару из объятий, который начинает двигаться медленным и легким шагом в сторону обговаривающих что-то родителей, которые тут же оживляются и улыбаются, стоит сыну встать рядом с ними, и пока Осаму с облегченным выдохом и приподнятыми уголками губ смотрит на семейные объятия чуть поодаль, подошедший Ширасэ становится рядом с ним, тоже смотря на эту идиллию. — Я всегда хорошего мнения о тебе был, но после сегодняшнего дня я точно уверен, что Чуя попал в хорошие руки. Дазай поворачивает голову в сторону парня и изо всех сил старается скрыть весь спектр удивления, потому что думалось всегда, что не особенно его Ширасэ настолько принимает — на Дне Рождении Накахары они, очевидно, болтали, но скорее в общем и целом в компании, а не вдвоем, и отчего-то уверенность всегда была, что не так уж и Осаму им по душе, как хотелось бы. — Главное при Чуе не скажи это, он убьет нас обоих. — Это точно, — Ширасэ смеется и вновь переводит взгляд на лучшего друга, болтающего с родителями и подошедшим адвокатом. — Ты бы видел, как он выглядит со стороны, когда речь заходит о тебе. Но, зная его, в любви он тебе так и не признался, да? Дазай улыбается, осознав, что наверняка Накахара сплетничал с друзьями об их прогулках, поцелуях и его откровениях, и эти мысли накрывают сердце теплым одеялом. — Не-а, все еще активно жду. — Ему тяжело дается такое, — Ширасэ начинает говорить тише, видя, как все семейство движется по направлению к ним, — но будь уверен, что— — О, я уверен на все сто, — Дазай счастливо выдыхает, перекатываясь с пяток на носки туфель. — И прости за Юан, но ты ведь помнишь, как они вели себя в тот день. — Я давно уже привык, что все считают парой именно Юан с Накахарой, а не меня с ней. Чуя в тот день был сам не свой, а когда мы встретили вас с Гин, пазл начал складываться, а Юан — девушка слишком эмпатичная, так что это лишь определенный вид ее любви и заботы о друзьях. — И тебя это не напрягает? Ширасэ улыбается, поворачиваясь к Дазаю. — У Юан с детства именно такие привычки в виде проявления заботы и любви к близким, к тому же, у них с Чуей какая-то особая связь из-за похожих психологических проблем, отчего они быстро начали считать друг друга братом и сестрой. А еще Чуя гей, так что— Дазай по-доброму смеется, заставляя Ширасэ улыбнуться еще ярче, а потом, дождавшись подошедшее семейство и не отказав Накахаре, когда тот, отпустив про них с Ширасэ очередные колкие шуточки, берет руку Осаму в свою, выходит вместе со всеми на улицу, где вышел ветерок, даря прохладу, но солнце еще не закрыло облаками, отчего настроение у всех лишь улучшилось, и к моменту, когда все прощаются с Ширасэ, с которым Чуя, наконец, позволяет себе нормально поговорить и обняться, и подходят к машине, улица заполняется легким смехом, совершенно не отяжеленным тревогой, потому что Прошлое получилось официально оставить в прошлом, подарив себе возможность жить настоящим. И Чуя, уснувший на коленях Осаму и укрытый его пиджаком, словно одеялом, уже через полторы минуты после выезда машины с парковки, видит впервые за неделю сон без отголосков прошлого.