История апрельского самоубийства.

Дазай сильно не хочет будить уснувшего на коленях Накахару, но на улице активно налетают тучи и разгоняется ветер, и приходится срочно прощаться с Кое и Мори, забегая вместе с Чуей к нему домой. Дазаю думается сначала сказать о том, что, возможно пора ему уезжать к себе, чтобы Чуя наедине с собой побыл, но тот вдруг, стоит им снять верхнюю одежду с обувью и пройти в гостиную, медленно и мягко скользит руками под пиджак Осаму и, сцепив позади руки в слабый, уставший замок из переплетенных пальцев, укладывает голову на такую манящую своей удобностью и комфортом грудь парня. Чуя вообще давно осознал, что Дазай весь для него слишком удобный — словно как не ляг вместе в обнимку или в какой бы неудобной даже для самого себя позе не обнять его, всегда чувства такие, словно ты не с человеческим телом соприкасаешься, а улетаешь в космос от того, насколько мягко и невесомо ты себя чувствуешь в чужих руках. — Ты не представляешь, как это было важно для меня. — Суд? — Ты рядом. Чуя вдруг поднимает голову и оставляет мягкий, почти невесомый поцелуй на губах Осаму, чем вызывает улыбку на чужом лице и, уняв тревожный узел — или лишь сделав вид, что и правда его унял — внизу живота, тянет Дазая вниз, целуя полноценно, долго, но по-прежнему мягко и совершенно не страстно, словно дает фору и пытается осознать, во-первых, что делает сам, а, во-вторых, как отреагирует Дазай на такое вот поведение его, но когда тот лишь сильнее обвивает руки на его талии, Чуя осознает, что одновременно и боится, и позволить себе не сможет прекратить то, что начал, и он разрывает поцелуй, смотря в чужие глаза. — Пошли. Осаму, чувствуя, как его руку с талии быстро снимают и берут в свою, начиная отходить, приоткрывает рот в удивлении, очевидно, понимая, о чем говорит активно прячущий волнение Накахара, смотрящий прямо в карие глаза, и Дазай, медленно идя следом, потому что его бесцеремонно, хоть и медленно, тянут в сторону спальни, пытается подобрать слова такие, чтобы не оттолкнуть и не дать поводу тревожной головушке Накахары думать, что дело в нем, но и узнать, что происходит. — Ты уверен, что сейчас подходя— — Да, я уверен. Однако Дазай не особенно различает в небесных глазах эту самую уверенность, а оттого, достигнув спальни, резко останавливается, не дав дойти до кровати. — Чуя, — Осаму осторожно тянет парня на себя, одну руку складывая на ее законное место на талии, а второй осторожно убирает огненные пряди за ухо. — Если ты думаешь, что без этой части в отношениях я уйду от тебя или сам начну принуждать, это не так, ты же знаешь? Или если ты решил этим доказать что-то Ре— — Нет, — Накахара резко одергивает его, не желая больше слышать это имя, хоть и не скрывая для самого себя глубоко в душе, что это частично, но все же правда. — Я хочу хотя бы попробовать, потому что... Пожалуйста, Дазай, давай попробуем? Осаму перестает сомневаться в желании Чуи, потому что он говорит правду. И Осаму решает, что попробовать — идея совершенно не страшная. Кровать слишком близко и, обычно, как в порывах интимных бывает в книгах, человека толкают на нее, чтобы процесс ускорить, да добавить страсти, но Дазай помнит, а оттого, завлекая Чую в поцелуй, осторожно усаживает на кровать и Накахара благодарно улыбается в поцелуй, отползая дальше, и ложится на спину, позволив Осаму нависнуть над ним. В комнате темновато — лишь настольная лампа горит на столе, что превращает весь процесс в какой-то по-особенному интимно-сонный момент, в котором совершенно не хочется торопиться, особенно, в первый раз, когда тела друг друга не изучены, а ощущения слишком новы. Дазай, зацеловавший губы парня под собой до такой степени, что те припухают и начинают отвечать не так активно от усталости в мышцах, переходит мелкими поцелуями на скулы и шею, позволяя себе осторожно залезть рукой под рубашку Накахары, и начинает в такт поцелуям поглаживать грудь, торс, нащупывать соски и чуть сжимать их, вызывая сдавленные вдохи и легкие непроизвольные шевеления груди, в попытках уйти от резкого, так давно не появлявшегося от чужих прикосновений чувства приятной тянущей боли в нервных окончаниях. Чуя перестает контролировать ситуацию, полностью растворяясь в ощущениях и даря Осаму первый тихий, но чувственный стон, и единственное, на что хватает сил, это медленно начать расстегивать пуговицы на рубашке, прося этим жестом помочь ему расправиться с этим всем побыстрее, потому что Чуя совершенно перестает чувствовать все свои конечности, с трудом шевеля ими, и Дазай помогает ему избавиться от верха, застывая, когда скользит взглядом по бледной коже, вставшим соскам, быстро вздымающейся груди и ряду ребер, выпирающих из-за худобы. Теперь в ход идут не руки, а губы, что сначала делают ряд поцелуев на ключицах, пока пальцы пересчитывают ребра, а затем переходят вниз. — Блять, — Накахара шипит, вдыхая воздух, и несильно выгибается в спине, когда чужой горячий язык на левом соске сменяется зубами. Он чувствует, как Дазай всасывает кожу, а затем все повторяется — горячий язык, зубы, вновь язык, потом то же самое, но со вторым соском, а затем, насытившись нервными выдохами и легкими извиваниями тела под собой, когда Осаму чувствует, как в него упирается что-то твердое под брюками Накахары, возвращается к его губам и шепчет на ухо: — У тебя есть презервативы? Чуя, пытаясь отдышаться и прийти в себя, что сделать, оказывается, в таком положении практически невозможно, вдруг замирает и накрывает лицо ладонями, протяжно простонав: — Черт. Комната лишь на миг застывает в тишине, пока оба парня не начинают тихо смеяться. Дазай ложится на грудь Чуи, дав рукам, все это время держащим его навесу, отдохнуть, а сам Чуя, все еще смеясь, открывает лицо и упирается ладонями в лоб, затем уводя одну на волосы, а вторую укладывает на спину Осаму. Отчего-то и правда чересчур смешно обоим становится, потому что и правда ведь комичная ситуация выходит, что человек, который имеет травму сексуального характера решается попробовать вновь, но из-за своей же забывчивости купить необходимое проваливается, и они оба слишком сильно улыбаются, стараясь вновь не засмеяться, а потом Дазай вдруг что-то словно бы придумывает, потому что вновь нависает над Накахарой, а улыбка становится хитрой. — Знаешь, я думаю, что все равно смогу доставить нам обоим удовольствие, хоть и не такое, на которое ты рассчитывал изначально. Чуя приподнимается на локтях, смотря в карие глаза напротив и пытаясь словно бы мысли прочитать, потому что таких вот недосказанностей тревожится, а Осаму наотрез отказывается говорить, словно бы таким способом проверяя доверие к нему, но лишь в положительном ключе, и Накахара, когда парень вновь завлекает его в поцелуи и ласки, снимая с себя пиджак и рубашку, решает и правда довериться и снова растворяется в чужих руках, пока Дазай не оглаживает его бедра и, прежде чем стянуть с него брюки, смотрит внимательно в глаза напротив, ища страх или желание все это дело прекратить, но Накахара лишь коротко кивает, прикрывая глаза. Осаму не решается стягивать с Чуи боксеры, оставляя полностью обнаженным, и первый раздевается догола, что вызывает у Накахары не только возбужденный интерес, но и личный, потому то к рукам относительно привыкать начал, а вот ноги никогда не видел, отчего совершенно не знал, что и они полностью в шрамах и крупных рубцах, и Дазай не спешит переключать тему на то, чем занимались они изначально, — мягко поцеловав Чую в губы, с легкой улыбкой отодвигается к изголовью кровати, расправляя подушки так, чтобы удобно сесть, и поглаживает ногу Накахары, замечая, что и у него есть небольшие шрамы и рубцы, но оба осознают, что не время сейчас об этом говорить, и Дазай продолжает то, что задумал. — Надеюсь, смазка у тебя есть? — На твою радость, — Чуя решается и сам снимает свои боксеры, инстинктивно садясь на колени к Осаму, когда тот хлопает по ним ладонью, — в первом ящике слева от тебя. — Как насчет петтинга, милый? — Дазай, найдя смазку, противно меняет голосок, отчего Чуя фыркает, но чувствует спазм возбуждения, к своему раздражению осознавая, что этот придурок и правда может заводить его такими глупыми фразочками и интонациями. Прежде чем Накахара успевает сказать что-то едкое в ответ, его вновь вовлекают в поцелуй, придвигая еще ближе, и совершенно не дают уловить момент, когда Дазай успевает согреть заранее выдавленную смазку в руке и медленно распределяет ее по возбужденному половому члену, отчего Чуя дергается и случайно прикусывает чужую губу. Словно бы инстинктивно опустив голову вниз, Накахара замечает не менее сильную эрекцию и у Дазая, отчего пытается вновь вернуть мозг в работающее состояние и тянется за смазкой, отзеркалив действия парня. — Как ты любишь мастурбировать, Чуя? Дазай, вновь проводя вдоль всей длинны и оголяя головку, с легким нажатием оглаживает ее подушечкой большого пальца, отчего совершенно отвыкший от ласк других, не своих рук Чуя охает, запрокидывая голову и шипя, как думается Осаму, что-то совершенно не литературное. — Хватит говорить таким голосом. — Каким, милый? — Дазай, стараясь не терять хватку, чувствуя чужую, очевидно, умелую руку на своем члене, переходит с намеренно приторно-сладкого тона на томный шепот в самое ухо Накахары, находя тем самым его новую эрогенную зону. — Просто делай то, что...черт... Чуя задыхается в собственных словах, потому что Дазай слишком хорошо сочетает последовательность дразняще-медленных движений во всю длину, затем стимуляции головки, а потом сильнее сжимает плоть, начиная едва заметно наращивать темп, пока не замедлится, начиная все сначала, и это сводит Чую с ума, что вызывает у Осаму настоящий восторг, и он чувствует, как возбуждение накрывает еще сильнее, когда Накахара перестает себя контролировать, пока чужие пальцы вновь доходят до головки, и открыто стонет. Чуе кажется, что это длится вечность, что это слишком хорошо настолько, что словно бы даже неправильно, словно человек не может чувствовать настолько сильные ощущения и эмоции от простой мастурбации, и отчего-то в затуманенном от наслаждения мозгу возникает мысль, что он делает недостаточно, лаская Осаму, но совершенно не замечает, как Дазай сам начинает открыто стонать и тяжело вдыхать воздух, потому что Накахара стимулирует его член так, словно задействована не одна рука, а минимум пять — то, как он с силой сжимает плоть в кулаке, а затем, достигнув низа, тянет вверх уже чуть медленнее, переходя со всех пальцев, на кольцо из двух, доходя до головки и раздражая ее трением то ладони, то пальцев круговыми движениями. Накахаре отчего-то думается, что нужно предупреждать или знаки подавать, когда наступает пик, но в моменте даже не успевает до конца мысль эту сформировать, потому что оргазм приходит слишком неожиданный, яркий и самый сильный, какой он только испытывал, во время которого Чуя выгибается в спине, сдавленно стонет и утыкается в шею Дазая, кончающего не менее ярко, хоть и не так громко, вслед. Комната заполняется тяжелыми выдохами, их руки болят, а глаза закрываются от усталости. Чуя, навалившийся на Дазая всем телом, отходит от всего произошедшего, как морально, так и физически, только через долгих пять минут, во время которых оба парня отчаянно стараются не уснуть, и когда Осаму замечает, как дыхание Накахары успокаивается, переходя на естественное и практически бесшумное, а сам он начинает медленно приподниматься, осторожно решает оборвать эту сонную тишину, да заглянуть в глаза напротив, чтобы те сказали чуть больше за состояние и мысли Чуи, если он решится ничего не говорить. — Как ты себя чу—? Но Накахара запрещает смотреть в свои глаза, сам говоря даже слишком много, целуя Осаму в губы так мягко и любовно, словно тот подарил ему надежду на светлое будущее, дал в руки ключи от нового дома и заодно сделал его самым востребованным художником мира по щелчку пальца, и от этих своих метафор Дазай не может сдержаться от улыбки, и, обнимая Чую за талию, отстраняется, начиная счастливо смеяться. — Я так рад, что не навредил тебе этим, милый. Чуя заглядывает в его глаза, и Дазай клянется — его начинает кружить в воздухе и вырывать из легких кислород, потому что вот такой накахарин взгляд видит впервые. — Спасибо за то, что подарил мне заботу, любовь, поддержку и...возможность почувствовать себя желанным, я правда... Дазай знает, что он хочет добавить в конце, ждет этого, но Чуя в последний момент нервно закусывает губу, улыбаясь не то виновато, не то огорченно, и заполняет пустоту своей речи очередным благодарным поцелуем, после чего встает и уходит в ванную, и Осаму выдыхает, но совершенно не напряженно или разочарованно, а с оттенками радости, потому что Чуя начинает не просто думать о признании — Чуя старается перебороть себя, свои страхи и свое прошлое, пытаясь признаться. И это отдается счастьем в груди у Дазая.

***

— Эй, — Чуя, придвинувшись ближе, подкладывает ладони под голову, чувствуя прохладу от мокрых волос, и нервно прикусывает губу, смотря в карие глаза. — Можно задать тебе личные вопросы? Ты не обязан отвечать на них, они вообще глупыми могут показаться тебе, но я— — Чуя, просто спроси. Дазай ласково улыбается, заставляя выдохнуть не то раздраженно, не то нервно —Накахара после такой бури эмоций час назад на этой самой кровати уже совершенно не имеет сил и сосредоточенности для понятия своих эмоций. — Ты носишь бинты на ногах? — Только если там свежие раны или зима на улице, — Дазай, на удивление уже давно пожалевшего, что начал вообще, Накахары, отвечает сразу же и совершенно спокойно, словно ничего в этих вопросах нет и никак это триггеры не вызывает. — Я слишком длинный, бинтов не напасешься, знаешь ли! Чуя фыркает, но заметно успокаивается благодаря спокойному тону Осаму. — Все те...рубцы... Ты сам их сделал? Дазай впервые едва заметно сбавляет улыбку, осознав, что сам-то привык давно, а вот другим такое видеть страшно и противно, и вдруг мысль такая в голове назревает: а как вообще Чуя спокойно смог сесть на его колени, не потерял настрой и никак в лице толком не поменялся? Неужто так темнота и возбуждение сыграли на его разум? И вдруг чувствуется тяжесть вины за то, что такому тревожному существу, как Накахара, пришлось столкнуться с этим, потому что прекрасно ведь в голове понятно, как на это будет реагировать болезнь Чуи. — Все изъяны на моем теле, к сожалению или к счастью — не решил пока, — сделаны моими руками. Чуя прикусывает губу, опуская взгляд вниз. — Можно...еще раз посмотреть? Дазай медлит с полминуты, пытаясь додумать наперед реакцию Чуи в трезвом уме и при более ярком свете, который они добавили, чтобы лучше друг друга видеть, но решает, что нет смысла оберегать человека от того, что и так видел, и, решив, что для его тревожного ума наоборот нужно все хорошо знать, чтобы еще больше не додумать, приподымается и снимает домашние штаны, оголяя ноги, садится к изголовью кровати и ждет, пока Чуя сам поднимается в сидячее положение, начиная пристально рассматривать зону ляжек. Шрамы не так сильно привлекают внимание Накахары, хоть их и слишком ненормальное количество, да и размерами многие опасно большие, однако несколько рубцов слишком сильно выделяются на их фоне, потому что не только перекрывают их, давая понять, что появились позже, но и размер их такой, словно бедра хирургическим путем вскрывали, а затем зашивали. И Чуя, проводя по ним подушечками пальцев, чувствуя отчетливое различие между чувством обычной кожи и рубцовой, поднимает взгляд на Дазая, который вдруг слишком спокойно объясняет не озвученный вопрос Накахары: — Они были сделаны чуть больше года назад после выхода из очередной психбольницы, куда меня отправил психотерапевт после случая, когда я впал в недельную кому из-за передозировки таблетками. Вот я и решил закончить начатое, желая сначала от интереса протестировать новое лезвие на ноге, но немного переборщил из-за опьяневшего разума и притупленного чувства боли, а потом проснулся с зашитыми ногами в палате больницы, что выглядело достаточно жутко, потому что до этого если и зашивали меня, то не в таких масштабах. Чуя прикусывает губу, чувствуя вспышку тревоги в животе, ноющими спазмами отдающуюся в горло, и он совершенно не знает, что стоит такого сказать, потому что слова: «Жаль» или «Это грустная история» звучат бредово и явно такой человек, как Осаму, от них лишь скривится, да больше никогда не захочет открываться, и единственное, что придумывается, это кивнуть головой, словно бы показывая, что да, информация услышана и он осознает масштабы, и перевести взгляд на голени, увидев на обоих ногах с двух сторон не менее сильные шрамы: где-то лежащие на одном расстоянии друг от друга с одинаковой длинной и нажимом, а где-то расположенные в хаотичном порядке с разной степенью тяжести, и Чуя, только привыкший к рукам и шее с рубцами от веревок, с болью осознает, через какие мучения и события проходил каждый раз Дазай, желая это совершить, совершая, а затем страдая от последствий, и ему ужасно хочется сказать эту важную фразу для его болезни: «Не делай так больше», но прекрасно осознается, что смысла в ней совершенно нет, а негативных последствий слишком много, и он с грустью улыбается Дазаю, даря невесомый поцелуй в губы, и шепчет: — Спасибо, что доверился мне. Осаму заправляет мокрые, запутанные рыжие волосы за ухо и, поцеловав в кончик веснушчатого носа, кивает в сторону Накахары, откидываясь головой на подушку и приспускаясь вниз, потому что боль в спине от не первого уже такого сидения у изголовья начинает его активно донимать. — А что насчет твоих? Я могу задать такой же вопрос? Чуя губу прикусывает, взгляд делает тревожный, смотрит долго, словно думая о чем-то, но все же кивает и, даже просьбы такой не услышав, сам снимает штаны, оголяя лишь бедра, и сам долго разглядывает их, словно впервые видит. — К моему искреннему разочарованию, — Накахара начинает на выдохе и с каким-то смешком, что совершенно не нравится Дазаю, который тут же начинает чувствовать обеспокоенность в груди, — делал их я не сам. Точнее практически все сам, но не по своей воле. Дазай ошеломленно смотрит то в глаза небесные, то на его ноги, что выглядят не так страшно, как у него, но совершенно не похожи на такие, где силы не жалели, зная, что останутся не только светлые плоские шрамы, но и большие, плотные и рубцовые. И Осаму держится, потому что знает, что такие яркие реакции, как правило, никому не нравятся и лишь хуже делают, но сам не замечает, как в изумлении прикрывает раскрытый рот ладонью, осторожно проводя пальцами по бедрам Чуи. — Неужели он заставлял тебя делать это...? — и он шепчет, и шепот его полон изнывающей грусти и обиды за маленького Чую. — Однажды мы упали с Ширасэ с дерева в саду его бабушки с дедушкой и у меня осталось несколько шрамов на ноге, — Чуя еще не успевает договорить, как Осаму сам их замечает: два на левой ляжке сбоку и один, совсем маленький, но достаточно широкий, недалеко от колена на той же ноге. — И когда их увидел однажды обезумевший Рембо, который устроил скандал на тему того, какое я ничтожество из-за недостаточного количества баллов по тесту, который был на два уровня выше моих знаний, к слову, подумал, что эти шрамы — моих рук дело, потому что тогда они были относительно свежие и ярко отливали красными оттенками. Поэтому он начал во время своих истерик заставлять меня уродовать свои ляжки при нем, раз «я такой слабак, что по-другому справляться не умею». Он не верил, что я упал. Дазай вдруг вспоминает ту часть его речи в суде, когда, рассказывая судье о всех выходках Артюра, Чуя упоминал принуждение к самоповреждению, но отчего-то — не то от волнения из-за всего происходящего, не то от глупости своей — совершенно не подумал в тот момент, что это было не что-то вроде: «Ударь себя по щеке, приди в себя» или «побейся головой об стену, вдруг мозги на место встанут», что тоже ужасно, но не настолько, как то, что оказалось правдой. И Осаму, смотря на это невероятное красивое, замученное жизнью, но отчаянно борющееся, идущее через себя изо дня в день существо с невероятными глазами и золотистыми веснушками по всему телу, каждую из которых хочется поцеловать, пересчитывая губами их количество, не может поверить, что его первой, еще и подростковой, когда все чувства и эмоции словно оголенные провода, любовью был настолько жестокий извращенец, чудом оставивший его в живых только благодаря, думается, истекшим нервам Ширасэ, что устал притворяться парнем своего лучшего друга и заставил все рассказать. — Ты сказал, что почти все ты сделал сам, — Дазай прочищает горло, стараясь восстановить вдруг совершенно севший голос, — значит, есть те, которые сделал он? Чуя вновь прикусывает губу, думая о том, что прекрасно знает о возможности не показывать и не говорить об этом, потому что Осаму поймет и ни к чему принуждать не будет, но отчего-то вдруг решает, что ему самому станет легче, если небезразличный ему человек, не отлипающий от него неделю, чтобы с ума не сошел, и буквально пришедший в зал суда вместе с ним, увидит это и подарит Чуе очередные сожаление и поддержку, и это звучит в его голове слишком эгоистично, но Накахара все равно приподымает футболку, поворачивается и показывает ему огромный шрам, идущий наискось по спине от последнего шейного позвонка и до поясницы. — Я получил его незадолго до обращения в полицию, когда хотел уйти из его дома после очередного— Дазай не дает ему договорить, совершенно не желая больше выслушивать эту боль, и заключает Накахару в крепкие объятия, шепча на ухо: «Мне так жаль, Чуя». — Теперь все хорошо, — Дазай говорит чуть громче, чувствуя, как Чуя зарывается в его шею лицом, шумно вдыхая и выдыхая. — Теперь все будет хорошо.