История апрельского самоубийства.

— Опять всю ночь не спал? — Чуя подходит к вовсю печатающему что-то на ноутбуке Осаму, сложив руку на плечо, и через несколько секунд сонного взгляда в светлый монитор, целует парня в макушку и отходит к чайнику, решив, что не особенно ему и интересно вчитываться в неизвестную страницу неизвестного ему очередного заказа спустя три минуты после пробуждения. — Вечером ребята хотят остаться на ночевку в честь очередной годовщины дружбы, которые отсчитывает и ждет только Ширасэ, поэтому вряд ли ты смо— — Ничего страшного! — бодро отвечает Дазай, коротко обернувшись на скрытно выдохнувшего с облегчением Накахару, что лишь казался уверенным, начиная говорить о том, что лучше бы прижившемуся у него дома, возможно и даже очень вероятно, его парню уйти, чтобы хозяин квартиры мог побыть с друзьями. — Мне все равно нужно в ближайшие дни ехать в Токио к Анго, так что там и останусь на денек-другой. — Неужели вспомнил про то, что у тебя есть друзья? Чуя усмехается и заваривает себе чай, а затем поворачивается и, залив оставшуюся воду из чайника в кофемашину, включает ее и подставляет кружку с нарисованными им лично карпами, которая незаметно стала исключительно собственностью Дазая. — Эй, я не виноват, что эти двое только и делают, что спят вместе! — О, душка, ты что, ревнуешь? Дазай почти что искренне оскорбляется этими открытыми подколами, что даже не удосуживается шутку придумать на тему внезапно родившегося прозвища из уст Накахары. — Вот и как с тобой жить можно, когда ни одно утро без уничтожения меня, как личности, не проходит! — Я буду искренне рад и признателен, если ты больше не будешь тут ошиваться, — Чуя, не переставая с серьезным видом открыто издеваться, щелкает по каштановой макушке и ставит напротив кружку с кофе. — И сколько раз я просил, хватит работать на кухне, идиот. — Во-первых, тут уютно, во-вторых, ты знал, что по статистике лишь двадцать девять процентов пар могут преодолеть бытовые конфликты, придя к общим правилам, которые будут устраивать всех? — Во-первых, мы не пара — я просто зачем-то до сих пор терплю тебя рядом, во-вторых, отъебись от меня уже наконец со своими никогда не кончающимися фактами и в-третьих, я залью твой ноутбук кипятком и выкину с балкона, если ты еще раз будешь оставлять его на столе во время еды или чашки кофе, я ясно выражаюсь? — Как скажешь, милый. Чуя кидает на Дазая испепеляющий взгляд — и вот чем опять заслужил то?! — Чтоб перед отъездом в Токио вернул дубликат ключей, ты мне надоел, идиот. — И я тебя люблю, милый! Дазай с довольной улыбкой нагибается над столом и коротко целует чужие губы, чувствуя неприятный, но совершенно заслуженный — по-прежнему только в мыслях Накахары — подзатыльник. С момента суда проходит чуть больше месяца — сакура давно осыпала свои листья, однако глициния все еще радует глаз, и Осаму в первую неделю после процесса УДО активно возит Чую в Токио под вечер, чтобы полюбоваться природной красотой, да проветрить Накахару от всех его тревог, которые теперь официально можно закончить. И Дазай по-прежнему не сильно старается докучать парню, но появившаяся полка с его вещами в шкафу чужой спальни доказывает, что очень даже Осаму докучает, однако не с пустого места! Совершенно не с пустого места, потому что Чуя, хоть и по-прежнему гтр никуда не дел, но улучшения его замечают по поводу тревоги вокруг не только Дазай, а совершенно каждый человек, и думается, что даже на другом конце планеты все равно кто-то, да магическим образом узнает, что некоему парню с огненными волосами и тяжелой судьбой становится легче. После всех событий в голове — не без помощи Хироцу-сана, очевидно, — начинает полностью складываться все частички прожитого месяца с новым человеком, вечно шатающимся под боком, и после официально данных Накахаре судом пяти лет свободы без тревог, Чуя наконец позволяет себе перестать бояться делать лишние «не такие» шаги в сторону к показа Дазаю своих чувств к нему. Правда и здесь выходит так, что от непривычки к объективно здоровому любовному отношению к нему Чуя никак не может перестроиться, все равно, как и сегодня утром, тревожась, словно, если открыто скажет о своих чувствах, покажет их или скажет что-то такое, что относится к его личному пространству или желаниям, чего никогда нельзя было без побоев и истерик сказать Рембо, Дазай что-то сделает, скажет, посмотрит и Накахара разобьется на тысячу осколков, однако и тут, словно бы и правда что назло, Осаму показывает, что он не просто не такой же, как Артюр, а словно бы и вовсе с другой планеты сошедший путешественник — настолько сильно ощущается контраст, когда Дазай переключается с маски шута, не издеваясь над тревожными такими знаками от Накахары, а со всей любовью, осознанностью и пониманием личных границ мягко дает понять, что все хорошо, что не нужно Чуе быстро тараторить оправдания просто потому, что хочет сегодня побыть один, или теряться, когда Дазай просит его сделать что-то такое, за что боится осуждения, вроде выбора фильма, сфотографировать его или поставить свой плейлист, но из раза в раз выходит так, что никакой катастрофы не происходит, и Чуя за этот месяц осознает, что активно учится находиться в здоровых отношениях. Накахара боится бежать и торопиться, и Дазай смысла в этом не видит, если можно просто наслаждаться тем, как Чуя постепенно открывается ему, становясь ближе, и обоих устраивает такой медленный темп, словно плывут на спинах по ленивому течению, смотря на то, как яркое солнечное небо становится оранжевых оттенков, как появляется луна, как становится все темнее и темнее, а потом выглядывают звезды и так до бесконечности, пока вода не унесет их в конечную точку, о которой никто не знает абсолютно ничего.

***

— Это потрясающе! Рио Миядзаки — так зовут первого после внезапно окончившегося, но лишь на ужасно короткий срок отпуска Дазая нового заказчика, который словно бы специально назло попался впервые за очень долгое время работы искренне милый, наивный и невероятно приятный в общении клиент, который вот такой вот выкрик делает уже в четвертый раз за час, что совсем чуточку, что немного стыдно — грех жаловаться на не пытающегося носом тыкнуть в до смешного крохотную ошибку или поорать побольше да погромче, — раздражает, но Осаму активно давит в себе это чувство, потому что история на этот раз пишется очень быстро и легко, а когда и правок никаких почти не требуют, это лишь сильнее радует, потому что хочется побыстрее эту писанину закончить, чтобы сделать кое-что другое. — Раз вас все устраивает, — Анго выдыхает, сцепляя на столе руки в замок, — думаю, можно двигаться дальше в этом же направлении вплоть до двадцатой главы, а там вновь обговорим детали, правильно, Миядзаки-сан? — Да, все верно! Дазай-сан, вы потрясающий человек, была бы возможность, обязательно бы пометил вас, как соавтора! Осаму натянуто улыбается, осознавая, как быстро от этих его слов ломается последнее оправдание этого человека, и теперь вообще без зазрения совести разрешает себе не просто раздражаться, а как только можно оскорблять и сравнивать с землей этого прекрасного и милого Рио, у которого, во-первых, возможность эта зависит только от его желания, который, во-вторых, чтобы пометку соавторства поставить должен сам хотя бы малейший вклад сделать в этот роман, которого там совершенно нет, в-третьих, комплименты-унижения пусть засунет себе в кое какое место и, в-четвертых, пусть катится к черту этот ужасно милый Рио Миядзаки, да пускай погорит этот долбанный роман ярким пламенем. — А как все хорошо шло первые встречи! — вспыхивает Осаму, ходя кругами по всему кабинету собирающегося на выход Анго, пытаясь найти себе место, но ничего не выходит, глаз ни за что не зацепляется и стоять, сложа руки ровно, совершенно не выходит. — Отпуск тебе явно не помог, как я вижу. Анго выходит из кабинета, окинув его взглядом, и кивает Дазаю, чтобы тот тоже его поскорее покинул, и они смогли выйти на свежий воздух, где вот-вот должен прийти встречать их Одасаку. — Если во время следующего визита Рио я сожгу это здание, ты сильно расстроишься? Анго хмыкает, делая задумчивое выражение лица. — Если ты поможешь мне выбраться, то делай, что душе твоей угодно. — Что ты там уже разрешаешь Осаму сделать? — внезапно появившийся справа от выхода Сакуноске раскрывает руки для объятий, не смотря даже в сторону Дазая, всегда с радостью его обнимающего, пока глаза как-то по-особенному, для Осаму непривычно, сужаются, прожигая взглядом вдруг смутившегося, хоть и активно это скрывает, Анго. — Я бы вступился за него, называя лучшим другом, чем ты, — Дазай из объятий выползает, тыкая в грудь Одасаку, — но вы оба меня раздражаете своим поведением опекающим, так что— — Потому что ты ведешь себя как ребенок, — перебивают его друзья совершенно бесцеремонно и поразительно синхронно. — Эй, я не ребенок! — Был бы тут Чуя, мы бы очень даже поспорили, — Ода щелкает зажигалкой и кивком показывает в нужную им сторону к метро. — Идите вы оба, голубки, ясно? Дазай театрально дуется и почти что по-настоящему обижается, и даже сам же в это верит, однако к моменту, когда заходят в крохотный бар «Lupin», в котором все втроем были в последний раз в начале апреля, когда Дазай только-только познакомился с таким сначала неизвестным ему Накахарой, с ужасом осознав, что так быстро и легко влюбился, уже надоедает вечно обиженные шутки кидать и идти впереди намеренно, а когда Анго решает всех угостить, и вовсе оживляется, но и тут ему умудряются прочитать нотации по поводу того, что пить много не дадут, потому что, как говорит Сакагучи, во-первых, никому не захочется после рабочего дня разбираться с пьяной тушей забинтованной, а, во-вторых, что добавляет уже Одасаку, который сегодня впервые за долгое время не поехал за рулем, чтобы тоже выпить и насладиться старой университетской компанией, Чуя их явно с потрохами сожрет, если увидит или узнает о Дазае в таком вот состоянии. Погода сегодня ужасно радует — вечером тепло, но холодный ветерок обдувает, в баре по-прежнему нет места и по-прежнему мало людей, потому что день будний, а известностью это место не пропитано, за барной стойкой все тот же пожилой бармен в красном пиджаке и в старой рубашке подбегает к единственным посетителям в роли трех парней с бутылкой виски, а на фоне играет слабая музыка, которая и музыкой-то почти слухом не ощущается от своей тишины, а скорее сливается с воздухом и поглощается легкими. Когда бармен отходит в сторону, Осаму замечает пятнистого друга, которого обнаружил тут еще будучи студентом, когда он еще котенком появился тут, потерявшийся в токийских закоулках во время дождя. Помнится, тогда злился ужасно на психотерапевта своего, у которого в кабинете тогда только появилась статуэтка практически идентичного котика, отчего этого бродягу из бара решил прозвать Нацумэ, что бармен запомнил и даже ошейник с именным жетончиком заказал, и вот порой кажется ему, что этот уже повзрослевший кот смотрит на него так же, как и его психотерапевт, потому что оба своими глазами тут же помогают успокоиться. Почувствовав какую-то небывалую ностальгию, Осаму просит бармена подать ему пушистого Нацумэ и устраивает фотосессию с ним, заставляя все это снимать на телефон Анго, а затем, с каким-то чудом с небес экстремально установив его на самодельный штатив из двух стульев и полупустого шоппера, который совершенно телефон не держит, отчего тот падает из раза в раз, заставляет фотографироваться вместе с ним, и у него слишком уж много фотографий и в галерее, и на стене из этого бара с Одой и Анго, но отчего-то хочется ужасно еще одну, словно бы чувствует, что в последний раз тут сидят. — За долгожданную встречу, — Дазай подымает стакан с виски, торжественно объявляя тост. — Мы видимся стабильно раз в неделю-две. — А мне с тобой еще и работать приходится постоянно. — Слушайте, заткнитесь и стукните по моему ебаному стакану своими.

***

Чуя уже второй час пытается угомонить этих двоих, да самому не поддаваться их ребячеству, чтобы дорисовать свою работу, но вообще, на самом-то деле, никакого удивления нет, что Ширасэ сам предложил устроить рисовальный вечер за комедией, а в итоге его скетчбук, раскрытый с намеченными без особого интереса линиями, забит каким-то образом под диван, а сам парень сначала мешает своим друзьям рисовать, затем слишком громко и трагично комментирует каждый шаг в комедии, а потом и вовсе начинает бегать по квартире от обозлившейся на него Юан, которая испортила почти законченную работу из-за него. Пару раз Чуя удачно попадает в Ширасэ подушкой с дивана и его тканевым пеналом, однако самому носиться по всему дому за ним не особенно желает. — Эй, вы двое, — Чуя, наконец дорисовав разворот в том самом скетчбуке для определенных случаев с их посиделками, громко захлопывает его и встает, обращая внимание на Юан, пытающуюся выломать дверь в его ванную комнату, и Ширасэ, который тихонько ее открывает и поглядывает из щелки на Накахару. — Если сейчас же не займетесь рассыпанием закусок по тарелкам и не вернетесь с ними на этот чертов диван к моменту, когда я найду достойный триллер вместо этой странной комедии, я вышвырну вас из окна. — Только выбери что-нибудь страшное, — Юан еще до окончания речи друга успевает забежать на кухню и поставить попкорн в микроволновую печь, отчего приходится перекрикивать его треск, — я хочу, чтобы Ширасэ умер от сердечного приступа. — Эй, за что?! — За то, что испортил мою работу, идиота кусок! Чуя улыбается, поглядывая на них, и ищет на ноутбуке подборку страшных киноновинок. — Сколько раз мне еще извиниться, я случайно! — Чуя, все же выкинь его из окна, пожалуйста. Накахара вновь оглядывается на подругу, пытаясь скрыть радостный огонек в глазах. — О, я с радостью, но сначала мы посмотрим этот двухчасовой фильм. Ширасэ, погасив верхний свет и расставив на журнальном столике три миски с чипсами, возвращается за напитками и устало плюхается на диван слева от Накахары, прося показать ему трейлер, чтобы понимать, о чем речь пойдет вообще в фильме этом, и когда спустя полторы минуты первая порция попкорна падает на пол, потому что Юан пугается из-за крика будущего мужа и роняет раскрытый пакет, Чуя радостно хлопает в ладоши и стукается кулаками с подругой, победно улыбаясь. — Как ты и просила, дорогая. — Ши, даже пятилетние дети не пугаются от криков трейлеров, — Юан смеется и, наклонившись через Чую, взлохмачивает волосы парня на затылке, отчего тот фыркает и кидает в нее подушкой. — Слушайте, идите вы оба, ясно!? — Завалитесь, я включаю.

***

— А помнишь, как ты убегал от того профессора по...боже, что он вел? — Дазай сияет от радости, вспоминая последние полтора часа все забавные истории из университета, и он щелкает пальцами, смотря на Одасаку, потому что разум мутит от алкоголя и никак предмет не может вспомнить. — Основы семантики, если не ошибаюсь, — вдруг говорит за друга Анго, не скрывая улыбки от воспоминаний. — Точно! Дазай подскакивает с места, хлопая в ладоши, взлохмачивает волосы Сакагучи, что возмущается и старается его руку перехватить, да сломать, обегает Одасаку с другой стороны, чтобы Анго его не достал, и продолжает свой рассказ: — Мы тогда решили прогулять эту пару и уйти домой, но ты так медленно шел, что тебя заметил профессор, и на его требование вернуться в аудиторию ты просто убежал! Вот умора была, нас чуть всех не отчислили! — Он меня до выпуска ненавидел из-за тебя. Одасаку звучит хмуро, но Дазай видит смешинки в его глазах, а он так давно их уже не наблюдал, что еще сильнее настроение подымается, и он вновь подскакивает, начиная кружится и бродить туда-сюда по крохотному бару, а потом вновь натыкается на четырехлапого шерстяного друга, подымает на руки и начинает молоть какую-то чепуху, но с такой радостью, что Анго с Одой, переглядываясь, хоть и глазами друг другу говорят, что идиот полный их друг забинтованный, но улыбки сдержать не могут. — Знаешь, Нацумэ, — Дазай, не обращая внимание на собирающихся на выход друзей, останавливается и подымает кота на уровень глаз, позволяя тому боднуть его в щеку, и улыбается. — Тебе бы наверняка понравилась твоя маленькая копия у двуногого Нацумэ, хотя ты намного милее, но я вас обоих люблю! Ты только Хару не говори, я еще его не забрал, но скоро он подрастет и мне обязательно его отдадут! Эх, вот бы вас познакомить! — Я напишу заявление в полицию за живодерство, — Анго кивает бармену, уже давно привыкшему к этой необычной компании, и по уже выработавшейся привычке укладывает руку на спину Одасаку, как-то неловко ее отнимая, вспомнив про хоть и пьяного, но явно такие детали четко подмечающего в любом своем состоянии Дазая. — Нацумэ, не слушай его, тебе же нравится со мной сидеть? Кот недовольно мяукает, веляя хвостом, и Осаму опускает его на пол под пристальным взором уставших друзей, а затем, чудом не забыв свой шоппер, так и оставшийся валяться на их импровизированном штативе, за который им чудом не влетело, проверяет телефон на наличие признаков жизни от Накахары, но ничего не находит, однако отчего-то его совершенно и не обижает это, лишь чувство в груди просыпается, что чуточку скучать по нему начинает. Свежий ночной воздух обдувает лицо и Дазай, убравший телефон в карман и вышедший вслед за друзьями, пожелав четвероногому Нацумэ сладких снов, блаженно закрывает глаза с улыбкой, поднимая голову в небо, а затем, похлопав себя по карманам пальто, выуживает оттуда помятую упаковку сигарет и закуривает, с любопытством поглядывая боковым зрением на эту новообразовавшуюся парочку. Анго стоит намного ближе к Одасаку, чем мог позволить себе раньше, по-особенному смотрит в глаза, неловко уводя взгляд под ноги, когда думает, что слишком долго их зрительный контакт длится, а Ода слишком часто слабо улыбается, «случайно» то и дело касается своим плечом чужого или начинает говорить что-то на ухо, и Дазай клянется, что в каждом действии Сакуноске можно проследить уверенность, доминантность и чувство собственности — но в ключе положительном, скорее любовь показывая, нежели желание контролировать человека, — а в действиях Анго то и дело виднеется смущенность и неловкость, и когда Осаму замечает легкий румянец на его щеках, у него полное ощущение или уверенность даже складывается, что определенно точно сходит с ума, ведь не может сам Анго так выглядеть. Но этот самый вечно гордый, серьезный и деловой Анго и правда смущен, и Осаму намеренно театрально вздыхает и разворачивается к ним спиной, крича на весь тихий переулок: — Да поцелуйтесь вы уже, я не смотрю на вас!

***

Ширасэ пугается много и часто — как думается Юан, вдвое чаще, чем происходят скримеры, которые и правда страшные и неожиданные, но все равно не настолько, чтобы кричать на весь жилой дом, и под конец этих двух часов Накахара молится, чтобы к нему не начала стучать полиция, потому что в таком случае Ширасэ и правда полетит в окно. На середине фильма Юан успевает задремать, но лишь на десять минут, пока ее парень вновь не начинает громко восклицать свои опасения по поводу того, что вот в этот раз точно его сердце не выдержит и он умрет, и девушка кидает в него подушкой, попадая прямо в момент очередного страшного момента, и на секунду Чуе с подругой кажется, что Ширасэ и правда ловит сердечный приступ — настолько сильно он пугается. После фильма Юан с Чуей выходят на балкон покурить, а Ширасэ, все еще словесно негодуя от их подставы в годовщину дружбы и определенно точно совершенно не уважительного и, очевидно, ужасного отношения к нему, ставит чайник и моет тарелки из-под закусок. Накахара с улыбкой встречает обнимающий прохладный ветер и смотрит на ночное небо, вспоминая Дазая, когда натыкается на россыпь звезд, что совершенно никак не получается утаить от подруги, которая тоже счастливо улыбается, наблюдая за ним. — Я так рада за то, каким живым ты стал благодаря нему. Чуя кидает на нее совершенно не раздражительный, какой обычно кидал, когда речь о Дазае заходила, взгляд, а скорее благодарный и вторящий ее словам, — мол, да, я тоже считаю, что этот идиот сделал меня счастливым, пускай я не могу это до конца принять и осознать, — но диалог не продолжает, и они с минуту молчат, слушая, как болтают между собой деревья, когда ветер раскачивает их листья, вызывая шелест, и когда они оба докуривают, Юан спрашивает то, на что и так знает ответ, отчего вопрос звучит с особенной смешинкой и издевкой: — Добавить его в свадебный список гостей? Накахара медлит, с фырканьем качая головой, видя победный взгляд подруги. — Добавляй.