История апрельского самоубийства.

Ацуши не знает, можно ли ему обнять его или лучше пожать руку — что вообще делают при приветствии парня своего брата? Накаджима пытается припомнить, как здоровается Дазай с Акутагавой, а потом вспоминает, что обычно это происходит словесными унижениями и подколами друг друга, и решает, что даже в шутку, но такое говорить Чуе не будет — вряд ли хорошо закончится для него это вот действие. — Прости, что так рано поднял, — Накахара, сам пребывающий в похожих думах, решает просто кивнуть, поджав губы, и сразу продолжает путь, показывая головой направление, куда Ацуши должен идти. — Ты сказал Дазаю, что...? — Ничего, — Накаджима помнит слова парня и улыбается, когда тот удовлетворительно кивает. — А ты? — Что другу нужна помощь. — Что ж, тогда за дело. Ацуши воодушевленно улыбается, потирая ладошки, и в припрыжку доходит оставшиеся несколько метров до приюта тетушки Тачихары. На днях Чуя позвонил женщине, чтобы узнать, когда можно будет котенка забрать, на что она, к облегчению парня, сказала, что как раз сама вот звонить собиралась, а тут он сам напомнил, так что «в любой день до шести часов вечера», поэтому принялось решение, когда на календаре заиграло восемнадцатое июня, без осведомления Дазая кота этого забрать, да подержать день у Ацуши, чтобы в День Рождения вручить Осаму. А уговорить на такую авантюру его младшего брата не составляет ни малейшего труда — Чуя искренне умиляется их дружности и готовности сделать друг для друга что угодно, поэтому теперь, спустя короткий разговор с разъяснением деталей, Ацуши и Чуя идут по знакомому для обоих заднему двору до пристройки с клетками, в одной из которых посапывает подросший Хару, — для Ацуши он примерно таким и остался, ведь совсем недавно его навещать ходили с Дазаем, а вот Чуя, увидевший котенка на первых неделях его жизни, ужасно удивляется виду его, — которого тетушка Тачихары помогает усадить в небольшую переноску, да спрашивает: — А где же Дазай-кун? — У него завтра День Рождения, — хвастается Накаджима, посматривая на Хару сквозь решетку переноски. — Мы решили сделать ему сюрприз. — Ох, это так чудесно! — женщина хлопает в ладоши, с искренней радостью смотря то на одного, то на второго. — Ему очень повезло с друзьями! Ацуши неловко хихикает, решая все же в подробности не вдаваться, и выдыхает с облегчением, когда притихший Чуя мягко прощается с женщиной, желая хорошего дня, и спешит к выходу. По нему прекрасно видно, что тревожится сильно, потому что ужасный страх сковывает с самого начала июня, что облажается и не сможет выбрать достойный подарок, сделает обязательно что-то не так, испортит непременно весь праздник и все такое прочее, из этого вытекающее, и даже получив заверение от Ацуши, что Дазай умрет от счастья от того, что Накахара позаботился о его коте и привез прямо ко Дню Рождения, но все равно остается какая-то эта ноющая часть тревожная внутри, и Чуя спешит поскорее закурить, не сразу обращая внимание на то, что Накаджима с сюсюканья с Хару переходит на Накахару. — Знаешь, я, конечно, не могу сказать, что знаю Осаму всю свою жизнь, потому что познакомились-то мы в мои четыре года, но фактически, узнавать друг друга начали лет через девять только, если не больше даже, — Чуя переводит взгляд на парня. — Но я никогда не видел такой светящийся и влюбленный взгляд, когда в его поле зрения появляешься ты. Накахара усмехается и качает головой, стараясь унять разволновавшееся сердце. — Нет, я серьезно, не думай, что я пытаюсь льстить тебе! — Ацуши вдруг очень уж оживляется, словно бы давно хотел это сказать, но боялся, а теперь, когда это удалось, но ему не верят, желает всеми силами доказать — не зря же ждал возможности рассказать! — У него ведь бывали интрижки, но никогда он так не цеплялся за людей, как за тебя. — Я думаю, это типичный взгляд для человека, который по-настоящему влюбился, — Чуя старается фразой своей слегка обесценить слова Ацуши, чтобы не так уж сильно смущаться, но сам же себя добивает, когда вслух произносит факт любви Дазая к нему. — Единственный похожий взгляд был с Тэцуо, но он был скорее беззаботным и наивным, как любые глаза влюбленного подростка, а вот сейчас они имеют...взрослую оболочку, что ли, не знаю даже, как сказать-то, понимаешь, о чем я? Ацуши хмурится, явно недовольный своим объяснением, что пытается перефразировать, но Чуя мягко его останавливает, улыбаясь и похлопывая по плечу. — Я...не особенно привык общаться на такие темы, когда они именно меня затрагивают, но мне правда важно то, что ты сказал. Спасибо, Ацуши. Накаджима довольно кивает, явно, думается Накахаре, поставив галочку в голове над пунктом: «Доказать свои наблюдения человеку, который боится полноценно признаться в чувствах тому, кто сделал это спустя несколько недель знакомства». И, как бы это не смущало и не раздражало его одновременно, Чуя решается озвучить свои опасения вслух, раз уж Ацуши настолько рад наблюдать за влюбленным братом. — Я боюсь облажаться, потому что... Ну, к своему Дню Рождения я отношусь нейтрально, но его ведь особенное, в плане... Ну, оно же... Чуя фыркает и хмурится, не зная, как подобрать слова, и Ацуши помогает ему с понимающей улыбкой: — Кажется самым важным днем в истории человечества? — Накахара едва уловимо кивает, чувствуя неловкость, желание говорить об этом вечность и еще большую тревогу от подобных откровенных разговоров. — У меня было точно так же с Рюноске, но, если тебе станет от этого легче, учитывая то, что на прошлое День Рождения Осаму пролежал в коме после попытки передозировки, а на позапрошлое чудом не остался парализованным ниже шеи из-за попытки броситься под колеса грузовика, отделавшись огромным количеством переломов, этот пройдет уже процентов на девяносто лучше. Чуя начинает тревожиться еще сильнее, вспоминая, как полтора месяца назад Дазай рассказывал ему про случай передозировки, который удачно так совпадает по временным рамкам с прошлым Днем Рождения, но в какой-то степени Ацуши прав, ведь это все же подкрепляет уверенность, что ничего с парнем не случится в этот раз, потому что Накахара рядом ведь будет, и контролировать ситуацию будет он, и в принципе даже подумать о таком не будет у Осаму возможности, потому что никто ему не позволит. Да, определенно точно все пройдет лучше, чем могло бы без Чуи пройти. Вот только Чуя не подозревает, что Дазай даже на секунду всерьез не задумывался за последние месяцы о том, чтобы прервать свою жизнь, когда в ней появилось чудо с огненными волосами.

***

— Интересно, переживет ли Дазай расставание с Хару, когда мы уедем в поездку на машине. Ацуши, сидя в центре своей гостиной на мягком ковре, с улыбкой разглядывает неуверенного от новой местности Хару, что медленно, обойдя всю комнату, возвращается к Накаджиме и пьет подогретое молоко, а Чуя, доедающий рис с курицей, который ему любезно предложил хозяин квартиры, поворачивает голову к парню, не переставая подглядывать за рыжим комочком. — Что за поездка? — Каждый год мы в июле с родителями едем в неизвестном направлении на машине, — Ацуши улыбается, вспоминая что-то свое. — Останавливаемся в нескольких городах, гуляем, а потом едем назад, пока не надоест или отпуск не закончится. Так сказать, своеобразное сближение и возможность разгрузить голову от стресса. — Звучит очень круто. Накахара говорит это искренне, даже с легкой, едва-едва даже ему самому заметной белой завистью, но вид у него уставший и голос звучит тихо, и Ацуши предлагает лечь отдохнуть, но Чуя, поблагодарив за еду и почесав за ушком Хару, говорит, что дела у него еще есть и лучше бы не просыпать весь день, и уходит. И пока оставшуюся часть дня Чуя активно игнорирует Дазая, доделывая последние штрихи перед праздником, сам Дазай все восемнадцатое число проводит у себя дома перед ноутбуком, отходя от него только в туалет или за новой порцией кофе, потому что до сдачи романа остается неделя, нужно дописать последние две главы, проверить, а потом вновь потащиться в Токио в самый любимый кабинет мира самого любимого в мире Анго к самому любимому в мире заказчику, да надеяться, что его все устроит и книга пойдет в печать. К пяти вечера Дазай тяжело выдыхает и идет на балкон покурить, и замечается, что недавно едва капающий дождик перетекает уже в сильный ливень, небо затягивается тучами, а холодный воздух приводит в чувства, и Осаму блаженно закрывает глаза, желая остаться на своем крохотном балконе под звук стучащих капель до конца своей жизни. Докурив ментоловую сигарету, от которых уже тошнить начинает, но вкус из вредности менять не будет, Дазай высовывает из окна сначала руки, которые становятся полностью мокрыми и ледяными до костей через считанные десять секунд, а затем и голову, пытаясь не то остудить ее от долгой работы, не то вымыть все мысли подчистую, сам не знает. День Рождения угнетает из года в год все сильнее, но отчего-то в этот раз Осаму не может никак его дождаться, потому что это будет первое начало нового проживаемого года, который не хочется обрывать смертью. Но настроения все равно особо нет, потому как роман этот высасывает все жизненные силы из Дазая, и это все лишь сильнее подкрепляет его желание сделать то, что было запланировано еще перед отпуском, и это дает какой то толчок, помогающий к двенадцати часам ночи дописать концовку книги и сохранить черновик под разрывающийся от мелодии звонка телефон, который Дазай устало берет, слабо улыбаясь и прикрывая глаза. — С двадцать пятым Днем Рождения! — Ацуши на том проводе звучит ужасно радостным, словно праздник у него, но это лишь поднимает настроение. — Звучит грустно, но спасибо тебе от всей старческой моей души, — Осаму улыбается, откидываясь на спинку стула, и трет уставшие глаза свободной рукой. — Вы опять завтра припретесь с утра пораньше ко мне? Дазай с тяжестью приоткрывает глаза, когда на том конце слышит сначала долгую тишину, а затем выдох такой, какой всегда бывает у Ацуши, когда он вину чувствует отчего-то. — Насчет этого... Прости, Рю сегодня отравился и завтра мне придется везти его в больницу, поэтому я не уверен, во сколько смогу подъехать к тебе... — О, не переживай, здоровье важнее, уж ты-то знаешь! — Намекаешь на то, что— — Рюноске злой как собака, именно так. — Попрошу его откусить тебе ногу, ясно тебе? Дазай улыбается и, поблагодарив за поздравление, желает спокойной ночи, устремляя взгляд в потолок. Он не совсем понимает, разочарован он, в грусть вгоняется или безразлично совершенно, но, проверив телефон и не заметив там ни одной весточки от Накахары, зато найдя предупреждение Гин, что завтра не придет, но обязательно пересекутся на выходных, решает, что к черту все это, устал он и пора спать, а завтра уже придумает, чем себя занять.

***

— Эй. Дазай слышит чужой шепот и чувствует, как кровать прогибается в районе его ног, словно кто-то на нее садится, и такое часто случается во время приступов сонного паралича, отчего сонным мозгом скидывает это на него, но после тихих слов: «Дазай, открой-ка глаза», резко просыпается, переставая дышать на несколько секунд, когда видит, что на его кровати и правда сидят, и этот кто-то — рыжий парень, прячущий что-то под краем кардигана, а потом, наградив именинника улыбкой, показывает еще кого-то рыжего, только совсем-совсем маленького и что-то мяукающего. Сон прогоняется так быстро, как только возможно, и Осаму потирает затуманенные глаза, словно стараясь удостовериться в реальности всего этого, и не успевает ни слова сказать, когда Чуя выпускает из своих рук котенка, что тут же неуклюже начинает ходить по Дазаю, переходя на вторую половину кровати, и отчего-то так сердце биться начинает, когда на теле ощущаются чужие маленькие следы, что именинник вновь ставит на свой живот Хару, переводя взгляд на по-прежнему улыбающегося Накахару. — С Днем Рождения, Осаму. Чуя наклоняется и невесомо целует его в губы, и Дазай после всего этого просто тает, боясь даже дышать, чтобы это все не растворилось из-за его малейшего действия. Он все раскрывает и закрывает растянутый в улыбке рот, не зная, что сказать, не зная, на кого смотреть — на невероятно красивого и такого ласкового сейчас Накахару, или на маленькое чудо рыжее, пытающееся уткнуться в его шею. — Как ты...? — Ацуши любезно открыл мне дверь запасными ключами два часа назад, а потом мы отправили Хару гулять по твоему дому, чтобы он не испугался, а спокойно принял своего будущего хозяина, когда я бесцеремонно кину его прямо в твое логово. — Два часа назад?! Сколько сейчас? Ответ приходит от открывающего дверь Ацуши. — Час дня, соня. — Мы попали в час пик, когда ехали в зоомагазин за вещами, а потом еще дождь нас замедлил, так что мы были уверены, что ты уже не спишь, но, как мы видим, удача на нашей стороне оказалась. Чуя хлопает несколько раз ладонью по дазаевской ноге, спрятанной под одеялом, и встает, рукой подзывая кого-то из гостиной, а когда входят Рюноске, Гин, Одасаку и Анго, который определенно точно должен сегодня работать, а выходные он никогда не берет, если в этот день стоит его законная смена, Дазай с широко раскрытым от удивления уже ртом смотрит на довольного получившемся эффектом Накахару, что победно улыбается и скрещивает руки на груди. — Парень игнорщик, брат врун, самая прекрасная в мире девушка тоже врунья, один Анго ради меня выходной взял, что за дела такие?! — Я тебе не парень. — Мы вынужденно соврали, ясно? — Да кто ты такой, чтобы ради тебя выходной брать? Дазай не может ограничиться разрастающейся яркой улыбкой и начинает смеяться, смотря на то, как дружно все заговорили в унисон, и каждый подхватывает его веселье, принимаясь его поздравлять и обнимать, и лишь после этого ритуала Чуя, смотря на то, как Ацуши для подстраховки держит руки ладонями вверх у края кровати, когда Хару к нему подходит, хлопает в ладоши, заглушая гул голосов, и командует: — Так, Гин и Ода, доделайте все дела в гостиной, Рю, займись подключением музыки, с Ацуши насыпать еду Хару и проверить мясо в духовке, Анго, проследи, чтобы он прошел с закрытыми глазами до ванной, а ты, — Чуя тыкает пальцем во внимательно слушающего его Дазая, — переодевайся и выходи. — Чуя, тебе бы в армии служить командиром. — Насколько тебе не понятно слово «переодевайся»? Дазай послушно встает с кровати, еще раз взглянув на Хару с улыбкой, а вместе с ним расходятся по своим делам и все остальные, кроме, разве что, Анго, по-деловому поправившего очки и прислонившегося к закрытой двери, словно личный охранник. — Я ведь правильно понимаю, что вас всех собрал— — Правильно. Одевайся. Осаму глупо улыбается и, покачав головой, переодевает пижаму в домашние футболку и шорты, а затем, выслушав грозные наставления Анго о том, что с ним будет в мельчайших подробностях, если попытается схалтурить, послушно позволяет закрыть себе глаза ладонью друга, и медленно выходит из комнаты, по памяти медленными шагами доходя до ванной комнаты с дышащим в затылок Сакагучи в придачу. Во время умывания и попытки причесать свои взлохмаченные волосы рукой Дазай единственное нововведение замечает: кошачий лоток персикового цвета с бентонитовой глиной в качестве наполнителя, потому что все остальное ему открывается, когда разрешают вернуться в гостиную с открытыми уже глазами. — Ребята, вы... Дазай останавливается, смотря на свою светлую гостиную, украшенную гирляндами, самодельным, очевидно чьими руками сделанным, плакатом: «С Днем Старения, идиот!», шариками с гелием, отчего половина висят под потолком, а другая половина висит по всей комнате в местах, где ленту шара можно где-то завязать. Замечаются и два проектора — один с эффектом космоса, а второй с золотистыми ненастоящими звездами; рядом со стеллажами книг и прочих вещей стоят подарки, а в центре комнаты располагаются все его близкие, которые никогда разом вот так не собирались вместе, даже зная друг о друге из рассказов Осаму, и смеется, прикрывая рот рукой, и все качает головой так, словно не верит во все происходящее, пока все хором не кричат: «С Днем Рождения!». — Вам не стоило так замора— — Иди молча принимать подарки, тебе слова никто не давал, — Чуя говорит грозно и вид у него высокомерный, но смешинки в глазах и попытка сдержать улыбку легко его выдают, и Дазай начинает смеяться, медленно подходя к ним, усаживаясь на пол и облокачиваясь спиной на диван. Дазай, несмотря на блеклые изображения из-за светлого, хоть и пасмурного дня за окном, все поглядывает на два проектора, а когда Ацуши начинает говорить, показывая рукой на них и усаживаясь рядом, Осаму светится так сильно, словно и сам проектор. — Свой подарок я решил распаковать сразу, так что они твои. — Как ты вообще вспомнил про это?! Боже, Ацу... — Осаму обнимает брата и пододвигает к себе один из проекторов, поднося над ним руку и смотря на яркие желтые звезды на своей ладони. — Учитывая то, что ты буквально живешь с детства под звездами и тарахтел мне про небо вместо деланья уроков все школьные годы, было бы странно, если бы я забыл об этом. Чуя с каким-то совершенно не свойственным ему трепетом смотрит на этих двоих, на секунду задумываясь о том, что бы было, будь его брат жив — такая же особая связь между ними родилась с возрастом или так лишь эти двое могут жить, словно бы у них свой мирок, стоит им рядом оказаться? И пока эти двое о чем-то шепчутся с искрами в глазах, Рюноске, отойдя за своим подарком, кидает его в сидящего на полу именинника, заставляя поднять взгляд. — Подарок для Хару, потому что ты не заслужил. — Постараюсь сильно не завидовать ему! Дазай пинает его пяткой в бок, потому что слишком далеко подлец этот усаживается, на что получает фырканье и с довольной улыбкой достает из упаковки небольшой тоннель, тут же устанавливая его и слегка подталкивая Хару в его сторону. Сначала скептицизм в этом вот кошачьем взгляде прослеживается, но интерес со временем все равно овладевает и все отвлекаются на добрых десять минут, смеясь с неуклюжести котенка, кажущегося чересчур маленьким в этом тоннеле, состоящим из нескольких ответвлений и разных небольших игрушек, подвешенных за ниточки. А когда Хару умудряется уснуть от таких необычных событий, побывав сначала в новом доме, не успев освоится и в прошлом, затем в толпе из людей и голосов, а потом в цветном огромном тоннеле, внимание Дазая привлекает сидящие напротив него Анго, поправляющий очки и, как он уверен, незаметно бросая мимолетные взгляды на Сакуноске, и Одасаку, держащий перед собой большую картонную коробку. — Однажды на третьем курсе, — начинает Ода, — ты начал спорить с нами, когда мы обсуждали Фицджеральда, и сказал, что ты никогда бы не согласился его прочитать. Поэтому... — Господи, вы издеваетесь! Дазай, раскрыв переданную ему коробку, вытаскивает все романы Френсиса, смеясь от абсурдности ситуации, ведь точно помнит, как Анго тогда сказал ему: «Однажды ты пожалеешь за такое оскорбление моего любимого автора», и ведь и правда пожалел! Однако иллюстрации на обложках книг очень даже приглядываются ему, поэтому решает дать шанс и обещает, что обязательно в ближайшие дни прочитает одну из них, и он ужасно надеется, что ему не понравится, потому что иначе эти двое продолжат припоминать это ему и издеваться до конца его дней. В какой-то момент притихшая Гин, после мягкого кивка улыбающегося Ацуши, вытаскивает из сумки что-то вязанное, длинное и приятного осеннего цвета, и Дазай с восторгом кричит что-то нечленоразборное, когда осознает, что это шарф. — Около полутора лет назад, когда я при нем вязала себе шарф на зиму, я сказала в шутку, что свяжу ему тоже такой, когда у него появится настоящий парень, а не разовая интрижка. Дазай ускакивает в коридор к зеркалу, и Гин терпеливо объясняет всем присутствующим его реакцию эту, стараясь не замечать, как Чуя на этих словах давится энергетиком, который бесцеремонно забрал из дазаевского холодильника, и заливается румянцем, покрывающим все его веснушки. — Теперь понятно, почему ты так за мной увязался, — Чуя, стоит вернуться назад довольному Дазаю, шея которого обвернута теперь шарфом, принимает обычный свой вид и с хитрым прищуром издеваться начинает, на что получает недовольные вопли и заверения, что это все ложь, провокация и вообще как он в его любви сомневаться может, и Накахара решает, что совершенно точно не обязательно этого идиота забинтованного слушать, и обращается уже к Гин: — Свяжешь мне такой же, когда я задушу его подушкой во сне? — Завтра же куплю пряжу, тебе какого цвета? Есть предпочтения? — Винного, крупной вязки и подлиннее. Гин щелкает пальцами, говоря жестом этим, что словно бы сама об этом думала, желая предложить, и вот Чуя сам сказал, и они оба идеально спелись в этом деле, и записывает это все в заметках на телефоне, и Дазай задыхается в возмущении под дружный хохот и насмешливо-победный взгляд Накахары, а потом тот вдруг встает и, взяв в свободную от энергетика руку небольшой подарочный пакет, а ногой подтолкнув пару раз коробку в сторону Осаму, усаживается назад, следя за его реакцией на кофемашину, которая по картинке на упаковке выглядит слишком устрашающе сложно. — Чуя, сколько своих почек ты продал, чтобы купить ее?! — Успокойся, это самая обычная кофемашина. — Я взорву дом, ты же понимаешь это? Дазай с боязливо-восхищенным взглядом рассматривает свое новое чудо техники, которое обязательно сломается от одного его не такого взгляда, он абсолютно точно уверен в этом, что бы там Чуя ему не доказывал, но когда сам Чуя машет ему перед носом подарочным пакетом, про который успел уже забыть, и начинает говорить, вставая со своего места, Осаму уверен, что его кто-то из присутствующих окатил ледяной водой: — Именно поэтому я, как и обещал, подарил тебе самые лучшие кофейные зерна, чтобы прямо сейчас научить ею пользоваться, поэтому ты идешь со мной на кухню, а все, кто желает посмотреть на его мучения и выпить чашечку прекрасного кофе, поднимайте руку. Руку поднимают все. Дазай закрывает лицо ладонями, издавая болезненный стон.

***

Когда именинник достает на ходу до кухни из подарочного пакета наборы кофейных зерен, на самом дне замечает сложенный в несколько раз листок, и только думает о том, чтобы достать его, как тут же рядом появляется Накахара, мягко опускающий на его спину ладонь, и тихо говорит: — Прочитаешь, когда все уйдут, ладно? Дазай кивает, забываясь от нежной, легкой, едва уловимой улыбки, видя боковым зрением, как его небольшая кухня заполняется заинтересованными над его (по)пытками понять этот чудо-подарок от Чуи, ожидая свои заслуженные порции кофе. А Дазай ведь и правда в пыточной себя ощущает, когда Чуя принимается медленно, словно так ему понятнее резко станет, читать инструкцию, по которой Осаму тщетно пытается приготовить что-то, но слышит только странные шумы в кофемашине и видит пустоту в кружке, после чего обводит испепеляющим взглядом своим всех смеющихся — кроме Гин, сочувственно поглядывавшей на него, — но стоит Чуе встать рядом, тихим и неимоверно профессиональным голосом медленно говоря, что и как нужно делать, Осаму умирает от мурашек и малейших прикосновений чужого плеча или рук, и на удивление очень уж быстро все понимает, а к последней кружке для самого Накахары и вовсе с гордостью в движениях и взгляде делает все заученные манипуляции над этим монстром кухонным. Все хором говорят, что вышло прекрасно, но оно и понятно, потому что все сделала машина, а Осаму лишь направить ее кнопками должен был, но это все не важно ему совершенно, потому что с замиранием сердца смотрит на Чую, что сначала нюхает кофе, затем отпивает и с нечитаемым серьезным взглядом поднимает голову на побледневшего Дазая, лишь спустя долгие двадцать минут всего этого процесса позволяя ему выдохнуть своими словами: — Наконец-то я смогу пить хороший кофе в твоем доме. Чувствуя себя самым умелым, умным, сильным и божественным существом, Дазай, вдоволь налюбовавшись всеми подарками, каждому по неимоверному количеству раз говорит слова благодарности и любви, потому что и правда впервые за несколько лет проводит свое День Рождения не в больнице без сознания, а дома, в кругу всех близких, что так легко и быстро нашли общий язык друг с другом: Чуя наконец-то вживую знакомится с Одасаку, чаще всего общаясь именно с ним от его спокойности и приятной домашней ауры, которую каждый человек, его хоть раз увидевший, всегда чувствует; Гин, на единственной их прогулке совместной, которая по ощущениям была в прошлой жизни, лишь однажды взаимодействующая напрямую с Накахарой, когда на ухо прошептала ему что-то такое, Дазаю неизвестное, после его столкновения с машиной, сегодня хорошо коммуницирует с ним, часто уходя вместе с Чуей к Одасаку, образуя свою комфортную тройку. В ее глазах вообще Чуя предстает совершенно другим человеком — не таким закрытым и сконфуженным, как в первую встречу, спокойно взаимодействующим с Дазаем без тревоги и неловкости, смотрит ему в глаза, часто ищет его взглядом, когда тот уходит из его поля зрения, остается с ним наедине и всеми своими жестами, как-либо обращенными к имениннику, передавая нежность и любовь. Ацуши из-за вечной опеки над братом, из-за которой всегда знал всевозможных людей, которые как-либо могут относиться к Дазаю, общается абсолютно со всеми без каких-то новых открытий или стеснения, а вот Рюноске, до этого лишь однажды пересекающийся с Одасаку в больнице, а с Анго вообще ни разу не коммуницирующий, часто поглядывает на университетских друзей Осаму, толком не общаясь, но и не избегая, и Дазай, поглядывая на всех время от времени, с теплом на душе замечает, что нет никого, кто чувствовал бы себя не в своей тарелке, потеряно или некомфортно. Они не устраивают пир, не гуляют, не идут в места для развлечений, куда обычно ходить принято на Дни Рождения — они едят запеченные овощи с мясом и сладкие булки с кофе, которые на скорую руку делает Ацуши вместе с Анго и Одасаку, устраивают перекуры на балконе, за что их отчитывает Гин с Накаджимой, пытаются не убить друг друга во время настольных игр, гоняют по всей комнате Хару, разбесившегося из-за большого количества новых игрушек, пытаются посмотреть фильм, высмеивая и обсуждая каждый сделанный шаг и слово сказанное главными героями, и все болтают-болтают-болтают, и Дазай, когда на улице окончательно темнеет и гирлянды с проекторами теперь очень заметны в темноте комнаты, включает напольный светильник и зазывает всех фотографироваться, а затем и вовсе ложится на пол на мягкий ковер, лениво играя рукой с Хару, который никак не может успокоиться, смотрит в потолок и чувствует, насколько сильно поменялась его жизнь и насколько сильно эту жизнь он начал любить. Гин уезжает вместе с Ацуши и Рюноске к ним домой, хоть Дазай и плачется ей о том, что ужасно давно ее не видел и почему она не хочет остаться у него, на что ему отвечает, что не желает смотреть на стеснительных влюбленных, отчего Акутагава старший прыскает, давая ей пять, а Осаму с Чуей сразу же замолкают, оба не привыкшие слышать в свою стороны такие вот комментарии. Анго с Одасаку задерживаются до одиннадцати часов вечера, вдруг разговорившись, но когда Сакуноске, привезший их на машине, начинает клевать носом и говорить, что не хочет стать жертвой автомобильной аварии из-за того, что уснет за рулем, Дазай их выпроваживает, заставляя поклясться, что обязательно напишут, как будут дома, чтобы с чистой душой знать, что его друзья не умерли в его День Рождения, потому что будет им ужасно завидовать. Дазай вдруг чувствует себя самым уставшим человеком на свете и уходит в душ, благодаря Накахару за то, с какой бодростью и взглядом, не желающим слушать возражения, прибирает его квартиру, чувствуя неловкость за такой вот жест, хоть и уборка заключалась только в мытье посуды и сбора игрушек Хару в одну кучу. Выходит из ванной он уже более взбодрившемся человеком, чувствуя легкость от отсутствующих бинтах на руках и шее, и, переставив проекторы в спальню, включает прикроватный светильник и разворачивает листок из подарка Накахары, пользуясь случаем, пока он сам уходит в душ.

«Я переписываю это в пятый раз, так что цени меня за такой подвиг, если все же читаешь это.»

Дазай усмехается, качая головой. «Изначально я уверен был, когда встретил тебя в кофейне через пару часов после знакомства, что ты отстанешь от меня через пару дней, но ты явно не любишь идти по обычному пути, раз решил остаться рядом и полностью перевернуть мою жизнь. И так вышло, что я благодарен тебе за это, хотя прежний Чуя убил бы меня за такое. Я по-прежнему испытываю тревогу в самых глупых вещах, когда дело касается тебя, я по-прежнему боюсь делать шаги, я по-прежнему боюсь облажаться, но я совершенно не боюсь того, что ты можешь сделать мне больно или того, что ты можешь воспользоваться мной. И это не доверие, потому что к черту это доверие с тревожным диагнозом, это все твои действия. Твоя терпеливость, твое уважение, твои поступки, твоя поддержка, твоя любовь. Твои чудесные глаза, способные успокоить меня одним лишь взглядом, твои прикосновения, твоя улыбка, твой голос, твои смешные вечно взлохмаченные волосы и твой чудесный смех. И сегодня, в твой День Рождения, я действительно праздную твое рождение, потому что я даже представить не могу, как бы сложилась моя жизнь, не родившись ты на этот свет двадцать пять лет назад. С Днем Рождения, Осаму.

С любовью, самый лучший парень на свете (я)».

Дазай пораженно выдыхает, перечитывая это откровение снова и снова, и он по-идиотски улыбается, смотря на то, как Накахара из раза в раз выбирает слова, слишком близкие по значению к «Я люблю тебя», но никогда не говорит это напрямую, что лишь сильнее его любовь и показывает, потому что знает Дазай, что все это из-за тревоги, а не неуверенности в чувствах к нему. И когда уставший Накахара заходит к нему в комнату, сладко зевая в одолженных у Осаму спальных вещах, именинник вскакивает и загребает его в объятия, вдыхает запах своего геля для душа с чужой кожи и мягко целует в губы, обвивая одной рукой талию парня, а второй зарываясь в волосы. — Я так сильно люблю тебя, Чуя, — Осаму, в последний раз коснувшись припухших губ, утыкается Накахаре в шею, шепча в нее и обжигая горячим дыханием кожу. — Знаю, — Чуя улыбается и шепчет в ответ, прикрыв глаза и запустив пальцы в темные локоны. — Я знаю.