История апрельского самоубийства.

Утром, когда Дазай кофе заварить себе сонный пытается, до него доносится звук удивленного смеха из своей комнаты. — Почему у тебя на стене мои фотографии?! Дазай вбегает в комнату свою настолько быстро, что бьется головой об косяк и шипит, смотря на хохочущего уже над ним парня, решившего вдруг во время поиска своей скинутой одежды посмотреть на стену напротив кровати, увешанную воспоминаниями, да находит свои старые фотографии, и Чуе думается, пока Осаму приходит в себя и пытается придумать оправдание, что, увидев бы такую вот картину в первую неделю их знакомства, когда с уверенностью считал Дазая наркоманом, маньяком и сталкером, точно бы уволился с работы и переехал бы в город другой или страну даже, перед этим написав заявление в полицию на этого чудика, и так странно, что сейчас это лишь удивление вызывает, но удивление хорошее, почти что умилительное. — Что мне было поделать, если я влюбился в тебя на первой же— — Так, нет, лучше молчи, — Чуя поднимает ладонь и обходит Дазая, скорее направляясь к выходу, чтобы его смущение не запятнало бледные щеки. Первые десять минут с этого вот открытия Накахара Осаму избегает, но, появившись опять в его комнате, начинает весело хохотать, стоит им встретиться глазами, и это веселье подхватывает и Дазай, в итоге уводя всю ситуацию в объяснение каждой прикрепленной к стене фотографии, и Чуя, завязав волосы в хвост, подходит к стене практически вплотную, то и дело прося рассказывать парня помедленнее, потому что желание возникает не просто каждый снимок рассмотреть, а словно бы глазами сфотографировать, каждую деталь запомнить. — А вот это Ацуши и Рю на горнолыжном курорте в позапрошлом году! А чуть ниже, вон там, где я в родительском саду, Ацуши со сломанной рукой после больницы улыбается, — Чуя слышит, с каким трепетом отзывается братское сердце, когда речь о Ацуши заходит. — Это ты ему расписал гипс? — Накахара фыркает, видя довольный кивок. — Как он умудрился руку сломать? — Мы с Акутагавами поехали на роликах кататься, в итоге он, начав смеяться с шутки Гин, не заметил кочку и упал, кстати, с начала этой прогулки у меня тоже фотка есть, вон, вот эта! Дазай указывает на первую правую фотографию снизу от той, где Накаджима в гипсе довольный, и Чуя, наглядевшись на довольные лица — явно кого-то попросили сфотографировать их, потому что Дазай тоже в кадре есть, — замечает что-то желтое в центре стены, и, не дав успеть среагировать Осаму, быстро понимает, что это скомканный лист для заметок, на котором ровным почерком написано: «Закинься аспирином и пригласи кого-нибудь погулять, чтобы забыться и отдохнуть от мыслей-о-прекрасном-Накахаре-Чуе. Верю в тебя. О.С.». — Вау. Дазай умирает от этого «Вау». Он чувствует, как все мышцы сковываются, а легкие отказываются работать, и он задыхается, потому что умудряется кинуть вскользь, что это было в день, когда встретились они случайно около английского сада, и это делает только хуже, но Осаму понимает это лишь после того, как договаривает — вот ведь идиот! — Ладно, хорошо, — Чуя улыбается, но Дазай только сильнее умереть хочет от этой улыбки, — теперь я в полной мере понимаю, почему ты так обхаживал меня. — То есть тебя удивило не то, что я слишком быстро в тебя влюбился, а то, что я правда по-настоящему в тебя влюбился? Чуя нервно закусывает губу, чувствуя сковывающие грудь тревогу и вину, и Дазай, очевидно, замечает это вот все, и до него, определенно точно и совершенно без сомнений, доходит суть мыслей парня, и теперь умереть хочется уже Накахаре. — Чуя, когда на самом деле ты действительно мне поверил, что я люблю тебя? Дазай говорит это совершенно без злобы и обиды, а очень даже интересующимся, хоть и удивленным, голосом, однако совершенно его это вот открытие не поразило до глубины души, потому что вполне себе нормальное это мероприятие у тревожных людей — не верить до конца, даже когда спустя пять лет отношений тебе надевают на палец золотое кольцо у алтаря. — Не знаю, я... В свое День Рождения? Или чуть раньше? — Дазай слышит нотки тревоги и оправданий в голосе парня, отчего самому становится стыдно, что заставил словами своими его так чувствовать себя. — Вроде и давно знаю, но... — Всегда сомневаешься, чтобы не ужалили? Чуя заглядывает в добрые, совершенно его не обвиняющие, карие глаза. — Да. Чтобы не ужалили. Осаму улыбается и, подойдя ближе, обвивает руки на талии Накахары, чуть придвигая к себе, но не запуская в объятия. Смотрит с мягкой, понимающей и принимающей улыбкой, видит, как тревога от этого в небесных глазах тушится, а на потрескавшихся губах появляется слабая улыбка. — Знаешь, ты самый невероятный человек, который когда-либо был в моей жизни. — Я могу засчитать это за признание в любви? — Многого хочешь, Дазай.

***

Оставшуюся половину июня и начало июля парни проводят в основном дома у Дазая, потому что Осаму с Чуей расставаться не желает ни на секунду, под звуки никак не утихающего дождя играя с Хару — игрушек ему подарили больше и лучше по ощущениям, чем самому имениннику, однако это Осаму только радует. В какой-то момент Накахаре даже думается, что Дазаю никак нельзя доверять воспитание ребенка, потому что тот станет самым опекающим и оберегающим отцом за всю историю человечества: настолько он не отлипает от котенка своего, боясь за каждое его движение, умиляясь с каждого его движения, фотографируя каждое его движение и с трепетом рассказывая всем подряд о каждом его движении, и это помогает Чуе понять, насколько он сам будет адекватным отцом, несмотря на свое тревожное расстройство. Дазай по-прежнему не отлипает от Накахары, даря ему все тот же чрезмерный объем любви, по-прежнему загребает в объятия во время сна и вовлекает во всякие авантюры, вроде пойти прогуляться в два часа ночи, съездить в гости к тетушке Кото в Токио, заставить всех друзей со стороны Осаму и со стороны Накахары собраться, да пойти гулять, и совершенно не важно, ливень на улице или ужасная духота, или сбегать в круглосуточный магазин в четыре утра ради определенного вида вкусности какой-то, потому что только вот в этом самом магазине она имеется, и только вот в это самое время она Дазаю нужна внезапно. В какой-то момент Накахара начинает всерьез задумываться о том, что их отношения, совместное проживание, которое никак не оговаривалось, и кот, который, опять-таки, не обговаривался, становятся общими и очень похожи на любовь молодой семьи или пожилой пары, когда никто из них не хочет выходить на улицу и весь день проводит в кровати или на диване за сериалами, перемывая косточки каждому человеку из их жизни, а их диалоги в соц.сетях полностью состоят из фотографий друг друга с Хару — особенно много там спящего Накахары, к груди или к шее которого прижимается котенок, хотя Чуя всегда уверял Дазая, что с животными спать не любит, а котов вообще не переносит. И Чуя почти привык наблюдать Дазая у себя в квартире, но вот в чужой получается привыкнуть к этому лишь со временем, ближе к июлю, потому что у себя-то тоже часто бывает, но чаще всего именно у Осаму находится, а это наталкивает сразу на три тревожных ответвления в мыслях: первое — он в этом доме не парень его, а гость, который в любой момент может сделать что-то не так, потому что это не его жилье привычное; второе — и так об этом думалось всегда, но вот именно пожив вместе в квартире Дазая, рождается изо дня в день ощущение, что их отношения и правда в серьезные перетекают, а это больше обязательств, это любовь, это серьезные разговоры, это будущее, и все эти пункты такие, которые нельзя в доскональности продумать наперед, что полностью погружает Накахару в тревогу; и третье — постоянное нахождение вместе, к чему Чуя никак привыкнуть не может, потому что мозг активно заставляет просчитывать каждое слово, каждое действие и бездействие наперед, и Чуя, очевидно, чувствует себя комфортно и безопасно рядом с Дазаем, но это никак гарантий не дает, что в следующую секунду не начнет тараторить нервно бессмысленные оправдания, потому что вдруг подумается, что сделал или сказал что-то не то. Вот и сейчас, заметив знакомую физиономию на пороге, с тяжестью выдыхает — просил же несколько дней ему дать отдохнуть! — Не смей, — злой голос заставляет поднять глаза и заметить Чую, натирающего стакан и смотрящего на вошедшего исподлобья, словно еще шаг Дазай сделает и в него этот самый стакан и кинут, да так сильно, чтобы и мокрого места от Осаму не осталось. — Эй, я еще даже ничего не сказал! — Дазай задыхается возмущением, подмечая несколько любопытных глаз с некоторых столиков. — Вот и не надо. Выметайся. — Я из принципа теперь не уйду до закрытия, хотя, вообще-то, пришел на десять минут из-за встречи с Гин. — Блять, — Накахара, осознав свою ошибку, протяжно стонет и громко выдыхает. — И что ты собираешься делать тут весь день? — А ты что, не хочешь поболтать со своим парнем, с которым не виделся два дня? Чуя нечитаемым взглядом смотрит на усевшегося за барную стойку Дазая. — Не хочу. — Чуя! Накахара закатывает глаза и, даже не спросив Дазая, уходит делать ему латте и взглядом мажет по стойке с выпечкой, проверяя, остались ли еще круассаны. Сезон дождей к середине июля уже закончился, отчего не только многие жители чаще появляются в кофейне, но и приезжие туристы, хотя Накахара совершенно не понимает, кому понравится ехать в самое жаркое время в Японию, а еще его ужасно раздражает и выматывает текучка народа в кофейне в это время, и он старается всеми возможными способами и дальше показывать свое недовольство, но сам же себе не верит, как не верит в это и Дазай, прекрасно заметивший, насколько полегчало Чуе после его прихода. — И что случилось такого, что вы с Гин решили встретиться совершенно и определенно точно случайно именно в этой вот кофейне и именно в мою рабочую смену? Осаму полностью пропускает мимо ушей льющийся недовольными нотками голос напротив себя, погрузившись в печатанье очередного заказа на ноутбуке, и Чуя, поставив перед ним латте и тарелку с двумя круассанами, уже уверен, что тот не ответит; забирает сложенную на кошельке банковскую карту Дазая, расплачивается и возвращает в кошелек, а затем, когда подходит семья, готовит большой заказ, вновь погрузившись в работу и даже забыв, что его вопрос шутливый так и остался без внимания. И когда Дазай, не отрывая взгляда от экрана, подает вдруг голос, стоит Чуе устало прислониться к тумбе позади него, Накахара первые две секунды пытается вообще понять, про что он говорит и к чему вообще. — У нее начались экзамены, и она хочет получить несколько советов, хотя я не уверен, помогут ли мои советы для журналистики. — Тебе разве не нужно готовиться к поездке? — О, я не поеду. Чуя перестает передвигать сиропы, поворачиваясь со сконфуженным взглядом на отпивающего латте Дазая. — Но ты же и так редко со всей семьей время прово— — Знаешь историю создания этой вот традиции — ездить на машине в отпуск? Осаму впервые поднимает на него взгляд и Чуя чувствует, как сердце холодком сковывается от едва заметной резкости в голосе Дазая, хоть и понимает умом, что не на него она направлена, но это все равно выбивает из колеи на значительные десять секунд, которые длятся по ощущениям парня минут сорок. — После смерти близкой подруги, чьего сына теперь воспитывала сама, моей маме было морально и физически намного труднее, чем мне, и отец решил спустя год и месяц после авиакатастрофы свозить на неограниченное временными рамками путешествие на его машине. Мол, и ему развеяться, и маме отдохнуть, и мне, и Ацуши побывает в совместном отпуске с новой семьей, хотя за год и так достаточно хорошо смог вписаться, не чувствуя дискомфорта. Секундная резкость в голосе Дазая сменяется хорошо скрываемой тоской и какой-то бездонной, по ощущениям Накахары, печалью. — Вот только за пару дней до этого путешествия я едва не распрощался с жизнью, и так вышло, что из-за совокупности этой вот попытки неудавшейся и месяца с годовщины смерти Тэцуо эти ежегодные поездки делали только хуже, потому что изначально напрямую относились к этой трагедии, — Осаму замолкает и чуть хмурится спустя время, раздумывая над чем-то, а затем, решив озвучить свои мысли вслух, слегка улыбается, и эта улыбка еще печальнее, чем тон парня, отчего Чуе становится только хуже. — Интересно, почему моей маме всегда помогают эти поездки, а мне, стоит отцу набрать скорость, хочется тут же выпрыгнуть из машины, да так удачно, чтобы умереть? Ай, ерунду говорю, не слушай меня. — Почему ты не скажешь семье правду? Зачем катаешься с ними каждый год? — А я и не катаюсь каждый год после девятнадцатилетия. Тон Дазая такой, что сразу понимается Накахарой, по какой именно причине Осаму не катается с ними, и от этого мурашки бегут по всему телу, да тревогой легкие сковывает, и Чуя уже хочет что-то сказать Дазаю такое, что и его поддержит, и слова подтвердит — потому что надеется в глубине души, что неправильно понял, — и самого Накахару успокоят, но не успевает даже сформулировать предложения в голове, потому что сначала внезапно приходит наплыв посетителей, затем кто-то разбивает в зале тарелку вместе с недоеденным чизкейком, а потом уже и на пороге Гин появляется, перед которой Дазай тут же меняется в лице, улыбаясь так ярко и болтая неугомонно так бодро, что становится дурно от осознания, как часто ему могло быть плохо, а затем, увидев Накахару в поле зрения, тут же запихивал свое плохое состояние куда подальше. Следующие два часа, которые проходят под аккомпанирование очень уж делового и знающего то, о чем говорит, голоса Дазая и внимательно слушающей Гин, Чуя проводит в попытках не думать ни о том, почему Осаму не ездил почти все это время вместе с семьей в отпуск, ни о том, по какой причине не едет сейчас — все еще делается ему хуже от этого или из-за желания побыть с парнем своим? Но второй вариант звучит в голове Накахары слишком нарциссично и самоуверенно, поэтому принимается решение продолжить спокойно работать, да подглядывать незаметно за этими двумя, восхищаясь видом настолько серьезного Дазая. А Осаму ни разу ничего не забывает — постоянно тайно подглядывает за работающим Накахарой, пытаясь за эти доли секунд разглядеть его состояние, эмоции и мысли, наверняка крутящиеся в бесконечном танце. Даже пару раз в диалог вовлекает, в основном во время шуток и подколов над Акутагавой младшей, и когда они во время таких вот стычек встречаются глазами, Чуя прослеживает очертания слов «Не переживай об этом» вокруг радужки Дазая, даже в один миг кивает незаметно, за что награждается яркой улыбкой, но всего на миг, чтобы Гин ничего не заподозрила, а ей и не до них, на самом-то деле, становится к вечеру. Дазай, постоянно сомневающийся в том, что его советы писателя действительно будут иметь ценность для будущего журналиста, очень здорово помогает девушке, причем помогает даже больше морально, нежели существенно — весомую часть его ответов на вопросы Гин уже знала, догадываясь чисто интуитивно и исходя из услышанного от профессоров, но не могла не попроситься на встречу с Осаму, потому что ощущение у нее всегда такое, словно рядом с ним ты попадаешь в совершенно другую вселенную, где не просто чувство покоя и защиты чувствуется, но и полное понимание и поддержка, даже если в этот самый момент Дазай кричит что-то несуразное, убегая вместе с ней по улице от разъяренного Акутагавы старшего. Правда, под вечер ее внимание переходит больше на маячившего рыжего — у них тут все сотрудники кофейни рыжие что ли? — парня, который большее количество времени в зале проводит или где-то в другом месте, откуда с барной стойки его не получается незаметно подловить взглядом, но затем все чаще и чаще начинает появляться около Накахары, помогая с вечерней текучкой летней, и Дазай не может не заметить то, как активно Гин старается не показывать своей заинтересованности к парню, а затем, когда Тачихара в очередной раз уходит в зал, не переставая говорить о учебе с девушкой, смотрит в глаза Накахары, как бы спрашивая: «Ты тоже это замечаешь?», на что получает не менее выразительный взгляд с прячущимися в нем смешинками, мол, о да, тут только слепой не сможет подобного заметить, и этих переглядок Осаму хватает с головой, чтобы убрать свою взрослую деловую личность и заменить ее на парня с психологическим возрастом, составляющим от силы лет пять. — Мы, конечно, не родственники, но вкус на парней у нас одинаковый. Дазай сдерживается, чтобы не рассмеяться, поглядывая то на растерянную Гин, то на стоящих рядом Накахару и Тачихару, сконфуженно переглядывающихся, и Дазай знает, что все трое, была бы возможность в виде безлюдного места или отсутствия морали, убили бы его спустя секунду же, но Дазай знает, что его непрошенная любовная помощь ни что иное, как удача, и Дазай обязан заставить этих двоих поболтать наедине. — Что ты не—? — Ладно, — Осаму со счастливым вздохом заглушает тихое возмущение Гин хлопком по барной стойке и начинает быстро собирать свои вещи, заметив, что второй круассан с тарелки исчез практически сразу после подачи, а на фартуке Чуи остались несколько крошек. — Думаю, я хорошо тебе помог, но мне уже пора! Милый, я поеду домой, но предлагаю после твоей работы поехать к тебе вместе с Хару, а еще— — Во-первых, еще раз меня так назовешь, и в твой глаз прилетит нож, а, во-вторых, тебя кто звал вообще? Дазай намеренно игнорирует эти вот слова, уже вставая и преувеличенно сильно поворачиваясь в сторону Тачихары. — А еще я хочу попросить тебя, Мичизу, поболтать с Гин и подкинуть ей пару идеек для кулинарных статей! — Но мне не нуж— — Пока, котенок, не скучай! Гин растерянно смотрит в след бодро уходящему Дазаю, поворачивается назад, видя не менее сконфуженного и ужасно смущенного Тачихару, а потом мажет взглядом по Накахаре, который тоже до сих пор чуточку удивлен, но при всем при этом старается активно спрятать смешинки и веселье в небесных глазах, и Гин вмиг меняется в лице, смотря на Чую таким убийственным взглядом, что точь в точь напоминает взгляд ее брата, когда тот в присутствие Накахары одаривал таким Дазая по поводу и без, а затем, быстро схватив свои вещи, идет на выход, отчего Тачихара полностью перестает что-либо понимать. — Иди догони ее, — Чуя весело улыбается, смотря на повернувшегося к нему Мичизу, ищущего ответ. — Или хочешь сказать, ты не из-за нее задержался на работе на, — Накахара демонстративно достает телефон из заднего кармана штанов, — час и десять минут? Тачихара испепеляет его убийственным взглядом, снимая фартук, а затем резко срывается с места прямо в рабочей одежде, выбегая вслед за Гин, вызвавшей такси. Через стеклянную дверь Накахара видит их силуэты, то, как его коллега нервно поправляет волосы, стараясь выглядеть серьезно и спокойно, что получается ужасно плохо, хоть Акутагава младшая и делает вид, что совершенно и абсолютно точно не замечает его нервных движений и отвода глаз в сторону, стоит ей посмотреть на него дольше двух секунд. Сама девушка выглядит действительно спокойно, но отчего-то улыбающемуся Накахаре думается, что она сама переживает не меньше, — видел ведь ее реакцию в кофейне! — и когда Гин что-то записывает под диктовку Тачихары в своем телефоне, а затем садится в такси, с чего-то посмеявшись, Чуя решает, что точно общий язык они найдут.

***

Когда Чуя заканчивает работу и звонит Дазаю, тот говорит, что приедет часам к десяти, потому что Ацуши, узнав, что брат не поедет с ними второй год подряд, расстраивается, чего Осаму никак пережить не может, а оттого решается посидеть часок дома у родителей, помочь погрузить необходимые вещи в машину и провожает их, когда автомобиль отъезжает от дома. Накахара с уважением относится к такой вот заботе к семье, поэтому отвечает, что приготовит ужин и они, чисто теоретически, если Дазай будет хорошо себя вести, выпьют его любимое вино, которое недавно покупалось для совместного распития — «совместного», очевидно, не упоминается, потому что знать такое Дазаю совершенно не нужно. Правда, к положенным десяти часам он не объявляется — Чуя пишет ему несколько сообщений с промежутками в десять минут, а затем, когда на часах показывается десять сорок три, говорит, что идет мыться и рисовать, не особенно, честно говоря, и расстраиваясь из-за отмены встречи, но сильно тревожась от того факта, что Дазай ему не отвечает. Звонить не особенно хочется, потому что и так чувствует себя чересчур каким-то надоедливым, но к одиннадцати двадцати, когда его порция карри давно съедена, вино так и не открыто, а порция Дазая лежит в холодильнике, набирает номер парня, потому что вытерпеть тревогу накатившую никак не получается, все вспоминая тот день, когда хотел спокойно заварить себе чай и закинуться снотворным, но вдруг этот чудик забинтованный позвонил, да пошутил про суицид свой, а потом пришлось мчаться в Токио.

***

У Дазая дрожат руки и двоится в глазах, он бесцеремонно толкает людей в отделении неотложной помощи, по счастливой случайности той, что в больнице знакомой расположена, где вешал, кажется, в прошлой жизни уже плакаты в детском корпусе с новым знакомым, чей отец сейчас, помогая ординаторам, осматривает отца Дазая, всего в крови и совершенно без сознания, кричит что-то про давление и операционную, а затем, метнув на него взгляд, но прекрасно зная, что не попал парень в аварию, потому что в перевернутой машине было лишь три человека, идет осматривать мать, и там уже гораздо больше голосов кричат, суетятся еще сильнее, Мори подзывает другого хирурга, а сам кричит Осаму, что займется операцией Фукудзавы, и что все в порядке, что даже успокоительное может парень попросить, если плохо ему, но Дазай не хочет ничего слушать, потому что он не может ничего услышать. Стоит получить звонок от терявшего сознания и едва говорящего Ацуши, который шепчет ужасно сиплым, прерывистым и тихим голосом, вкратце объяснив то, что на выезде из Йокогамы случилась авария, суть которой он не понял, но уже вызвал скорую, как Дазай тут же срывается с места, наугад добегая до главной больницы просто от того знания, что близкая к месту происшествия, но есть и ближе, гораздо ближе, но везение на его стороне и он и правда угадывает, но совершенно его это не радует, когда видит все то, что творится с его близкими в какой-то ужасно тошнотворной замедленной съемке, а голоса и вовсе все такие, словно под водой находится. Ацуши так и не удается заметить, отчего паникует еще сильнее — отца и мать отвезли по операционным, а значит точно им помогают, хотя сама суть, что им должны помочь остаться в этом мире, уже пугает Дазая до панической атаки, однако подошедший спустя десять минут к нему один из ординаторов, которого до этого момента еще не замечал, словно из воздуха здесь появился, узнав, что Осаму сын и брат пострадавших, медленно уводит его в комнату ожидания, успокаивая хотя бы на пару секунд своим тихим, уверенным голосом: — Я осматривал вашего брата, — Дазай с паникой в глазах поднимает голову, сталкиваясь с чересчур, почти что даже до раздражения спокойными глазами парня. — У Ацуши хлыстовая рана, несколько царапин и ушибов, но состояние стабильное, скоро мы сможем перевести его в обычную палату. Ваш брат очень храбрый, раз сумел вам доложить ситуацию и оказать себе первую помощь. Осаму громко выдыхает, чувствуя, что хотя бы в одном теперь может быть на пару процентов спокоен, раз ничего жизни брату не угрожает, но ординатор все равно читает в глазах карих испуг, панику и чрезмерную вину, понять которую не совсем может не с точки зрения эмоций, а с точки зрения логики — прекрасно ведь проинформировали, что пассажира было в машине три, а остальных участников ДТП уже осмотрели, и ни разу Дазай не похож на одного из них. — Откуда вы знаете, что он звонил мне? — Когда мы приехали, ваш брат все еще был в сознании и помимо объяснений того, что случилось по его воспоминаниям, одновременно с этим пытался мешать нам его осматривать, чтобы еще раз вам дозвониться, — отчего-то эта вот информация нисколько не злит и не удивляет Дазая, наоборот, ординатор замечает на его лице слабую улыбку, словно говорящую: «Да, это поведение самое предсказуемое, когда речь заходит о моем никогда не волнующимся за самого себя брате». — Говорил постоянно, что он в порядке, а потом отключился. — Что вообще произошло? Дазай старается, правда старается успокоиться, не так сильно переживать, зная, что брат в порядке, а над родителями позаботится лучший нейрохирург и наверняка другие лучшие хирурги, раз уж именно в этой больнице Мори работает, но никак не может перестать паниковать, смаргивая слезы, стараться игнорировать ком в горле, пытаться унять нервно дрожащую ногу и прекратить заламывать пальцы рук. — Нам сказали, что в машину ваших родителей влетел не заметивший красный свет водитель в нетрезвом состоянии. После столкновения автомобиль врезался в стоящую на обочине фуру и заглох. Дазай рвано выдыхает, и зарывается пальцами в волосы, низко опустив голову. А ординатору нечего больше сказать, да и ночная смена только начинается, нужно быть на посту и проверять пациентов после аварии, и он уходит, оставляя Осаму одного в мертвенно тихом зале ожидания, где лишь часы тикают, и Дазай думает, что эти часы не время отмеряют каждым движением стрелок, а приближение чьей-то смерти. И Дазай с разрастающейся кучными ветвями тревогой в груди надеется, что часы смерти тикают не для его родителей. И Дазай совершенно не обращает внимание на загорающийся от сообщений экран телефона в кармане.