История апрельского самоубийства.

Дазай игнорирует звонящий телефон, но на второй раз шум мелодии, ударяющейся эхом о стены пустой комнаты, спазмом отрезвляет и Осаму чувствует, как сердце замирает, когда видит, кто ему звонит, и выжидает еще несколько секунд, потому что знает, что должен сказать о том, что происходит, но он знает, что не сможет сказать это вслух. — Дазай? Все хорошо? — Чуя слышит его тихое дыхание, надумав себе уже, что тот опять в беде, потому что ни разу еще звонок не начинался с тишины со стороны Осаму. — Я в больнице. Тревожный острый кол вонзается куда-то глубоко-глубоко меж ребер. Накахара начинает задыхаться. — Что случилось? Дазай, ты в—? — Автокатастрофа. Осаму произносит это слово, одно единственное слово так тихо и обреченно, так скорбно и надломано, что Чуя умирает от этого тона и срывается с места прямиком в прихожую. — В какой ты больнице? — Тебе не нужно— — Я задал вопрос, Дазай. Парень рвано выдыхает, вновь низко опуская голову и зарываясь свободной рукой в волосы, больно сжимая их у основания. — Где работает твой отец. Он сейчас должен оперировать маму. — Я скоро буду, слышишь? Пожалуйста, продержись еще немного, я скоро буду рядом. Чуя сбрасывает, на ходу надевая пальто, и вызывает такси. В голове паникой проносятся мысли, потому что Дазай звучал не истерично, не расстроено и не испугано — Дазай звучал так, словно умер сам, и такой тон звучит страшнее любых слов. Потому что такой тон отображает не ситуацию, не ее нюансы и не осознание, чем нужно помочь и что предпринять — такой тон отображает остановку сердца живого человека. И Чуя, буквально влетая в машину со слегка удивленным водителем, с накатывавшей тревогой такой, какую впервые испытывает, надеется, что успеет приехать до того, как сердце Дазая остановится. Но он не успевает.

***

Осаму, чуть придя в себя, потому что позволяет себе отойти на пару минут покурить на улицу со свежим, отчего-то слишком ледяным воздухом, от которого пробирает до крупных мурашек и голова болеть начинает, вспоминает, что неплохо бы Рюноске предупредить о том, что случилось, и, позвонив ему, вкратце объясняет то, что удалось узнать, хотя, если подумать, не совсем даже вкратце, ведь сам почти ничего не знает, потому что те, кто полностью смогут рассказать произошедшее, сейчас в реанимации или на операционном столе, и это вот последнее местопребывание одного или двух человек из его семьи вновь зарождает тревогу внутри, и никак не помогает напоминание, что одного из них точно оперирует один из самых востребованных нейрохирургов, а второго не менее квалифицированный, хоть и не знакомый, но определенно точно хороший, знающий свое дело, хирург. Дазай, ощущая неимоверную усталость, словно пробежал сто километров и натаскал тяжестей, в два раза превышающих вес собственного тела, шумно выдыхает и уже собирается сесть назад в кресло в комнате ожидания, как вдруг слышит быстрые шаги в его сторону, которые вновь навевают ужасную тревогу, потому что звук этих вот шагов не знает, а значит и людей, шаги которым принадлежат, не знает. И когда, повернувшись, видит Мори Огая вместе со вторым хирургом, отчего-то думает, что шаги эти точно не хорошие вести принесли. — У вашего отца сломаны ребра, сотрясение мозга и растяжение шеи, — начинает говорить второй врач, держа в руках планшет. — Мы успешно его стабилизировали, снимки хорошие и показатели в норме, так что жизни ничего не угрожает. Через пару часов я сообщу вам, оставят его в реанимации или переведут в обычную палату, но переживать вам не о чем. Мужчина успокаивающе улыбается и чуть видно кивает, словно подтверждая последние слова свои сказанные, и это и правда чуть успокаивает Осаму, но стоит хирургу уйти, а игнорировать тяжелое присутствие Мори никак не выходит больше, Дазай вновь напрягается, поворачиваясь к нему всем корпусом и еле вспоминая, как нужно дышать и с какой периодичностью вдыхать, чтобы не задохнуться вовсе. — Тебе лучше присесть, — Дазай упорно игнорирует эту вот реплику главного нейрохирурга, даже подбородок вздернув, словно эта его деланная уверенность скроет от врача пульсирующий страх в карих глазах. — Несмотря на то, что твоя мать не была за рулем, на нее пришлись самые сильные травмы. Дазай чувствует, как его начинает тошнить. — Какие травмы? Ей легче? Мори упорно игнорирует последний вопрос, не выдавая ни грамма своих возможных эмоций. И Дазай не знает, злит его такое вот умение хирурга или, наоборот, хотя бы чуточку, едва заметно, но все же успокаивает. — Вследствие столкновения, которое пришлось именно на ее место, у нее проколот череп, разрыв печени, из-за сломанных ребер проколото легкое, перелом тазовой кости и сильная потеря крови. Два раза у нее останавливалось сердце и у нас не вышло реанимировать ее в третий раз. Мне очень жаль, Дазай. Руки, до этого до боли сжимаясь в кулаки, теперь с дрожью расслабляют пальцы и больше скрывать тремор не выходит. Мори с тяжестью на сердце наблюдает за тем, как карие, чересчур потемневшие сейчас глаза медленно наполняются бликами, пока парень не моргает и слеза не скатывается по побледневшей щеке; наблюдает за тем, как ноги не могут больше держать Осаму, и он обессиленно падает на диван позади себя, смотря теперь не на нейрохирурга, а куда-то далеко-далеко сквозь пол, которого сейчас и не видит уже, потому что все плывет перед глазами, затуманивается и расфокусируется от залитых слезами глазах. Дазай не слышит, что говорит ему Мори, даже одного слова разобрать не может; не слышит, как тот садится рядом, не слышит, как тот через неизвестное количество времени уходит, не слышит, как говорят о том, что нужно подписать какие-то бумаги. Дазай ничего не слышит и не видит, но он прекрасно знает, что если сделает один неверный вдох, истерика полностью поглотит его, и он сойдет с ума. «Она не...» Дазай чувствует, как начинает по-настоящему задыхаться, как у него начинается учащенное сердцебиение, как грудь жжет от недостатка кислорода и как на голову начинает давить что-то ужасно тяжелое и определенно точно фантомное, что всегда давит, когда его накрывает приступом паники, и он знает, что совсем скоро это что-то фантомное перейдет от головы на шею, и тогда он точно задохнется, потонув в бесконечном страхе. «Она не могла...» В голове проносится последний их разговор с матерью, когда Осаму обнимал ее самую последнюю перед их отъездом, а Ацуши и отец уже сидели в машине, чтобы наедине тихо сказать ей, что недавняя годовщина в десять лет вкупе с этой поездкой должны, наконец, помочь ей отпустить эту трагедию, отпустить те самые мысли, преследующие ее все эти года, отпустить вину и принять то, что она имеет право жить дальше. Что они оба имеют право жить дальше, и что они обязаны начать жить дальше. И Дазай со злостью и неимоверно сильной скорбью зажмуривает глаза, стискивая волосы пальцами, и неистово мотает головой из стороны в сторону, пытаясь вытрясти кричащие неустанно мысли. «Она не могла умереть, она не могла умереть, она-не-могла-умереть-она-не-мог—» — Осаму...? Осаму! Чуя, завидев его в коридоре, бежит в отдельную комнату для ожидания и падает на колени напротив сгорбившегося и отчаянно желающего вырвать все свои волосы Дазая, и стоит трясущимся рукам осторожно отстранить чужие от головы, как Осаму, почувствовав родной запах и прикосновения вкупе с голосом, тихо всхлипывает и крепко стискивает Накахару в объятиях, утыкаясь мокрым от слез лицом в шею. Он не кричит, не рыдает на всю больницу и не мечется — он открывает в немом крике рот, трясется в чужих руках и бесшумно плачет, лишь изредка шмыгая носом, и это добивает Чую еще сильнее, чем если бы застал уже громко плачущего парня. — Ей нельзя...она... — Я рядом, все хорошо, Осаму. Я рядом, — Чуя, встретивший в коридоре отца, по двум словам которого сразу понял исход операции, совершенно не знает, что должен говорить в таких ситуациях, отчего повторяет лишь одну и ту же мантру, крепче обнимая Дазая. — Я рядом, слышишь? Ты не один, Осаму, я с тобой. Я с тобой. Дазай чувствует, как стискивает легкие от немой истерики, во время которой практически не делает вдохов. Накахара чувствует, как сердце разрывается от боли и желания заплакать вместе с Осаму.

***

— Как он? Чуя, успевший только дверь открыть, тут же оказывается нахально спихнутый в сторону, больно ударившись боком о тумбу в прихожей Дазая. Гин бесцеремонно проходит вглубь квартиры, в тишине которой совершенно бесшумное хождение в огромных тяжелых ботинках выдает ее нахождение только из-за звенящих на шее подвесок. Девушка уже открывает рот, чтобы позвать Дазая, которого глазами в квартире не замечает, но Накахара успевает ее нагнать в гостиной и встать впереди нее, чтобы та обратила на него свое внимание, — если Акутагава младшая вообще такую способность имеет — обращать внимание на кого-то другого, когда что-то случается с Осаму. — Он спит в своей комнате, просил, чтобы никто его не тревожил. Гин с десяток секунд смотрит в небесные глаза, напряженно выдыхает и нехотя обходит Накахару, садясь на диван, нервно поглядывая на закрытую дверь спальни. Девушка верит Чуе, а оттого не идет выламывать дверь, а она бы точно стала, Накахара отчего-то в этом совершенно не сомневается, потому что не может разглядеть в глазах чужих ложь, потому что правда это, потому что сама же понимает, что Дазай именно так бы и сказал в такой ситуации, а спорить с ним нельзя, если его жизнь на волоске от смерти не висит, но отчего-то кажется, что рядом с Чуей можно предположить, что никак не допустит Накахара этого и не проглядит суицидальное желание Осаму. Сам Чуя, правда, в этом совершенно не уверен: уходя на кухню за порцией кофе себе и Гин, пытается лихорадочно вспомнить, какие предметы, чисто теоретически имеющие потенциальный шанс быть использованными в качестве чего-то такого, что может помочь лишить себя жизни, есть в комнате Дазая, но успокаивает себя тем, что после успокоительного, которое вынужденно вколол ему в больнице Мори, да и просто от глубокой ночи на часах и усталости общей Осаму вряд ли имеет силы конкретно сейчас что-то с собой делать, но то, что он может, ни Гин, ни Чуя не сомневаются, отчего и сидят напряженно с почти нетронутыми кружками давно остывшего кофе в руках на протяжении часа, смотря в стену напротив. После приезда Чуи в больницу спустя полчаса в нее заявляется обеспокоенный Рюноске, который настолько сильно поражается истерикой Дазая, потому что ни разу его плачущим не видел, что даже не решается здороваться или что-либо выпытывать у парня, уходя сконфуженно и совершенно растеряно к стойке регистратуры, чтобы хоть там узнать что-то о поступивших раненных. А когда возвращается и садится на диван, Дазай уже не плачет и не задыхается — Дазай, в крови которого начинало активно действовать успокоительное, стеклянными глазами апатично смотрит в стену напротив, полностью не обращая внимание на тихие голоса переговаривающихся Рюноске и Чуи и руку Накахары на своем плече. Акутагава старший пытается пробиться в дебри сознания Осаму, говоря слова поддержки и искренне соболезнуя его потери, но Дазай никак на это не реагирует, и даже совершенно никак понять нельзя, слышит ли вообще его парень, однако через добрые сорок минут Рюноске, в миллионный раз спросив у врачей, когда Ацуши очнется и вообще зайти к нему можно будет, говорит, что подождет пробуждение Накаджимы и отца Дазая, а ему самому следовало бы поехать спать, на что Накахара оживленно кивает и чуть сжимает чужое плечо, и вот на этот раз Осаму, никак, правда, в лице не меняясь, медленно встает, коротко обняв Акутагаву, шепчет на ухо: «Спасибо» и, опираясь на Накахару, идет к выходу из больницы, потому что уверен вдруг, что точно свалится в обморок, если пойдет самостоятельно. Как узнала Гин о произошедшем, Чуя, меряющий шагами гостиную Дазая, не знает и знать не особенно хочет, но когда ей спустя двадцать минут приходит сообщение от старшего брата с содержанием, что его впустили в палату Ацуши, хотя тот еще не проснулся, Накахара хмыкает и даже не удивляется, что Рюноске разбудил ночью свою младшую сестру, у которой на носу экзамены, а та и правда сорвалась с места, словно настолько ценна ей семья Дазая, что хоть в пожар за ними кинется — и Чуя вдруг становится уверенным на сто процентов, что да, еще как кинется. — Ты можешь перестать маячить перед глазами? Голос Гин, поглаживающей за ушком спящего на ее коленях Хару, заглушается таким громким в мертвенно тихой квартире звуком уведомления, что Чуя тут же дергается, потому что уведомления у него стоят только на одного человека. — Я сейчас вернусь, — Чуя договаривает это, в секунду оказавшись возле двери спальни Осаму, отчего Гин напрягается и почти вскакивает следом, но ей приходится остановится, когда Хару в сонном недоумении сначала хватается за нее когтями, чтобы не упасть, а затем и вовсе спрыгивает с нее и ложится в уголок дивана на противоположной стороне. Накахара тихонько заглядывает сквозь маленькую щель внутрь темной комнаты, а затем осторожно проходит в нее, не открывая полностью дверь, чтобы свет из гостиной не побеспокоил повернутого лицом к выходу Дазая, укутанного по шею одеялом. Осаму прекрасно видит вошедшего, но на него не смотрит, продолжая стеклянным взглядом смотреть куда-то в пол, в угол или еще в какое-то такое место, которое покрыто зыбким слоем мутной черноты ночи. — Привет, — шепчет с легкой улыбкой Чуя, присаживаясь на пол рядом с изголовьем. — Как ты себя чувствуешь? Принести воды или поесть? Он позволяет себе коротко поцеловать Дазая в лоб и уложить руку на макушку, начиная перебирать спутанные пряди волос. — Привет, — Чуя на секунду застывает, чувствуя, словно кусочек от сердца откалывается и стеклышком разбивается о кафель, потому что интонация Осаму стала еще более подавленной, нежели была в больнице. — Попроси Гин уйти, ей нужно готовиться к завтрашнему экзамену. — Не думаю, что она уйдет, пока не поговорит с то— — Чуя, пожалуйста, — Накахара тут же замолкает, когда карие глаза впервые переводят на него взгляд, а его шепот звучит эмоциональнее любого крика. — И приходи спать, я не смогу уснуть один. — Хорошо, — Дазай устало прикрывает глаза и кивает на очередную мягкую улыбку парня, принимая еще один короткий поцелуй, но уже в краешек губ. — Хорошо, я приду через пару минут. Когда Накахара не без заминки пересказывает просьбу Осаму, а Гин, хмурясь и беспокойно кусая губы, все же уходит, три раза прося в случае чего тут же ей звонить, а еще куча слов передать самому Дазаю, раз уж он не захотел с ней говорить, которые Чуя даже на половину не запоминает, Осаму вдруг показывается из темной комнаты, щурясь от света в гостиной, и идет в туалет, стоит Накахаре повернуть ключ в замке после ухода Акутагавы младшей. И точно так же, не говоря ни слова, возвращается назад в кровать, тут же обвивая осторожно опустившегося рядом Чую голыми руками — Накахара тревожно в темноте пытается разглядеть, не появилось ли на них что-то новое, но то ли и правда не замечает ничего, то ли решается довериться темноте, которая потенциально может скрывать алые раны, — и шумно выдыхает, расслабляя все тело и моментально погружаясь в кошмарный, нервный и очень выматывающий сон. А Чуя до одиннадцати утра, пока парень не просыпается, ни на секунду глаза не закрывает, потому что не может себе позволить перестать контролировать эту ситуацию, а спать хочется ужасно, но Накахара не поддается: то перебирает каштановые пряди, то гладит спину, то в макушку невесомо целует, то нашептывает что-то успокаивающее, когда Дазай вновь начинает ворочаться и что-то тревожно бормотать, то укладывает щеку на чужую голову, то одеяло сползающее поправляет на Осаму, когда тот сначала раскрывается во сне, а потом мерзнуть начинает. Даже когда Осаму все-таки просыпается и полчаса лежит рядом, смотря в потолок, думается Накахаре, явно стараясь прийти в себя после сегодняшних снов, о которых только и остается гадать, но явно сны эти были ужасно нехорошими, Чуя по-прежнему не дает себе сомкнуть глаз, хотя уже два раза почти умудрился провалиться в сон, потому что теперь из-за солнца и положения Дазая на кровати очень удобно разглядеть его чистые руки, если за чистоту брать отсутствие новых порезов. — Ложись спать, я пойду покурю. — Я с тобой, — Чуя мысленно чертыхается, понимая, что от сонливости своей совершенно перестал себя контролировать, отчего его голос наполняется нескрываемой тревогой. — Боишься, что я выпрыгну с балкона, милый? Дазай посмеивается и медленно встает, улыбается и треплет рыжую макушку, но Чуя лишь хмурится, потому что все его действия, эмоции и шуточный голос выглядят и звучат настолько устало и вымучено, что даже раздражаться с этого не получается — лишь сильнее тревожиться. — Иди нахуй, ясно? — Накахара тоже встает и, фыркнув, толкает Дазая в плечо, проходя мимо, словно и правда совершенно не боится ничего последние сутки и определенно точно не желает закинуть таблеток восемь пароксетина, лишь бы тревога хотя бы на полминуты отпустила. — И я не лягу спать, если ты не будешь рядом. — Но я не хочу больше спать! Мне бы порабо— Чуя, открывающий дверь балкона, вдруг резко поворачивается, отчего Осаму едва не врезается в него, и смотрит исподлобья так, словно это последние секунды жизни хозяина квартиры. — Если минимум двое суток ты проведешь не во сне, а в бодрствовании или за работой, я сверну тебе шею, это понятно? — Эй, куда так много! Или ты думаешь, что мне станет легче, если я буду терзать себя смертью мамы во сне, а не наяву, где хотя бы смогу это контролировать? — Осаму проходит мимо и открывает окно на балконе, щелкает зажигалкой у рта и выпускает долгожданный дым. — На самом деле, я бы и правда проспал хоть полжизни, но— — Два часа. Хотя бы два часа, Дазай. Чуя встает напротив парня, говоря это слишком серьезно, отчего Осаму даже на секунду не хочется вновь стать фальшивым радостным человеком, отпускающим глупые шутки. — Хорошо. Хорошо, два часа звучит неплохо. Очень даже неплохо. Они выкуривают по две сигареты, не говоря ни слова друг другу о том, что было и что будет. Единственное взаимодействие их происходит в тот момент, когда Дазай обнимает Чую со спины, вдыхает запах огненных кудрей и стоит так порядка двух минут, не произнося ни слова. Сам Чуя, уже когда время с этого дазаевского жеста проходит большое и почти уже в сон погружается, чувствуя руки, обхватившие его талию со спины, так и не может понять, эта нежность на балконе со стороны Дазая его успокоила и порадовала или, наоборот, лишь сильнее напомнила о чем-то темном, прячущимся за поворотом с мерзкой ухмылкой. Дазай, правда, глаз так и не смыкает, пытается, правда пытается, но никак не выходит, потому что эти мысли никак не отпускают, это желание жужжит надоедливой мухой над ухом, откладывая личинки, это осознание, что это именно то, чего он достоин, скребет гнилыми длинными когтями шею, и он оставляет мягкий, но долгий поцелуй в рыжую макушку, обнимает на секунду крепче и выбирается из кровати, зная, что больше откладывать нельзя, как бы сильно не пытался.

***

Проспав почти пять часов и проснувшись по чистой случайности только оттого, что на улице что-то загрохотало резко, Чуя осознает, насколько сильно эта неспокойная ночь и утро, отведенное на охрану сна Осаму, повлияли на собственное состояние, и он бы проспал еще часов десять, но рядом давящая пустота вдруг полностью отгоняет сон, и Накахара, резко сев на кровати, застывает, вслушиваясь в тишину квартиры. Ни звуков с кухни, ни из ванной комнаты, находящейся рядом со спальней, ни шум или сквозняк от открытого балкона, совершенно ничего. Чуя, стараясь не паниковать раньше времени, — все-таки больше двух часов прошло, а Осаму лишь на это время договаривался, да и взрослый он человек и его эта квартира, а значит что угодно делать может и куда угодно уйти, — выходит из комнаты и осматривает взглядом квартиру. Ноутбук лежит нетронутый на том же месте, где его в последний раз видел сам Накахара, на кухне каких-либо следов пробуждения, в виде грязной или чистой с капельками после мытья посуды не находится, балкон плотно закрыт, из ванной шумов не слышится, а в прихожей одежда и обувь стоит на месте, отчего складывается впечатление, словно хозяин квартиры просто испарился, словно и не было его здесь никогда, словно привиделся он Накахаре и, может, и никогда не существовало его, но Чуя просто так не сдается и, не найдя ни в телефоне, ни на столах записок, решает сходить умыться и позвонить Одасаку, чтобы узнать, куда мог этот поганец уйти — не знает же всего комплекта обуви и одежды Дазая, вдруг и правда в другом чем-то вышел, а он уже панику устроил такую, словно его похитили или из окна этот чудик выпал, а Чуя ведь не дурак, первым делом высунулся из каждого окна в этой квартире, чтобы проверить наличие трупа внизу или скорой помощи со столпотворением вокруг. Выпив стакан воды на кухне и еще раз обведя ее взглядом, решает сходить умыться. Хару, до этого мирно спавший, замечается Накахарой лежащим около ванной комнаты, пытаясь маленькой лапкой протиснуться в щель между полом и дверью, отчего Чуя чуть хмурится и осторожно начинает открывать ее, чтобы не ударить котенка, но тот быстро отстраняется, забегая в темное помещение, из которого внезапно в свежий воздух квартиры пробивается спертый запах металла и влаги. Этот запах душит и начинает беспокоить, кажется чем-то знакомым, но словно бы все равно неведомым, и Чуя быстро нащупывает выключатель, а когда получается и лампочка загорается, ему показывается самая страшная картина в мире, которую он когда-либо мог увидеть.

***

Он смотрит на свои предплечья, смотрит на такие непривычно чистые без свежих шрамов руки, потому что все стали белесыми и совершенно ему не интересными. Взгляд лениво обводит комнату, пока набирается ванна, Дазай закрывает кран, подхватывает на руки пришедшего поглядеть Хару и, поцеловав несколько раз в мордочку, опускает на пол в коридоре, закрывая дверь. Снимает спальные штаны, оставаясь лишь в футболке и трусах, подхватывает с небольшого столика у раковины новое лезвие, фотографию с прогулки в парке вместе с Чуей и опускается в теплую воду. Лезвие осторожно складывается на край бортика, а вот фотографию из рук Осаму не вынимает, с тоской рассматривая личико Накахары, проводя то и дело по нему подушечкой большого пальца. Чуя не заслужил, нет, совсем не заслужил такого несчастья, как Дазай, и Дазай так сильно ненавидит себя за то, что предает его, предает того, кто смог ему довериться, кто смог во многом перебороть себя, кто смог по-настоящему поверить в то, что его любят, кто, в конце концов, показал Дазаю, что его способны любить, что он заслуживает этого и что в нем видят не только веселого надоедливого наркомана, каким он наверняка кажется со стороны. Не выпуская из одной руки фотографию, забирает с бортика лезвие и проводит пробный надрез у самой кисти. Вместе с болью в голове вспыхивают ссора с Тэцуо, бессонные ночи и первые порезы, его смерть и плач матери, то, как Осаму обнимал ее, сам едва сдерживая слезы, а она не могла сказать и слова; а вместе с кровью, бегущей тонкими струйками по ладони, обвивая пальцы и пачкая низ фотографии, выливаются в сознание и бесконечные разговоры с мамой за все эти десять лет, когда Дазай, сам в голове думающий насчет себя точно так же, часами сидел рядом и пытался успокоить ее, постоянно говорящую о том, что лучше бы умерла она, что нет места ей в этом мире, потому что ее приглашали полететь вместе, а она пошла наперекор своей заложенной изначально судьбы и осталась дома, поменяв планы Смерти. И теперь, когда спустя десять лет наконец-то получилось обоим начать отпускать, осознать, что не могли они ничего поменять, проконтролировать и предугадать, что так случилось и нужно просто принять это, отпустить и принять, не страдая от синдрома выжившего, мама умирает, умирает в катастрофе, которая не должна была случиться, как и не должна была случиться та, что разделила их жизни на до и после десять лет назад. Внезапно Дазай всхлипывает, вспоминая последние объятия с матерью прошлым вечером, и вдруг застывает, смотря на бортик ванной. Хочется увидеть все оттенки красного перед тьмой. Он вновь берет лезвие. Фотография из парка падает в воду.

***

— Господи, Дазай! Дазай, боже, какого черта, ты слышишь меня?! Дазай! Чуя падает на кафель, измазанный кровью вперемешку с водой, натекшей с полусидящего около ванны Осаму, и начинает лихорадочно трясти его за мокрые плечи, бить по щекам и открывать самостоятельно карие глаза. Теперь металлический запах еще сильнее бьет по дыхательным путям, заполняя легкие, и Чуя чувствует прилив тошноты и удушья, правда совершенно понять не может, это от запаха или от изуродованного бессознательного тела на окровавленном кафеле, словно попал в сцену очередного триллера во время киновечера с этим самым телом бессознательным. Пульс удается разобрать и нащупать на шее с трудом, но все же получается, правда слишком слабый он, но все же есть еще жизнь в этом теле, и это чуточку, совсем на мгновение, но приводит в чувства Накахару, который тут же, не переставая громко звать парня и чрезмерно истерично посылать его во все стороны, принимается осматривать вскрытые продольными глубокими порезами вены, из которых совершенно не желает переставать вытекать кровь, что впитывается в домашнюю футболку Дазая, окрашивает бледные ноги и кафель в смертельный цвет, и заползает под ногти и словно бы под кожу Чуи, что пытается придавливать открытые раны на предплечьях полотенцами, обмотанными вокруг обоих рук. — Очнись, идиот, просто очнись, — Накахара вновь кидает полный истеричного страха взгляд на Дазая, достает телефон из кармана и быстро набирает экстренный звонок. — Если ты не очнешься, я тебя никогда, мразь, не прощу, ты слышишь? Ты слышишь, предатель?! Поднимай свой зад и— Алло? Да, мне нужна скорая, тут попытка суицида, я... Да, я наложил жгуты, но мой па— Чуя на миг замолкает, прикусывая губу, но увидев, как полотенце на руке, которую не прижимает, пропитывается кровью, чертыхается под нос и вновь начинает прижимать жгут к ране, поддерживая телефон плечом и поглядывая на еле подымающуюся грудь Дазая. — Мой парень почти не дышит, и я не знаю, сколько он пролежал так, я... Женщина на другом конце быстро спрашивает адрес и просит успокоиться, хвалит Накахару за быструю реакцию и наложение жгута, спрашивает детали и просит оставаться на линии до приезда скорой помощи, но когда Чуя слышит рядом еле заметный стон, тут же сбрасывает, слышит, как телефон стукается об окровавленный кафель, а его экран наверняка трескается, но совершенно не до этого сейчас, потому что Дазай медленно открывает глаза и слабо улыбается, отводя голову чуть в сторону, чтобы не видеть перепуганное лицо Накахары. — Дазай...? Дазай! — И в этот раз не удалось, да? — карие глаза с трудом мажут по кровавому кафелю и некогда светло-серым полотенцам на своих руках, Дазай осмеливается поднять взгляд на своего спасителя и он чувствует, что его сердце предательски ноет при виде слезных бликов, и Дазай чувствует, как умирает от вины, когда его обнимают на долю секунды. — Прошу, смотри на меня, Осаму, смотри на меня, не отключайся, — Чуя пачкает бледные щеки парня кровью, обхватывая его лицо, и придвигается как можно ближе, не отрываясь смотря на слабо бьющуюся в карих глазах жизнь. — Я вызвал скорую, все хорошо, просто смотри на меня, я— — Милый... — Я люблю тебя, — голос Чуи вздрагивает, а по щеке скатывается единственная слеза. — Осаму, я так сильно люблю тебя, пожалуйста, просто смотри на меня, ладно? Мы со всем справимся, ты только не закрывай глаза, совсем скоро все— — Чуя, — Дазай прикрывает глаза и счастливо улыбается, но эта улыбка настолько физически тяжела, что боль из рук переходит в лицевые мышцы — настолько слабость заполнила его. — Я так долго ждал этих слов, но... Я больше не хочу, чтобы ты любил меня. Перестань играть в спасателя и... Голова не перестает кружиться, в глазах то и дело темнеет и Осаму из всех оставшихся сил пытается продержаться хотя бы пару секундочек в сознании, чтобы полностью испортить все, потому что так будет лучше. Так будет определенно точно лучше, потому что это то, чего заслуживает Дазай. Потому что Дазай не заслуживает любви Накахары, а Накахара не заслуживает любить и отдавать всего себя ради такого, как Дазай. Его судьба была решена еще десять лет назад, Смерть так долго выжидала момента, когда Осаму, наконец, не признает то, что не заслуживает абсолютно ничего, когда Осаму сдастся, когда перестанет портить жизнь всем вокруг и давать надежды, зная, что изначально не было у него такого права — строить из себя живого мертвеца, уверяя, что близкие больше не будут страдать из-за него. — И отпусти меня... Пожалуйста, просто— — Ты издеваешься?! — Чуя, давно вернув руки на прежнее место, начинает чрезмерно сильно сдавливать уже практически не кровоточащие раны Дазая, отчего тот морщится и шипит, машинально пытаясь отстранится. — Играть в спасателя? Отпустить? Да что на тебя, блять, нашло, ебаный ты суицидник! Накахара ошарашенно замолкает, осознав, что он только что умудрился сказать человеку, борющегося за жизнь десять лет, а Осаму, хоть и бьет весь этот разговор по сердцу, только этого и ждал — ждал, пока грань перейдет уже Чуя, чтобы уже он сказал то, что Дазай его не заслуживает. — Да, Чуя. Я суицидник, ну а ты эгоист, который пытается спасти всех и вся, вот так парочка, а? Дазай не может, никак не может вынести то, как меняется в лице Накахара, как его руки уже перестают так сильно сдавливать переставшие кровоточить раны, как в небесных глазах слезы уступают место разочарованию, гневу и такой сильной обиды, что Осаму хочется взвыть от того, насколько же он гнилой, ужасный и омерзительный человек, и он думает, он надеется и жаждет, что Чуя ударит его, даст в руки лезвие, прося себя добить или просто уйдет, но тот вдруг хмыкает, разрывая зрительный контакт, и с грустью в голосе произносит: — А я так надеялся, что ты окажешься другим. Дазай застывает, только сейчас осознавая, как легко разрушил то, что кропотливо и заботливо выстраивал несколько месяцев, то, как легко разбил все доверие к людям у Накахары, и ему даже на секунду страшно и неимоверно стыдно подумать о том, какую глубокую рану прорубил своими словами в душе Чуи, его родного, любимого Чуи, который пару раз мотает головой своим мыслям, встает на звук звонка в дверь, и исчезает из поля зрения Осаму, а когда появляется вновь, тихо переговариваясь с одним из фельдшеров, облокотившись на стену в небольшом коридоре, пока Дазаю оказывают более профессиональную первую помощь и задают основные вопросы, лицо Накахары становится мастерски безэмоциональным, и Осаму вздрагивает, когда встречается с такими безумно холодными, больше не родными небесными глазами, а потом его вновь окутывает темнота, да так чертовски быстро, что даже не успеет уловить суматоху врачей.

***

Когда врачи начинают реанимировать Дазая прямо в ванной комнате, вызывая подкрепление, Чую начинает тошнить, его колотит изнутри и он чувствует, что переполненный страхом организм вот-вот отключится, и, удачно заметившая состояние его, одна из фельдшеров оперативно выводит его на балкон, открывая окна. Под конец разговора от обиды и полного непонимания совершенно перестал замечать, что Осаму держится из последних сил, что каждое слово он произносит шепотом, очень медленно и с чрезмерными физическими усилиями пытается держать глаза открытыми, но настолько зарылся глубоко Чуя в свои чувства, что плевать ему стало на то, что любимый, самый любимый и родной человек буквально умирает у него на руках. Чуя не может устоять на месте, плевать ему на свежий воздух, приводящий в чувства, когда в таком положении не получается следить за борющемся за жизнь Дазаем, и он поворачивается к выходу с балкона в тот момент, когда мимо проносятся врачи вместе с вызванной бригадой спасателей, чтобы быстро и удачно спустить каталку с отключившемся Дазаем с кислородной маской на первый этаж. Успевает только спросить, в какую больницу парня отвезут, потому что Чуе запрещают ехать вместе с ним, а затем все таким туманом окутывается, что Накахара проваливается сквозь время на три часа, и совершенно представления не имеет, когда вновь приходит в себя, это все время он прокурил на балконе или только что пришел, да от прохладного ветра проснулся? В руках, стянутых засохшей чужой кровью, оказывается почти разряженный телефон, на котором показывается девять вечера, и Чуя осознает, что самое время поехать в больницу, чтобы окончательно с ума не сойти от неведенья и вины, хотя и нет ее тут совсем, наоборот, вовремя нашел Дазая и оказал первую помощь, но отчего-то кажется, словно в принципе тот факт, что Дазаю первая помощь понадобилась, уже означает, что Чуя не справился. Тут же от мысли этой возникает образ Гин, но отчего-то ей звонить совершенно не хочется, даже страшно, потому что обещал ведь ей, уверял, что все у него под контролем, но нет, в очередной раз мир доказал ему, что не бывает у него все под контролем, что он трус и слабак, не способный никому помочь.

«...ну а ты эгоист, который пытается спасти всех и вся».

— Черт, — Чуя судорожно вздыхает и кидает телефон на небольшой столик, закрывая глаза ладонями. Прокручивая одну и ту же последнюю фразу Дазая перед остановкой сердца, Накахара активно сходит с ума, потому что объективно считает ее одновременно правдивой, ложной, возмутительной, лицемерной и совершенно не в духе Осаму сказанной, но не она сама, как и все остальное сказанное в адрес Чуи, бьет по сердцу, а факт того, что Дазай намеренно это сделал. А ведь Чуя так уверен был, что все становится хорошо, что Дазаю становится хорошо, что он доверится и они справятся со всем вместе, как уже не раз справлялись, но теперь Накахара едет на такси в больницу отца, до этого позвонивший Одасаку, чтобы уже тот проинформировал остальных в случае чего, а Осаму с большей вероятностью мертв, и Чуя так активно блокирует эту одну единственную разумную мысль, но сам ведь прекрасно видел его руки, сам прекрасно слышал слова врачей о том, что пропал пульс, сам видел то, как ему делают непрямой массаж сердца, сам слышал в пустой квартире, как за окном отъезжает от дома скорая помощь со включенной сиреной. Сам видел, насколько много крови налилось в ванной и на полу, сам видел, как она не переставала плескаться из открытых ран, пропитывая насквозь махровые полотенца. Чуя видел, как Дазай умирал, и Чуя недостаточно проконтролировал ситуацию, чтобы его спасти или и вовсе избежать этого. Смерть Дазая определенно точно и без сомнений вина Чуи. И Чуя, выпив вторую дневную дозу антидепрессантов перед входом в больницу думает, что лучше бы умер от случайной передозировки еще в апреле, потому что он ощущает внутри себя яд, который убивает каждого, кто дорог Накахаре. Он и есть яд.

***

Дазай приходит в себя в палате реанимации через четыре часа после последней остановки сердца, коих числится две, и нескольких переливаний крови — информация, доложенная Накахаре врачами; через день отправляется в обычную палату, а к вечеру второго дня туда заявляется Одасаку, Одасаку злой и ужасно обеспокоенный, который остается с Осаму почти до утра, не дает спать, и все пытается выяснить, что должно было такого произойти, что так решил жестоко поступить с Чуей, во-первых, попытавшись себя убить при нем, и, во-вторых, наговорив ему столько жути, — откуда друг знает это все Дазай решает не думать, — а к обеду после ухода Сакуноске повторяется все в точности, только с Анго, а затем и с Гин, и Дазаю убеждение приходит, что все-таки умер себе на радость, вот только попал во временную петлю, потому что разговоры выходят идентичные, как и эмоции на лицах посетителей. Сам Чуя ни разу за четырехдневное лежание Дазая в больнице так к нему и не заходит, но не по своим каким-то обидчивым, логичным или еще каким-либо причинам, а по эгоистичному желанию самого больного, который сразу после прихода в сознание еще в реанимации тут же попросил запретить некому Накахаре Чуе возможность его навещать, но и не сказать, что сильно Чуя унижаться перед ним хотел — самой информации от врачей о том, что идиот этот в миллионный раз выжил, хоть и убивает морально Накахару, порядком нервы успокаивает, вот только ни вина, ни обида, ни злость, ни непонимание, ни желание врезать и кинуть об стену несколько раз никуда не уходят, наоборот, лишь сильнее алым огнем разгораются в груди. Чуя хочет, правда ужасно хочет выяснить причину поступка этого, попытаться понять логику решения таким жестоким способом его оттолкнуть, попробовать вразумить идиотский мозг Дазая, но когда ему запрещают пройти к палате, кажется, уже бывшего парня, Накахара вдруг с грустным осознанием своей жалости и того факта, что все же нужно порой свой тревожный разум слушать, ведь не даром сопротивлялся с самого начала влюбиться в Дазая, выходит из больницы, сразу же отказываясь от предложения отца его авторитетом пропустить Накахару к Осаму, и больше в ней не появляется, в прочем, как и в жизни самого Осаму, который так легко от него отказался. Сам Дазай, между надоедливыми и жуть какими утомляемыми встречами с обозленно-обеспокоенными и абсолютно точно уставшими от этих суицидальных выходок друзей, лежит днями и ночами совершенно без сна, думая лишь о том, как именно должен был помочь настолько болезненный разрыв с Накахарой, если настолько непродуманно решил по-настоящему лишить себя жизни? Ведь совершенно не была эта попытка очередным криком о помощи, нет, совсем нет — за то время, что остался запертым в комнате после больницы, успел написать на черновиках всем небольшие письма и даже импровизированное завещание, вот только спрятал их на не особенно видное место на случай, который словно бы назло произошел и который совершенно не хотел получить по итогу: выживание, при котором не стоило потом жить с мыслью, что не только в твою смерть возможную близкие поверили, так еще и письмо предсмертное прочли. И вот как-то уверенность была, что, если умрет, из-за такого травматичного расставания Накахара не будет тратить несправедливо отнятое у него время на скорбь по Дазаю, остальные выдохнут с облегчением, что он закончил, наконец, свое метание между мирами, Ацуши, быть может, станет более независимым от нездорового желания охранять старшего брата, ведь нет смысла мертвеца охранять отныне, а сам Дазай получит по заслугам и упадет в объятия заждавшейся его матери — а может, даже Тэцуо встретит, если повезет. И думал ведь в момент, когда вставал из теплой постели и объятий Накахары, что очевидно идеальный план и итог для себя придумал, что не особенно много потеряет, потому что изначально ведь не заслуживал ничего — ни настолько заботящегося о нем брата, ни любовь, ни друзей, ни родителей, вот только с сожалением получается выжить, что приносит в тысячу раз больше бед, потому что убегать больше не получается, смерть матери вновь острой болью отзывается в груди, осознание того, что намеренно разбил сердце любимому человеку заставляет выдернуть из руки капельницу, и сигануть в окно, да вот только, словно бы изначально такое его желание предугадав, положили Осаму на втором этаже, а чувство ненависти и отвращения к себе из-за слабости и такого эгоизма полностью лишает сил. В один единственный день один единственный человек становится в груди многих черной дырой, и эта дыра ноет непростительно сильно, потому что один единственный человек значится для всех слишком многим. Осаму потерял мать, которая обнимала его по ночам после кошмаров, волновалась из-за поздних прогулок, всегда возмущалась и стеснялась, когда сын ее фотографировал, пила вместе с ним горячее молоко, которое жутко ненавидела, просто для того, чтобы подольше посидеть с Осаму, руки которого все сильнее обрастали шрамами, звала вместе печь ее фирменные пироги и всегда искренне интересовалась, какую на этот раз Дазай взял книгу в библиотеке отца или в книжном. Ацуши потерял приемную мать, которая приняла его не из жалости, а от искренней любви, которая никогда не позволяла ему сомневаться в том, что его любят так же, как и родного сына, которая брала отгулы на работе, чтобы сходить вместе с мальчиком на научные образовательные программы, где детям и взрослым рассказывали про те или иные виды животных и их особенности, которая пела ему колыбель на ночь до четырнадцати лет, потому что он никак не мог отделаться от страха, что это все сон и он проснется в пустой неизвестной комнате совсем один, которая разрешала раз в неделю есть вместе с Осаму в спальне, когда мальчики устраивали ночь кино. Фукудзава потерял жену, с которой познакомился в старшей школе и пытался завоевать сердце долгих полтора года, с которой никогда не ссорился и не скучал, которая приняла его желание пропадать на работе и строить карьеру, чтобы его дети смогли построить отличное будущее, и неважно, сколько будет стоить их обучение, хоть и богачом он никогда не был, которая понимала его с полуслова и за каждым ее упреком крылись ни что иное, как забота и любовь. Рюноске потерял веселую женщину с забавными очками для зрения, с которой можно было болтать о детстве Ацуши, теориями вселенной, никогда не бояться осуждения и всегда чувствовать себя важной частью семьи, которая никогда не забывала сорт его любимого чая и аллергию на мандарины, которая любила забирать у него пакеты с продуктами, шутя про его худобу и что пакеты явно его перевешивают, и умела понять, что что-то не так лишь по одному его короткому отводу глаз в сторону. Гин потеряла вторую мать, которая всегда могла поддержать, дать совет и заставить прогулять занятия ради просмотра нового фильма или сериала, которая ласково звала ее «Доченька» и заставляла теплее одеваться, когда температура падала на один лишь градус, которая постоянно помогала ей сделать выбор в магазинах одежды и всегда подхватывала ее идею поиздеваться над Осаму, хоть и в очень мягкой и шуточной манере, после чего всем троим приходилось так или иначе убегать от вспыхивающего Рюноске. А еще Дазай, смотря в больничный потолок, с грустной усмешкой осознает, что мысли об этой последней, к великому огорчению, не удавшейся попытке возникли еще в момент, когда Мори в комнате ожидания рассказал о смерти Кин, а значит из этого выходит тот факт, что заранее в этот же день потерял еще и Накахару, который искренне любил и тянулся к нему, который хотел ему помочь, который признался в чувствах, боясь, что это последний миг, когда видит Осаму живым, а Дазай его так жестоко оттолкнул, словно так обоим будет лучше, словно так будет легче умереть, а Чуе — его отпустить, словно Дазай заслужил то, что в итоге остался один, без любви, доверия, надежды, будущего. Дазай заслуживает тот разочарованный в нем взгляд Накахары, Дазай заслуживает одиночество и искреннюю ненависть к своей персоне. Единственное, чего так и не смог заслужить — смерть.