История апрельского самоубийства.

Небо темнее ночного, спутанные от ветра волосы вымокли в ледяном дожде, шелест листьев на деревьях над головой отдаются эхом в пустой, совершенно без мыслей заполненной голове. Думать не о чем, думать незачем, слезы все выплаканы, а силы давно покинули. Дазай, сидящий на мокрой каменной узкой скамейке, смотрит вниз сквозь сложенные на коленях руки в замок, шмыгает носом из-за скатывающейся по лицу дождевой воды, дышит полной грудью свежим воздухом, словно бы его забрать у него могут, и поднимает голову лишь через пять минут, но на могилу не смотрит, нет, совсем не смотрит — куда угодно, но не на нее, да и видел уже часом ранее на главной церемонии, куда смогла приехать даже тетушка Кото, хотя Осаму и близко не смог отгадать, откуда та узнать могла. Стоит выписаться из больницы и чудом не загреметь в другую, но с психическим уже уклоном, как бумажная и похоронная волокита сваливается на Дазая с головой и совершенно без единой крохотной возможности сделать короткий вдох. Ацуши к моменту похорон уже переводится в обычную палату, но все еще постоянно спит, и Дазай решает не сообщать ему о матери, пока не пройдет церемония, а отец так и не приходит в себя к этому моменту — четырьмя днями ранее Мори сообщает парню о том, что Фукудзава впал в кому. Сами похороны проходят в прекрасный июльский выходной день: небо с самого раннего утра мертвенно черное, ветер ледяной, на кладбище ни души, впрочем, как и в самом городе — мало кто выходит в такую отвратную погоду из убежищ, будь то домом, кино или кафе. Дазай изначально на похороны никого не зовет, но потом, не без панической атаки просидев полтора часа в пустом родительском доме и найдя некоторые записи телефонов и адресов, Осаму оповещает о случившемся нескольких коллег и младшую мамину сестру, находящуюся в Мацуэ — девяти часах от Йокогамы, — и Дазай уверен, что тетушка его не успеет, но та влетает на кладбище спустя несколько минут после начала похорон вся заплаканная и явно старательно сдерживающая истерику подступающую. Анго с Одасаку и Рюноске приходят безоговорочно, не нуждаясь в приглашении, и отчего-то именно их присутствие добивает Осаму сильнее всего, и он чуть не взрывается, пока ждет окончания церемонии, чтобы поскорее спровадить всех и попросить оставить его одного. И теперь, когда серый, укрытый плотным слоем тумана пейзаж кладбища очищается от живых, выдается молчаливое разрешение с подписью самой Смерти остаться здесь лишь Дазаю, который, по собственным ощущениям, давно уже не относится ни к живым, ни к мертвым, словно витает где-то в полупрозрачной тьме, внутри которой никак не получается понять — космос это или сигаретный дым, выходящий из живых легких. Осаму, смотря нечитаемым взглядом сквозь размытые туманом очертания могил, сжимает и крутит кожу на предплечьях, корчась от резких болей из зашитых хирургическими нитками ран. В очередной «проворот» кожи на левой руке, когда кисть соприкасается с тканью рубашки, Дазай сквозь три слоя одежды, включающие саму рубашку, пиджак и теплое пальто, чувствует, как небольшой кусок зашитой, но далеко не зажившей раны с противным пощипыванием раскрывается и прилипает влагой к рукаву, отчего Осаму хмурится и встряхивает руками, в надежде ткань от себя отлепить, и уверенность вдруг в голове всплывает, что наверняка на белоснежной рубашке поставлено огромное кровавое пятно. И он даже не пытается глушить в себе мысль, что хотелось бы, чтобы вся она стала кровавого цвета с металлическим ароматом. Дазай медленно поднимается с заледеневшей и промокшей скамейки. Дазай проводит по надгробному камню, смахивая капли дождя так, словно вытирает с мягких щек матери слезы, и Дазай улыбается, склоняя голову. — Я люблю тебя, мама.

***

Шелест страниц спустя час прекращается, книга, прочитанная в третий раз, захлопывается, а тишина гостиной прерывается тяжелым, слишком значимым, выдохом. Чуя не желает вспоминать о Дазае, но его книгу, переведенную на французский, не перестает держать в руках — рассматривает обложку, краткое содержание и небольшую, но такую болезненную фразу:

Ce livre est dédié à l'homme qui a transformé mon monde en étoiles.

«Так превратил, что ты сам чуть звездой не сделался», — Чуя устало прикрывает глаза и сползает на диванную подушку головой, сонно всматриваясь в темный потолок. Единственный источник света в виде напольной лампы полностью расслабляет и вгоняет в приятную дрему, но Чуя и не думает ложиться спать — вместо этого встает и, сложив книгу на столик, выходит на балкон, и когда открывает окно и закуривает, внезапно вздрагивает от холода и вкуса. Надо же, взял вчера случайно любимые сигареты Осаму. Надо же, старался никак не напоминать себе про Дазая, а сам перечитал за эти две недели ссоры — или конец уже это и никакое не молчание? — на несколько раз каждую из созданных им книг. Надо же, так сильно злился на то, что Осаму попытался умереть, когда Чуя доверился ему, перестал контролировать ситуацию и дал организму отдохнуть, а сам недавно после двух бессонных ночей из-за долгого сдерживания эмоций спустя много, ужасно много лет вылил их путем разукрашивания своего предплечья алыми слезами. Надо же, обещал себе жить спокойной жизнью, а влюбился в идиота с самой первой встречи, в которую этот идиот пытался покончить с собой. Чуя с тяжестью на душе выдыхает и потирает уставшие глаза свободной рукой, и совершенно нет понимания у него, когда острые чувства за две недели прошли, что чувствует сейчас. Обиду? Злость? Грусть? Что это в груди такое давит целыми днями, что спать не дает, есть не получается и вечно словно бы воздуха не хватает, отчего даже на работу пару раз пешком ходил, вставая на два часа раньше и полностью выжатым приходя на нее, чтобы свежим утренним воздухом надышаться, да вот только никак не помогает это? — Тебе бы поговорить с ним, — спустя долгое молчание произносит Юан, вышедшая в пижаме на балкон к хозяину квартиры. Чуя возмущенно оборачивается на нее, хмурится и отвечает ядовито, вытягивая из полупустой пачки вторую — или пятая это пошла уже? — сигарету: — С чего бы мне идти и унижаться перед ним, когда он— — Потому что меня убивает то, как ты выглядишь, — эти слова подруги заставляют ядовитую агрессию тут же вылететь вместе с паром из приоткрытого рта в окно, прямо в ночное звездное небо. — Потому что нас убивает то, как ты мучаешься, потому что вы не были друг с другом до конца честными, потому что ты сам ведешь себя как Дазай, только в более легком ключе, и вы оба идиоты, и да, Дазай виноват и поступил он самым ужасным образом, но ты ведь прекрасно знаешь, почему он поступил именно так и никак иначе, почему сказал то, что сказал, и ты можешь его не прощать, но если ты просто поговоришь с ним и выслушаешь его, а он точно извиняться будет, тебе станет намного легче, даже если ты решишь больше никогда не иметь с ним ничего общего. Чуя не может и слова против сказать, хочет, очень много хочет чего сказать, доказать, что Юан не права и ничегошеньки она не знает, да вот только очень даже она права, и это раздражает и расстраивает Накахару одновременно, и никак не получается справиться с еще большими противоречивыми мыслями, появившимися словно бы и правда что из рук демона после слов подруги. И Юан говорит что-то еще, а Чуя все пытается полностью сконфуженным и поверженным тоном противостоять ей, но выходит плохо, хоть обида и гнев лишь сильнее по отношению к Дазаю разрастаются, но через час, когда все утихает, Юан уходит в спальню Накахары, а Чуя психует и идет заваривать себе кофе — точно уснуть не сможет после такой-то взбучки нервов, — в голове рождается единственное решение. И оно считается накахаровской головой ужасно правильным лишь потому, что практически невыполнимо — Чуя полностью согласен поговорить с Осаму, если сам Осаму первым к нему придет, а он ведь не придет, хорошо это Накахаре известно, правда, в основном думается, что не придет по причине безразличия, но та крохотная, ментально здоровая и хорошо соображающая часть мозга понимает, что не придет он лишь из-за угрызений совести и уверения, что не заслуживает быть прощеным. Но Чуя не знает, что ошибается. Ошибается не только в том, придет Дазай или нет, но еще и в смысле его визита.

***

Руки Ацуши от слабости падают, но Осаму не перестает сжимать его в своих объятиях, и даже не от желания утешить брата из-за новости о смерти матери, а скорее от того, что сам разрыдается, если Накаджима на него посмотрит, а ему нельзя, нет, совсем нельзя рыдать — не имеет такого права он. — К...как же так, я же проверял, я не мог... — Ацуши всхлипывает, задыхается и едва выговаривает слова, и Дазай чувствует, что готов выпрыгнуть в ближайшее окно, чтобы больше никогда не слышать звуки разбитого сердца младшего брата. — Я не мог ошибиться, она была жива, Осаму, она...это я виноват, нужно было— — Не смей так говорить, — приходится отодвинуть от себя Ацуши, чтобы тот и правда заглянул в глаза, хоть и ужасно страшно это, но Дазай держится, вытирает с серьезным лицом слезы с покрасневших щек брата, и он почти не дышит, но по-прежнему держится. — Тебя главный нейрохирург Японии рыцарем считает, ты знаешь? Благодаря тебе вы трое получили шанс на спасение, просто... — он хочет произнести слово «мама», но голос пропадает и Дазай грустно улыбается на пару понимающего Ацуши, но он берет себя в руки и, несмотря на ужасно тяжелый и жгучий ком в горле, договаривает: — просто мама не смогла остаться, но в этом не виноват ни ты, ни врачи, ни кто либо еще. Ее организм просто оказался слишком слаб, понимаешь? Но благодаря тебе у нее хотя бы был шанс, а это уже большое облегчение, слышишь? — Облегчение, — повторяет Ацуши на рванном выдохе, и его брови вновь страдальчески выгибаются, а губы подрагивают, но на этот раз парень сдерживается и больше плач не раскачивает. — Облегчение. Дазай старается улыбнуться так успокаивающе, как только вообще выдумать в голове получается, проводит ладонью по спутанным волосам брата и вновь обнимает, и просиживают они в этих объятиях еще полчаса, и плевать обоим становится, что уже через три минуты тела начинают болеть от позы неудобной — плевать вообще на любые мелочи, когда рядом есть, хоть и не кровный, но самый близкий на свете брат, и оба думают так про друг друга, даже не осознавая, что каждый из них в голове держит мысль: «Как же мне нужны были твои объятия». И Ацуши, и Осаму прекрасно знают, что так отец и не проснулся, что с каждым днем шанс того, что получится вообще проснуться у него, не потонув в приятной темноте, уменьшается, а состояние его держится на одной и той же отметке «стабильно тяжелое», но никто из них даже на секунду не решает в голове сказать об этом, потому что все слишком страшно, неизвестно и тревожно последние недели, и совершенно не хочется намеренно еще сильнее погружаться в состояние это, словно бы решив протестировать свою моральную выдержку перед тем, как полностью сойти с ума от горя и страха будущего, который один из них даже не рассматривает как что-то такое, что может с ним случится, потому что совершенно не заслужил. И пока Ацуши борется с синдромом выжившего, стараясь держать в голове слова ушедшего несколько минут назад брата о том, что не виноват он совершенно ни в чем, даже если на до смешного крохотный процент, и что абсолютно точно и без каких либо намеков на сомнения достоин будущего, потому что есть у него еще очень-очень много времени, дел, любимых людей, которые без него ну никак не смогут, и мечта всего сердца — стать спасителем животных, Дазай активно игнорирует третий звонок от Анго и сообщения от Одасаку, закуривает сигарету у выхода из больницы, смотрит в небо, стоя на ступенях в том же месте, где был, по его подсчетам примерным, около трех тысяч лет назад в каком-то из практически забытых снов, где все только начиналось, где все было интригующе, непривычно и отсылало к чему-то новому, к чему-то такому прекрасному, что нынешний Дазай с легкостью растоптал. Видеться с кем-либо, помимо Ацуши, Осаму отказывается еще в день выписки из больницы — был бы поумнее, вместе с внесенным в список запрещения посещения его палаты Накахары, записал бы и остальных, — а оттого единственное существо живое на планете, которое крутилось вокруг, хочет он этого или нет, хотя определенно хочет, только это ведь помогает с балкона не сброситься каждый раз, когда выходит покурить, это Хару, что и сейчас уже сидит на пороге, отчего Дазай устало выдыхает и, закрыв дверь, садится на корточки, берет подросшего котенка на руки и усаживается в угол между дверью и полками для обуви. Хару тут же принимается громко мурчать, тыкаться в щеки хозяина и вылизывать шею шершавым языком, и Осаму обычно тихонечко занимает его чем-то другим, потому что не особенно приятны эти монотонные вылизывания одного места до неприятной боли, но сейчас не то от усталости своей, не то от желания побыть с любимым своим питомцем, усаживает котенка поудобнее и слабо улыбается, принимаясь массировать маленькие ушки, чесать щечки и даже получается несколько раз в мордочку поцеловать, чего Хару совершенно не любит, принимаясь тут же кусать за нос или лапками утыкаться в губы. Дазай вообще с ума уже сходит, потому что любое действие питомца воспринимает как что-то такое, что дано ему от Накахары, словно вместе с частичкой имени передались еще и другие качества, в особенности пакостный характер, и вот в какой-то момент задумывается даже, а не считается это расстройством своеобразным каким-то, когда уже второго кота подряд называешь в честь человека из жизни, а потом в нем повадки находишь его? Хару, словно бы мысли хозяина своего не особенно адекватного прочитав, ворчливо мяукать начинает и вылезает из своеобразных дазаевских объятий, и Осаму нехотя его отпускает, а когда сам встает, в начавшей кружиться голове такая усталость моральная накатывает, что приходится притронуться к неоткрытой бутылке виски, чтобы хоть как-то желание сигануть в окно сдержать. Еще через две недели, когда его начинает рвать даже от того, что съел неприлично маленькую порцию еды, ногти заметно отрастают, вся квартира выглядит совершенно не убрано, а грязные, сальные волосы настолько запутываются, что их привести в порядок получится, разве что отрезав под корень, звонит Мори и оповещает, что Фукудзава проснулся, а Ацуши уже отправился домой. И это определенно точно радует, даже не особенно тяжело болтать с Огаем, решившим осторожно поинтересоваться, не наладилось ли у него с Накахарой, а Дазай этому вопросу и не удивляется нисколько, потому что знает прекрасно любовь Чуи все скрывать, да и логично, что вряд ли Мори захотел бы вообще контактировать и так любезно с Осаму общаться, если бы знал, что он сделал. Если бы знал, из-за чего его сын, возможно, больше никогда не сможет никому довериться. Дазая после звонка бросает в какую-то небывалую хандру, пустой желудок вновь начинает болеть и тошноту вызывать, совершенно игнорируя тот факт, что и рвать ему уже нечем, потому что даже выпитый кофе, сделанный с помощью кофемашины, подаренной Накахарой, час назад вышел спустя пару минут, стоило кружку опустить в раковину. Но Осаму правда очень радуют новости о том, что и отец смог выйти из комы, и Ацуши скоро будет лежать в обнимку с Акутагавой в своей родной, не пахнущей больничной смертью, кровати, но это, то ли к сожалению его, то ли к счастливой радости, никак не перечеркивает мысли и то запретное желание, которому помешали сбыться. Эгоизм это или сильнейшая любовь — не знает, но как бы ни пытался, жить, когда мама больше такой возможности не имеет, никак не получается еще с того самого вечера, когда, попросив Накахару лечь вместе с ним, спровадив Гин, уже не думал даже, а прекрасно знал, что жить ему осталось очень мало. А когда выжить получилось и пришлось совершить по отношению к Чуе самое ужасное и мерзкое, что только мог бы сделать, зная все его травмы, Осаму потерял единственный смысл жизни, который нашел не совершенно случайно, а словно бы вселенная шанс ему дала, вытащив фантомными руками сначала из возможной передозировки снотворным, а затем и из реки, оставив в ней прошлую жизнь. И теперь, поцеловав уснувшего на кровати Хару в мордочку, Дазай медленно набирает в грудь воздух с уставшей улыбкой на лице, игнорирует тошноту и начинающуюся головную боль от явного недосыпа и становится напротив своей стены с фотографиями, внимательно смотря на каждую из них.

Ворвавшись в дом, Осаму несется в свою комнату, кидает сумку в угол и с хриплым криком срывает со стены все воспоминания — фотографии, сделанные с Тэцуо, когда все еще было хорошо. На пол летят скомканные и порванные селфи с ночевок, прогулок и прямо из школы, там, где все началось, и там, где только что все закончилось. Вот там, у края стола, лежит упавший кусок фотографии, на котором видно недовольное, смущенное лицо Тэцуо и вытянутую ладонь, призывающую не фотографировать его исподтишка в картинной галерее, а у самой стены медленно летит на пол измятая фотография с предпоследней школьной трехдневной поездки в Киото.

Осторожно отцепляет несколько фотографий с Одасаку, Анго, сделанные в основном в университетские года, отдельно складывает их совместные фотографии, которые, напротив, делались больше во время прогулок или праздников каких-то, натыкаясь на последнюю, сделанную в баре на импровизированный штатив и с Нацумэ на руках — и правда ведь больше не встретились и не встретятся больше никогда в этом месте, только в другом, разве что, чуть повыше. Каждый снимок сначала разглядывает долго, улыбается слабо порой, вспоминая о чем-то далеком и уже определенно точно никогда не повторившимся, но оно и не плохо делает, наоборот, оставляет мягкий светлый отблеск на сердце, и лишь затем осторожно снимает, стараясь не повредить и не помять ни одно из воспоминаний. Ровно по центру висящий рисунок со стикером на носу Анго, стоящего в центре фотографии рядом с обнимающим его за плечи Одасаку, так сильно задевает и без того болезненно трескающееся сердце, что Дазай прикладывает всевозможные усилия, чтобы перестать пялиться на листик этот и осторожно снять снимок, да убрать куда подальше.

Уже во весь голос рыдающий подросток срывает последние остатки прошлого, когда на его ногу приземляется единственная уцелевшая фотография с одним надорванным уголком. Осаму срывается на раздраженный истеричный стон, слишком резко стряхивая ее с ноги, из-за чего запинается и падает, разбрасывая выпавшие из рук бумажные остатки воспоминаний по полу, и мальчик прижимается спиной к стене и подтягивает колени к груди, дрожащими руками обхватывая их и утыкаясь лицом, потому что не может, совершенно не может больше вынести этого, и он хочет все закончить, разодрать себя так же, как всю свою стену, некогда олицетворяющую самые светлые моменты своей жизни, убить себя так же, как убили слова Тэцуо.

Сразу после фотокарточки из бара натыкается взором на стоящего на мосту Ацуши прошлой осенью, а затем находится фотография брата, но уже с Рюноске, где сидят в бывшей кофейне любимой Дазая, а он там, позади камеры, прикрыв ноутбук с недоделанным заказом, фотографирует их, даже не подозревая, что уже через шесть часов попробует убить себя только-только купленными антидепрессантами. Находятся на активно пустеющей стене еще несколько снимков Ацуши, и Осаму складывает их в отдельную стопочку, затем их совместные, в основном снятые Накаджимой, а потом плавно переходит к Рюноске и Гин, с которой отчего-то меньше всего кадров насчитывается, и это даже расстраивает немного, но улыбка все равно на губах проскальзывает, потому что помнит ведь каждую историю, скрытую за замершими позами, а ведь всегда Акутагава младшая дарила ему лишь светлые воспоминания, особенно в те дни, когда даже фотографировать решался, а такое не очень уж часто случается. Попадается на глаза несколько фотографий с родителями, и Дазай старается особенно их не рассматривать, боясь вновь чувствам истеричным поддаться, а ему нельзя, не заслужил он плакать, как она не заслужила умереть, но снимков мамы на покрытой голыми язвами стене воспоминаний так много становится перед глазами, что со временем приходится их снять, и Осаму чувствует ком в горле, когда не сдерживается и начинает перебирать образовавшуюся стопку фотографий, даже не зная, кому ее отдать, ведь это только его, его воспоминания, у остальных есть это все в альбомах, а у него не будет, ничего не будет, и он начинает оглядываться на стол, думая о том, зачем вообще раздает эти воспоминания, ведь у всех есть они, а он так и останется ни с чем, но какой-то неизвестный, глубокий и совершенно чужой голос в голове приказывает ему прекратить вести себя так, словно жертва — он, словно чего-то заслуживает в этой жизни, и Дазай слушается, смахивает со злостью слезу и складывает снимки с матерью по стопочкам отца и Ацуши, только одну единственную не откладывает — сразу убирает в кошелек, пока голос разума не видит.

— Все хорошо, милый? — Дазай Токи проходит мимо разбирающего продукты сына, улыбнувшись и скользнув рукой от плеча до спины мальчика. — Выглядишь неважно последнее время.

— Я в порядке, просто устал после школы, — Осаму прикусывает щеку изнутри сильнее обычного и опускает голову, и он определенно точно хочет сбежать отсюда поскорее.

Женщина продолжает не сразу, и они раскладывают продукты в тишине, пока сознание подобрать слова правильные пытается, да такие, чтобы сын сильнее не закрылся — всегда ведь обо всем с ней говорить мог.

— У тебя была открыта дверь в комнату и...ты снял все фотографии? И, кажется, я заметила у тебя книгу на кровати?

— О, это...перемены в жизни.

— Ты поссорился с Тэцуо? — Токи подходит ближе, с улыбкой такой, какую лишь она способна сделать, лишь бы Осаму успокоить, и целует сына в лоб.

— Да, вроде того.

— И ты начал читать.

— Ага, начал.

— Юкичи! — женщина с наигранным ужасом отстраняется от мальчика, а тот лишь страдальчески закатывает глаза, но улыбки все равно сдержать не может, потому что поведение матери знает наизусть, и каждый раз веселит оно его, хоть и раздражает совершенно не меньше. — Твой сын начал читать, ты слышишь?!

Удивленный не менее театрально Фукудзава высовывает голову из прохода в свой кабинет-тире-библиотеку-тире-самый-скучный-в-мире-сборник-нудных-документов и, переведя взгляд с жены на сына, движется на кухню.

— Неужто и мою писанину однажды прочитаешь? — Юкичи тепло улыбается и взъерошивает и без того запутавшиеся волосы подростка.

— О, нет, не надейся, — Осаму вскидывает руки и хватает купленные для него сладости с газировкой, начиная разворачиваться в сторону своей комнаты. — Твою нудятину я никогда читать не буду.

— Это так жестоко с твоей стороны!

— Я люб-лю-ю-ю те-е-бя-я-я!

Дазай сначала думает уйти курить на балкон, а затем вдруг решает, что смысла в этом совершенно нет, и закуривает прямо в комнате — Хару только выпинывает, чтобы не надышался гадостями. На стене остаются лишь рыжие кляксы и любовь, затесавшаяся в составе бумаги, которые осторожно отклеивает и складывает в отдельную, теперь точно последнюю, стопочку. Хочет, ужасно хочет и по итогу правда позволяет себе взглянуть на Накахару еще раз, проверить, не забыл ли яркость цвета глаз его, не сильнее ли кудрявятся волосы его, чем в памяти запомнилось, насколько тонка его шея, где веснушек больше — на щеках или на плечах. Он старается запомнить каждую его деталь, каждую родинку и каждый шрам, каждые прикосновения и поцелуи, каждые объятия и пролитые слезы, его длинные пальцы и плоский живот, выпирающие ребра и коленки, его прекрасную бордовую толстовку и рюкзак со значками, рисунки, его прекрасные рисунки и такой бархатный голос, слушать который хочется каждое мгновение своей жизни, которой осталось совсем чуть-чуть. Закурив вторую сигарету, находит накахаровскую зажигалку и все смотрит на нее и смотрит, снимает с себя бинты подаренные и отправляется их отстирывать бережно от коричневых закаменелых пятен, отмывает кофемашину, приготовив кофе в последний раз, перечитывает на третий раз за сегодня и на сорок третий с момента получения письмо его, закуривает третью, переодевается в ту домашнюю свою одежду, которая успела превратиться в собственность Чуи, когда порог дома переступал этого, и забирается под одеяло, включив ночники Ацуши, чтобы перечитать подаренную на День Рождения Накахары собственную книгу, копию которой сделал и себе, а спустя час усаживается за заваленный стол в гостиной и принимается выписывать письма. Для каждого старается слова нужные подобрать, даже Юан с Ширасэ пишет отдельные — без фотографий, правда, потому что некоторые совместные так и не придумывает, кому отдать, а оттого решает забрать с собой. Время хоть и раннее, но вечернее, отчего мозги, работающие без отдыха последние бессонные ночи, совершенно не соображают и приходится переписывать все по новой, зачеркивать и заменять слова, которые по смыслу вообще друг с другом не вяжутся, но отчего то написаны были, и к моменту, когда точки везде поставлены, фотографии вложены, а конверты подписаны, Дазай с трудом встает и, покормив Хару, выдвигается в коридор. — Ты прости меня, — он все целует и целует котенка в своих руках, зная, что не придет сюда больше никогда, — что хозяин у тебя никудышный вышел. Но за тобой обязательно присмотрит Ацуши-кун, помнишь его? Он куда лучше справится, чем я, Накахара Хару. Прекрасно осведомлен, что будет при вручении конвертов, потому что все из его окружения лучше его знают, что вытворить Дазай способен, но и Осаму человек не глупый, а оттого едет в родительский дом и, просидев у пруда с карпами двадцать минут, решается зайти внутрь и оставляет там пять писем — Ацуши, Акутагавам, отцу и собственное завещание, хотя и завещать ему особенно-то и нечего. В Токио конечный его пункт, а оттого решает закинуть письма университетским друзьям в почтовый ящик Анго, потому что знает, что проверяет его каждое воскресенье, а завтра, когда оно наступит, Осаму давно опустится на самое дно Тамагавы. Последние три письма приходится на свой страх и риск, — хотя соврет, да, определенно точно соврет, если скажет, что не желает этого, — отдавать Накахаре, а точнее оставить у двери и позвонить в звонок, да надеяться, что заберет их, и всю дорогу до дома его Дазай в нервозности пребывает, словно это самое страшное, что ждет его сегодня, а не самоубийство. Осаму выкуривает еще две сигареты, сидя на мокрой из-за дождя ступени у подъезда, и когда полностью выстраивает каменную стену уверения, что ни капельки не трус он, да и вообще не встретятся ведь совершенно, еще раз смотрит на небо, прекрасно понимая, что звезд не увидит из-за высокой облачности, и заходит в подъезд вслед за милой старушкой, с которой даже успевает во время ожидания лифта поболтать о том, какая погода сегодня противная, но вслед за ней не заходит — решает пройтись по лестнице. — Надеюсь, у вас сегодня будет прекрасный вечер, молодой человек! Двери лифта закрываются и Осаму дарит старушке улыбку на прощанье, с грустной веселостью в голове раздумывая о ее словах — и правда, прекрасный вечер для смерти выдастся. Поднявшись на этаж Накахары, Дазай шумно выдыхает, закрывает глаза на пару секунд, сосредотачиваясь на лжеощущении безразличия к ситуации, складывает письма для Чуи, Юан и Ширасэ у самой двери, выжидает несколько секунд и звонит в звонок, вот только не успевает даже уйти из виду, потому что его толкает в плечо сразу же открывшаяся дверь. И Дазай, опираясь о стену, чтобы не упасть, ошарашенно смотрит на так удачно только-только пришедшего домой Накахару, который выглядит сейчас так, словно увидел не то призрака, не то смерть свою собственную. И Дазаю кажется, что он начинает задыхаться.