История апрельского самоубийства.

— Что это? Дазай опускает взгляд вместе с Накахарой под его ноги, но ответить ему не дают, да и ответа особенно и не требуется — Чуя быстро поднимает конверты, отыскивает свой, закидывая два других на тумбочку в прихожей, и, быстро открыв, пробегает глазами по строчкам, и Осаму знает, через сколько секунд наткнется он на фразу или словечко такое, какое точно полностью подтвердит догадки парня, и вот эти секунды проходят, и Чуя правда все понимает, вот только Дазай это не по глазам или словам его понимает, а по тому, что оказывается втянут в чужую прихожую и больно прикладывается головой об пол. — Да ты издеваешься надо мной?! — Чуя заносит руку над бледным лицом непрошенного гостя и вкладывает в удар всю свою силу, какую находит только. — Как же я тебя ненавижу, подонок! Ты просто мразь, Дазай, ты просто—! Тишина квартиры забивается грязными словами, желчью и стуками-стуками-стуками по не сопротивляющемуся телу, и Накахара не желает останавливаться, даже когда руки начинают болеть, краснеть и пачкаться чужой кровью. А Дазай правда ведь не особенно и сопротивляется, хоть и пребывает в весьма удивленном состоянии, но это не сказать, что совершенно не ожидаемо было, наоборот, однако все же старается дать себе передышку между ударами Накахары и хотя бы спихнуть его с себя, потому что ослабшим организмом его вес ощущается ужасно тяжелым, а выпитые накануне таблетки рвутся выйти наружу, и он чудом перехватывает правую, занесенную для очередного удара, руку, да так крепко, что Чуя, наконец, в себя приходит, тяжело и глубоко дышит, смотрит презренно и уничижительно, но в себя приходит, и Дазай пользуется этим — прикрыв глаза от усталости, медленно перекатывается на бок, заставляя тем самым слезть с себя, хотя Накахара по-прежнему мог спокойно продолжить издеваться над ним, и даже очень заслуженно это было бы, но сам все осознает и встает, по пути пиная лежащий неподалеку рюкзак и выкрикивая что-то желчное в надежде дух перевести, пока не добирается до дивана в гостиной и не падает на него, прижав к закрытым глазам ладони. — Знаешь, — кряхтит Осаму через несколько десятков секунд, с гримасой боли пытаясь усесться и придвинуться к стене, — было бы просто очаровательно, если бы ты прочитал письмо и передал дру— — Заткнись, Дазай. Просто закрой свой чертов рот, — Накахара оборачивается на него, стреляет ядовитыми словами и взглядом прямо в сердце и уходит в ванную комнату, оставляя Осаму самостоятельно приходить в себя под глухой шум воды. Дазаю не особенно больно, несмотря на то, что шоковое состояние проходит и все тело начинает ломить где-то острой, а где-то ноющей болью, потому что намного ощутимее болит у него сердце, ведь и так сам факт письма ужасен — только даешь огромное количество времени человеку для прорабатывания твоей ужасной натуры и оставления тебя в прошлом, как вновь оказываешься рядом в виде письма, — а тут еще и лично встретились, а это ведь еще хуже и совершенно в планы не входило! И Осаму не может дождаться момента, когда Чуя выйдет из ванной, отчего-то находясь в уверенности, что дождаться его необходимо по негласному хозяина квартиры желанию, чтобы извиниться за то, что вновь напомнил о себе, — но ведь нужно же было хоть какие-то словечки перед смертью своей оставить! — вот только никак не ожидает того, что Накахара спустя три минуты вернется и усядется напротив него с подавленным каким-то лицом, точно так же облокотившись о стену, и скажет: — Прости, что меня не было на ее похоронах. Дазай в полном недоумении смотрит во все глаза на прикусившего губу Накахару, смотрящего на свои согнутые колени, и Дазаю кажется, что еще секунда и он истерично засмеется — что происходит вообще? — Да что ты такое говоришь, Чуя? — Помнишь тот день, когда тебя едва не сбила машина? Дазай помнит, прекрасно помнит, но он в непонимании коротко мотает головой и хмурит брови, и совершенно не может объяснить самому себе, что происходит и не в бреду ли находится он в больнице или еще где повыше, потому что совершенно сейчас Чую понять не может — что он несет вообще? — После этого Гин кое-что сказала мне. — Что это частое мое явление и нужно не обращать внимание? — Что с тобой нельзя говорить о подобных вещах. — Чуя, я не уверен, что понимаю тебя. — Ты приучил всех близких людей пожирать себя тревогой и страхом за тебя, но делать вид, будто ничего не происходит, когда приходишь домой весь мокрый или тебя чуть не давит на глазах машина, или возвращаешься из больницы, где тебе руки зашивали, или бросая мне предсмертные письма у двери, когда я из-за тебя же по счастливой случайности очень вовремя выхожу из дома прогуляться, чтобы голову проветрить. Тебя правда ничего не смущает? И вот теперь Осаму тяжело выдыхает и прикрывает глаза, когда подавленный вид Накахары сменяется агрессией и непониманием в голосе, и Дазай не знает, что хуже — чтобы Чуя продолжил избивать его вплоть до самой смерти или словесный штурм этот. Однако Накахара не продолжает этот диалог — через несколько тяжелых мгновений и взгляда прямо в карие глаза, встает и вновь уходит в ванную, умывает лицо и вновь нарушает тишину квартиры. — Иди сюда. — Я действительно думаю, что мне лучше— — Я спрашивал у тебя что-то? Вставай и иди сюда, идиот. — Легче сказать, чем сделать, знаешь-ли! — старается сквозь болезненные кряхтения пошутить Осаму, потому что прекрасно замечает проскальзывающие, хоть и едва заметные, нотки тревоги в голосе чужом. Когда доковылять до ванной словно бы чудом, потому что не знает, отчего смог вообще, получается, в грудь пихают чистую одежду и кивают на душевую кабину. — Надеюсь, тебя можно в ванной одного оставлять, или опять умереть попытаешься? Чуя обходит Дазая и уже почти выходит, когда Осаму надоедают эти непонятки и он перехватывает чужую руку, заставляя вновь взглянуть в свои глаза. — Зачем все это? — Во-первых, ты выглядишь и пахнешь действительно как бомж, — Чуя кивает на стопку отданной одежды, а затем переводит взгляд на карие бездонные глаза, высвобождая свою руку. — Во-вторых, как ты однажды удачно сказал, я, как эгоист, который пытается спасти всех и вся, должен тебе помочь, чтобы мы нормально поговорили, после чего я вышвырну тебя отсюда. — Чу— Дверь с хлопком закрывается, обрушая все надежды Дазая все это вот ненужное ему представление прекратить, потому что он правда ведь хочет извиниться, но в письме-то все написано уже! Ему не страшно говорить в жизни, ему страшно видеть реакцию Накахары, то как снова и снова в глазах небесных будет вспыхивать осознание, что потратил столько месяцев на идиота, который его состоянию лишь хуже сделал, надежду подарив, а это ведь самое страшное — когда надежду дарят, а затем разбивают твое сердце в такие мелкие осколки, которые собрать не получится даже после смерти. А еще Осаму ужасно слаб — слаб настолько, что снятие одежды ему выходит по времени в пятнадцать минут, потому что таблетки, пустой желудок и организм без сна последние пару дней, а еще если учитывать тот факт, что в принципе в общем и целом около месяца практически не спит нормально, так вообще организм получается такой, который про существование сна забыл уже, дают о себе знать, да так сильно дают, что Накахара, все это время наворачивающий круги по своей гостиной, в какой-то момент и правда думает, что шутка его верна и Дазай давно руки наложил на себя в его ванной, совершенно при этом не имея никак проблем с совестью или около того, и вот теперь Чуе придется либо вновь убирать за ним лужи крови, — хотя нет, не придется, ведь помнит прекрасно, как убрал все острые предметы и перепроверил на три раза, ничего ли не забылось, но кто ж этого идиота знает! — или и вовсе сообщать в скорую помощь, что в его душевой кабине умудрились утопиться. Но, пока Накахара с еще большей тревогой начинает прокручивать в голове, через сколько секунд ворваться к Осаму и кому звонить лучше, — в полицию или в больницу, или в психбольницу, или куда еще можно позвонить? Может, с такими проблемами лучше сразу Одасаку с Анго набирать? — Дазай медленно выползает из заполнившейся тяжелым влажным паром ванной комнаты и, похрамывая, движется в сторону Накахары, и тут дело не в боли даже, плевать на боль эту Осаму хочет — голова кружится так сильно, что в глазах постоянно черные пятна появляются, а в какой-то момент, когда темнота вновь проходит, Дазай в недоумении смотрит на определенно точно необоснованно встревоженные небесные глаза. — Я вызываю скорую. — Что? — все еще плохо соображает, но глаза уже яснее видят то, как Накахара подрывается к своему телефону, лежащему на столе. — О, не переживай, ты меня не настолько сильно поби— — Да ты в обморок второй раз упал, ты издеваешься надо мной?! У тебя и правда план был подохнуть в моей квартире или что? Дазай в непонимании смотрит на Чую, переводит взгляд на свое тело на диване в полулежащем состоянии, до которого совершенно не помнит, как дошел, а затем, когда Чуя и вправду что-то набирать начинает в телефоне, мажет рукой по его бедру, потому что это единственное, до чего получается дотянутся, и слабо мотает головой, вновь приковывая тревожный взгляд к себе. — Налей мне водички с сахарком, милый. — Я спрашиваю, что ты запихал уже в себя, и хватит так меня—! — Чуя, прекрати этот балаган, — Дазай говорит так же тихо и слабо, но это действует и правда наравне с пощечиной для Накахары, который тут же начинает, хоть и с недоверием в глазах, отходить от начинающейся панической атаки и внимательно слушать слабое тельце на своем диване. — Я просто ничего не ел и не спал, так что, будь добр, принеси мне воду и сахар, а потом делай со мной, что хочешь. Посмотрев молча на Дазая со все еще видимым недоверием в глазах, Чуя и правда выполняет просьбу парня, а к моменту, когда садится напротив на диване, а Осаму, выпив сладкую теплую воду, действительно чуточку, но в себя все же приходит, тревога начинает спадать до той отметки, которая свойственна Накахаре при тяжелых разговорах, во время которых не нужно параллельно беспокоиться о том, что человек напротив умрет в любое мгновение. — Я знаю, что этими письмами сделал только хуже, но это нужно было для того, чтобы поставить точку и спокойно уйти. Не для того, чтобы ты вновь меня спасал. В голосе Осаму нет ни капли упрека или обвинения, и Чуя прекрасно это понимает, но все равно начинает раздражаться — интересно, если бы он с самого начала не заметил мертвый вид Дазая, смог бы до этого момента сдерживаться или еще раз приложил парочку раз об пол головой? — Я не хочу спасения, понимаешь? И я не хочу твоего прощения, потому что я его не заслужил, и ты сам это прекрасно знаешь. — А кто сказал, что я тебя собираюсь спасать и прощать? — Чуя выгибает бровь, но в глазах все равно сомнение в собственных словах пролетает островком света. Но Осаму на это не отвечает ни улыбкой свой привычной, ни смешком, ни даже вздохом — все продолжает крутить в руках пустой стакан, чувствуя приклеившуюся к небу сладость приторную, трет глаза и редко вздрагивает от прохладных капель, проворно пробирающихся с кончиков волос прямиком за ворот кофты Накахары, рукава которой чудом не малы, и Дазай задумывается, как выглядит она на самом Чуе, потому что осознает, что видит ее впервые. Накахара смотрит на профиль Осаму, прикусывая губу и хмурясь незаметно, и его так сильно раздражает извивающиеся стебли тревоги, сдавливающие легкие, что уже собирается пнуть Дазая, когда тот вовремя подымает голову, заглядывая прямо в небесные глаза. — Когда мне сказали, что мама умерла, я думал, что схожу с ума. Чуя, я думал, что схожу с ума. Накахара прикусывает губу изнутри, не особо задумываясь о том, насколько прослеживается сострадание и грусть в его глазах. — Этого не должно было случиться, это я должен был умереть еще при первой моей попытке, это я должен был страдать, а не она, и я настолько утонул в своей трагедии, что, когда у меня опять не получилось умереть, я хотел сделать тебе так больно, как только смогу, потому что я так сильно тебя люблю и боюсь потерять, что мне нужно было тебя потерять, понимаешь? — Ты действительно считаешь, что я обожаю в спасателя играть, не так ли? — спустя длительное молчание и неимоверно тяжелые игры в гляделки почти шепчет Чуя таким уверенным тоном, что Осаму искренне поражается и Чуя клянется — он видит ужас в его глазах. — Что? Нет, Чуя! В этом и смысл весь, — так удивляется, что аж всем корпусом поворачивается, да почти за руки парня хватает, да только сдерживается. — Я потому и избегал тебя и даже в письме все объяснил, потому что мне так совестно и стыдно было перед тобой, ведь это совсем не правда! Мои слова — полное неуважение к тебе, твоим травмам и твоей любви ко мне, и... — Дазай тяжело выдыхает, закрывает лицо руками и в сердце Накахары что-то болезненно екает, когда Осаму смотрит на него уставшим от своего нутра полностью обреченным взглядом. — Чуя, прости меня, если сможешь, я... Мне так чертовски жаль, ты достоин всего мира, а тебе попалась такая мразь, как я. Правда, я виню себя в том, какую чепуху тебе ужасную наговорил, с момента, как только она вылетела из моего рта. — Ты многим письма отдать успел? И вот опять полностью из колеи Чуя своими словами Осаму выбивает — что за привычка у него новая пошла, а? — Только тебе, часть не доехала до Токио, а еще часть в доме родителей, чтобы их потом нашли. — Тогда сначала мы заедем в дом твоих родителей, а потом к тебе развешивать фотографии, потому что то, что ты устроил, это полный идиотизм. — Откуда ты про фотографии зна— Подожди, ты уже успел письмо прочитать?! — Чуя впервые улыбается даже не с того момента, когда виделись в последний раз, когда Осаму при смерти лежал, а еще раньше, намного раньше, словно бы в другой жизни, и Дазай, активно это скрывая, счастливо выдыхает с облегчением, будто три тонны камней убрали с груди, дышать позволив в одночасье. — Так все это было, чтобы проверить, смогу ли я извиниться или сдрейфлю? — Очевидно, да, но проверку ты прошел. — Чуя, какой же ты подлый, а! Хотя это и заслужено было, но все равно подлый! — Одевайся уже, пожалуйста. — Так я прощен? Чуя на мгновенье замирает, смотрит в карие глаза пристально, вдумчиво и, Дазай уверен, прикусывая до крови щеку изнутри, а потом, не меняя выражения лица, отвечает: — На испытательном сроке. — Можно тебя обнять? — Дазай говорит это со счастливыми глазами, но Накахара замечает, как меняется его голос — вот-вот, и совсем надорвется. — Я так сильно хочу тебя обнять, Чуя. Подумав, кажется, только для вида, потому что сам давно мечтает об этом, слабо кивает и расставляет руки, и Осаму осторожно ложится в его объятия, раздражая подбородок и веснушчатый нос, вдыхающий запах шампуня, мокрыми локонами. Дазай боится обнимать сильно и лишь незаметно укладывает голову так, чтобы уткнуться в шею Накахары, да замирает, боясь делать слишком шумные и глубокие вдохи, словно именно эти его активности пробудят Чую ото сна, а, может, все два часа последние и есть сон, и тогда он и правда останется один, а все из-за глупого дыхания или чего-то такого, вроде шума ресниц, и Осаму внутренне улыбается с самого себя, ведь когда бывали у него такие мысли, не находись он рядом с Чуей? — Несмотря на то, что поступил ты совершенно ужасно, — Дазай всем телом напрягается от этих слов, чувствуя, что руки парня на его спине ощущаются на две тонны тяжелее, чем должны быть, и словно вот прямо сейчас раздавят его пополам, — мне правда жаль, что меня не было рядом во время твоего острого периода скорби по матери. Мне правда очень грустно, что ты остался один. — Я не знаю, как жить дальше без нее, — Осаму произносит это не сразу, а когда решается, тяжело вздыхает и хмурится, стараясь перестать зацикливаться на болезненном ощущении в горле и пощипыванию в глазах. — Думаю, твоя мама побила бы тебя еще сильнее, чем я недавно, если бы услышала это. — Это точно, — Дазай хихикает и шмыгает носом, и Чуя не знает, о чем тот думает, а он определенно точно вспоминает сейчас что-то, но в голове всплывает разумная мысль, что никакие слова не смогут помочь, и он замолкает, давая Осаму время. И Чуя молчит долго, дышит влажным запахом вымытых волос и нотками чистоты с отданной Дазаю одежды, а потом словно бы решается, разрешает себе и целует парня в затылок, сильнее обвивая руками и вымученно выдыхая. Доверяет ли он Осаму до сих пор? Хочется, очень хочется, да и правда ловит себя на мысли еще с момента прочтения письма, пока в душе нежданный гость был, что правда ситуацию понял и доверие осталось, но та противная и невыносимая тревожная частичка в душе никак не перестает кричать в голове своим ужасным, режущим по барабанным перепонкам, голосом скрипучим, что нельзя вот так вот вновь обнимать этого человека, что нужно было сразу про него забыть и не впускать, а если и впускать, то только до момента избиения, за который, к удивлению своему, нисколько вины не ощущает, и Чуя осознает, что, обнимая крепче Осаму и чувствуя его пальцы на своей груди и под спиной, старается всеми силами заглушить этот болезненный визг в своей голове, потому что он больше не хочет, не может его слышать, когда Осаму перестает сдерживаться и еле слышно всхлипывает. Обсуждая ситуацию эту с психотерапевтом, Чуя уже начал прощать Дазая только от того знания, по какой причине и ради чего поступил так, а сейчас, прочитав письмо и выслушав его лично, особенно понимает, что правильно поступил, и что Юан, черт бы ее побрал, права полностью была, что все, что случилось — ужасное и разрушающее душу недоразумение, которое действительно можно простить, потому что Чуя сам бы сбежал таким ужасным способом, находись он на месте Осаму. Вот только бесконечные мысли о том, что в любую секунду все повторится или что-то еще хуже произойдет, Накахара уверен, преследовать будут его еще долго, и он так невыносимо сильно надеется, что выдумки это все и что уже совсем скоро, заглянув еще раз в такие успокаивающие карие глаза, поймет, как глупо все получилось, и это что-то глупое никогда больше не произойдет вновь. — Можно мы никуда не поедем? У меня совершенно нет сил, — вдруг подает голос Дазай, а Чуя даже удивиться успевает, как тот быстро успел поддаться чувствам и уже прийти в строй, спрашивая спокойным, хоть и уставшим, голосом. — Хару дотерпит до утра? — Эй, ты считаешь, что я похож на человека, который собрался умирать, наплевав на свое пушистое сокровище?! Конечно, я позаботился о том, чтобы у него было еды на несколько дней вперед, пока Ацуши не придет за ним! Чуя цокает и закатывает глаза, потому что вот опять Дазай стал самим собой, который бесит каждым своим словом и этой дурацкой интонацией. — Ты спишь на диване, ясно? А Дазай даже ни собирается возражать, разве что только по поводу того, что приходится вылезти из объятий, но спустя пять минут он уже спит мертвым сном, укутавшись до носа пледом, запах которого настолько сильно пропитан накахаровской квартирой, что это работает лучше всякого снотворного, и Чуя, успевший за эти несколько минут только взять в руки спальную одежду, направляясь в ванную, разрешает себе пару мгновений понаблюдать за такой позабывшейся картиной — Дазаем на его диване, — пока выключает настольную лампу рядом с ним. В ванной комнате приходится вновь раскладывать по местам острые предметы: бритвы, несколько пар ножниц, потому что сам себя всегда стрижет, бритвенный станок Ширасэ, который тот забывает забрать уже третий месяц, и небольшой канцелярский нож, который однажды приносил сюда на мойку, потому что весь заляпанный в краске оказался, а затем пригодившийся Накахаре для внезапного приступа истерики, которая теперь сверкала темно-винными шрамами на его предплечье. И Чуя тратит на их рассмотрение около двадцати минут, то хмурясь, то губу закусывая до боли, то тяжело выдыхая, и он не жалеет того, что гладкая кожа стала бугристой из-за нескольких шрамов, — он винит себя за то, что делал их, держа в голове образ Дазая в шкуре Рембо, винит себя за то, что разрезал свою кожу, сравнивая этих двух людей. И Чуя с полной ненавистью к себе и своему больному мозгу ломает лезвие из канцелярского ножа и выкидывает их в мусорное ведро, приходя в себя и полностью успокаиваясь только после прохладного долгого душа, не без вины выпитой дополнительной дозе антидепрессантов и еще одного ощутимо долгого взгляда на сопящего Осаму. Он все думает про все произошедшее и думает, пару раз вынимает наушники и прислушивается, не шумит ли вне его спальни что-то такое, что указывать бы могло на попытку Дазая убиться, но все по-прежнему тихо и Чуя к двенадцати часам ночи под воздействием таблеток успокаивается и продолжает перелистывать страницу за страницей книги Пруста, которую однажды Осаму нашел на заваленном столе в гостиной, перечитывая свои заметки, где-то даже подтирая принесенным из пенала механическим карандашом с ластиком и переписывая неправильно написанные записи свои на французском, и когда спустя час собирается книгу эту положить на прикроватную тумбочку, дверь в спальню, тихо поскрипывая, приоткрывается, и на свету от настольной лампы появляется лицо Осаму. — Не спишь? Чуя не отвечает — только машет книгой в воздухе, внимательно рассматривая лицо гостя. — Я могу побыть с тобой немного? — Осаму, обычно не говорящий детали подобные, тихо добавляет: — Третий раз из-за кошмара просыпаюсь, тяжело уснуть теперь. Чуя сочувственно выдыхает и указывает кивком на кровать, не переставая рассматривать теперь уже полностью заходящего в комнату и прикрывающего за собой дверь Осаму. — Я уйду перед тем, как ты ляжешь спать, — словно наперед мыслям Накахары проговаривает Дазай, осторожно забираясь под одеяло и медленно укладываясь лицом к Чуе на бок, стараясь не сильно тревожить свои набухающие после заслуженного избиения синяки на теле. Ему на это никак не отвечают и Накахара решает пролистать до самой первой страницы, вытащив один наушник, чтобы слышать Дазая. Сам Осаму с уставшим, все еще пытающимся переварить кошмары взглядом посматривает то на видную с его места часть комнаты, то на образующиеся от лампы настольной тени, то на руки Накахары, то на складки одеяла; прислушивается к невероятно убаюкивающей песни в наушнике на тумбочке, и ему практически ничего не слышно из-за расстояния, но порой что-то там проскальзывает такое успокаивающее и мелодичное, и его заметно отпускает. — Можешь почитать вслух? Чуя давит в себе резкий спазм тревоги и поворачивается в сторону Осаму, и от этого его вида, от его уязвимости во взгляде, от его такой позабывшейся красоты приходится насильно отворачиваться, потому что в открытую пялиться начинает, и Дазай ждет еще долгие две минуты, за которые Накахара успеет подумать лихорадочно о том, соглашаться ли, вспоминает, насколько хорошо или ужасно плохо читает вслух на французском, насколько его голос смешной и совершенно без интонации, с какого момента стоит начинать читать и вообще где он сам-то остановился. — Знай, я давно вслух не читал и к тому же из-за своих записей и полумрака я могу запинаться, — Чуя говорит это совершенно спокойно, но будто с упреком и одновременно с этим со старанием оправдать свои будущие возможные ошибки, и это ужасно Осаму умиляет. Чуя понимает, что совершенно не помнит те две страницы, что прочитал, а оттого тяжело выдыхает и, стрельнув наигранно злым взглядом в сторону Осаму, начинает с самого начала неуверенно, совсем едва уловимо — то ли от атмосферы тихой, когда сразу шепотом хочется говорить, то ли от своего страха оплошать, но Дазай не хочет об этом думать, полностью плененный ароматом чужого, но такого родного дома и уюта сонной комнаты, и это помогает психике забыть недавние кошмары с матерью не из-за насильно выстроенной стены в голове, а потому что правда легче стало и это не гнетет больше. Свет от лампы падает ровно на согнутые в коленях ноги, к которым прислонена потрепанная книга, — Дазай помнит, что почти каждая ее страница не только исписана заметками и рисунками, но еще и проклеена скотчем на несколько раз от ветхости своей, — и Осаму видит, как Чуя, и без того легко перескакивающий со строчки на строчку, то и дело нежно проводит пальцем по странице, словно помня, как в детстве это помогало ему удерживать темп и не сбиваться в этом танце неизвестных слов, что теперь ему стали понятны, и от этого речь звучит живой, красивой и невесомой, и Дазай с великим усилием заставляет себя оставаться тут, не уходя в мир спящих, боясь пропустить такой трепетный, сокровенный момент. — Longtemps, je me suis couché de bonne heure. Parfois... — мягкий, перетекающий в мелкие пылинки в воздухе комнаты, полушепот укрывает Осаму от всех бед. Он вспоминает старушку в лифте. И он улыбается, потому что вечер и правда поистине прекрасный выдается, и умирать больше совершенно не хочется.