История апрельского самоубийства.

Просыпается Дазай, к своему полнейшему удивлению, в полном одиночестве на кровати Накахары, и совершенно очевидно, что удивление его не от того факта, что Чуя делся куда-то, а от того, что вообще уснул на кровати этой, — а ведь правда же хотел уйти через полчасика, когда полностью отпустит его! — а Чуя его и не выгнал даже, даже до утра прождал и, думается, точно позднее Осаму уснул, а значит полностью контролировал свои действия, и, раздумывая над тем, не смог его Накахара разбудить или и правда по-настоящему захотел, чтобы парень с ним остался, Дазай застает объект своих мыслей в слишком серьезном хождении по гостиной, разговаривая с кем-то неизвестным по телефону. Осаму не спешит идти умываться — тихо проходит мимо едва не врезавшегося в него от задумчивости своей Накахары, облокачиваясь на спинку дивана с уже убранными подушкой и одеялом, приготовленными для гостя прошлой ночью. А Чуя, кажется, совершенно его не замечает, даже одного короткого, почти незаметного взгляда небесных глаз Дазай не получает, и уже думается все-таки сходить в ванную комнату, как впервые различает в тихом голосе Чуи французские речи: — C'est vrai, mais je suis pas sûre que... Bah oui, on peut s'en passer, monsieur Pinard, merci pour votre générosité, c'est tellement... — Чуя хочет сказать словно что-то еще, но явно его прерывают и он, наконец метнув взгляд на Осаму при очередном повороте, чтобы начать мерить гостиную шагами в другую сторону, спустя время отвечает с легкой улыбкой: — Oui, merci encore. Si ça ne vous dérange pas, je rappellerai plus tard. — Я бы вечно слушал твой французский, ты невероятно говоришь на нем, ты знал? — восхищенно шепчет Осаму, когда Чуя с тяжестью выдыхает и идет на кухню, складывая телефон около чайника. — Тебя не научили, что подслушивать нельзя? — Эй, я тебе комплимент сделал! — Падаю в ноги, господин, спасибо за ваше внимание к моей персоне, — Чуя фыркает и начинает возиться с кофемашиной, и Дазая так умиляет то, как он прячет явное смущение от слов этих, и то, что достает ту самую кружку с карпиками, по которой, к своему удивлению, Осаму жутко соскучился. — Кстати, тот фразеологизм, который ты употребил по отношению ко мне прекрасному, является персидским, а знаешь, что еще— — Я даю тебе пять минут на молчаливое распитие, к сожалению, не отравленного мною кофе, и сборы, так что будь добр, Дазай, ferme ta bouche. — Сам ты ферм та буш, хотя звучит красиво, но там наверняка что-то плохое было сказано! Чуя раздраженно выдыхает, закатывая глаза, и проходит мимо уже усевшегося с кружкой кофе за стол Осаму, стараясь перестать позволять себе думать о том, как же сильно скучал он по этому всему.

***

Дазай просит сначала заехать к нему домой, потому что туда возвращаться чуть легче, чем в родительский дом, куда и так всегда тяжело приезжать, а в нынешней ситуации и подавно, и Чуя соглашается, и больше они не произносят ни слова, пока едут на автобусе к метро и проходят часть пути пешком до многоэтажного здания, в котором Накахара был в последний раз полностью в крови владельца квартиры. — В больнице Одасаку на мой вопрос об уборке ответил, что ты все вымыл после уезда скорой, — впервые прерывает молчание Дазай, словно бы прочитав мысли Накахары, отчего Чуя незаметно сглатывает тревожный тошнотворный ком. — Зачем? В плане... я наговорил столько мерзости, а ты— — Не хотел, чтобы Хару испачкал лапы, вот и все. Звучит полностью в духе Накахары, особенно интонация эта безразлично-агрессивная-и-говорящая-«отвали-от-меня», но Осаму вдруг сильно хочет услышать ответ и, заходя в лифт, встает напротив парня, серьезно смотря в глаза: — Правда — зачем? Это ведь самое ужасное для психики — оттирать кровь близкого человека, ну, в плане, тогда я уже, наверное, был в категории «Топ самых отвратительных людей в моей жизни», но суть ты уловил. Несмотря на данный пример, интонация Дазая ни на секунду не звучит как что-то саркастичное или надсмехающееся над Чуей, отчего Накахара устало выдыхает, потому что понимает, что и вправду знать хочет он, и, прикрыв глаза, вновь смотрит на Осаму: — Да, я был зол на тебя, обижен и полностью раздавлен, я надеялся, что ты будешь страдать и мучиться всю жизнь, но также я... Лифт доезжает до нужного этажа, но выходить Дазай не собирается и удерживает кнопку, а Чуя уже вовсю нервничает, потому что и так тяжело ему давались признания своих чувств, а в этой-то ситуации вообще лучше бы упал в шахту лифта из-за отвалившегося дна, чем продолжил бы свой монолог. Но он продолжает. — Я боялся за тебя, потому что в первый раз твое сердце остановилось не в больнице, а у меня на глазах, тебя реанимировали у меня на глазах, тебя погружали в машину скорой помощи у меня на глазах, ты, блять, истекал кровью и умирал на моих глазах, и я винил в этом всем только себя, понимаешь? И я не мог просто взять и уехать из этой чертовой квартиры, зная, что я весь перепачкался твоей кровью, что весь твой дом заполнен запахом крови, что твоя ванная вся в крови, что мой телефон в крови, потому что он буквально упал в лужу, Дазай, в лужу крови! Ты понимаешь, насколько это было страшно? Конечно, ты не понимаешь. И все время, пока я вытирал и отдирал уже засохшую кровь с каждой поверхности, я все прокручивал и прокручивал в своей голове, сколько раз и сколько людей было на моем месте, пока тебя отвозили в больницу. И я до сих пор просыпаюсь от кошмара-воспоминания с фантомным запахом железа повсюду. Доволен? Тебя устроил мой ответ? Чуя не ждет ответа, отпихивает Дазая и выходит из лифта, лихорадочно в голове, несмотря на вновь вернувшийся гнев, пытаясь повторить все то, что только что наговорил, и о боже, как же бесит его эта своя черта, даже когда не виноват ты и ничего плохого не сказал, тревожиться из-за того, что мог переступить грань, что мог наговорить ужасных вещей, и он уже доходит до той точки за эти несколько секунд, пока Дазай выходит из лифта и доходит до своей квартиры, что не понимает — на себя теперь злится или еще больше на Осаму, но потом это вспышкой проходит, потому что Чуя вдруг чувствует слабое прикосновение к плечу, а затем растрепанные чужие волосы на коже. Осаму утыкается лицом в изгиб шеи Накахары со спины, и они стоят так ощутимые сорок секунд, и Чуя мысленно фыркает от осознания, что ублюдок этот прекрасно знает, что разозлился бы он еще сильнее, услышав оправдания или извинения, а вот такой жест со стороны Дазая, наоборот, выскажет и его чувства, и успокоит Накахару, и даст передышку, и усталость от бесконечных проблем разделит, и покажет, что не винит он Чую за все слова и поступки, что он благодарен и извиняться будет даже после того, как пройдет тридцать лет и его давно простят. И Накахара, придя в себя и осознав, что уже неловко становится как-то, — а вдруг из квартир кто-то смотрит на них из глазка, а они даже и не подозревают об этом? — просит открыть уже дверь наконец, а когда Дазай нехотя открывает и впускает парня, Чуя щурится, кашляет и, подхватив на руки прибежавшего на шум Хару, поворачивается на входящего вслед хозяина квартиры. — Фу, ну и вонь тут, ты когда окна открывал в последний раз? И это что, сигарета около ковра валяется? Да как ты квартиру не спалил, ты совсем спятил! — Тяжело, знаешь ли, мне было. — А я и не сомневаюсь, — Осаму отчего-то удивляется тому, что Чуя не говорит речей, начинающихся с: «Ты просто ленивый» или около того, — но это совершенно не значит, что ты можешь в такое вот состояние приводить квартиру, в которой живет домашнее животное. — В свое оправдание скажу, что такое случается настолько редко, что практически никогда! — Конечно, когда у тебя брат есть, который твой дом убирает и еду готовит. — Слушай—! — Это ты слушай, — Чуя отпускает Хару с рук и, найдя гостевые тапочки, надевает их, спасая белые носки. — Сейчас мы включаем музыку и начинаем генеральную уборку, потом готовим что-нибудь на обед, едем в дом твоих родителей, чтобы забрать те долбанные письма оставшиеся, и развешиваем недостающие фотографии, это понятно? Дазай серьезно уверенным становится в том, что Чуя шутит или сон это все, потому что... — Почему ты мне помогаешь? Чуя, прошедший в гостиную, чтобы открыть балкон и шторы, поворачивается на хозяина квартиры с лицом таким, которое полностью описывает заданный риторический вопрос Накахары: — Ты действительно идиот или делаешь вид? — Нет, правда, поче— — Ты действительно идиот. Дазай в смущенной растерянности скользит взглядом по вновь, кажется, погружающегося в собственный тревожный мир Накахаре, и приходит в себя, воспринимая все сказанное парнем всерьез, только к моменту, когда в него летит щетка и совок. И Дазай не знает, от чего именно так тепло на душе становится — от того факта, что Чуя настолько вовлечено помочь ему пытается все наладить и начать заново, или от того, что Чуя вообще с ним разговаривает. И Дазай вдруг по-глупому улыбается, слыша полностью брезгливо-шокированные возгласы Чуи, увидевшего, в каком состоянии пребывает кухня, вдруг впервые ловя себя на мысли, что было бы ему неимоверно обидно и тоскливо, если бы он действительно смог умереть прошлой ночью.

***

Музыку они по итогу включают лишь на половине уборки, да и то тихонько, потому что так случайно получается, что Дазай шутит по-глупому, совершенно в его манере, а Чуя на это начинает отвечать ехидно, а там уже слово за слово, и выходит так, что болтают без умолку, осознавая каждый для себя сам в голове, что ужасно не хватало им друг друга, что вроде и не особенно заметно это было при постоянном нахождении рядом, а вот побыли порознь и сразу ощутили, как общения им не хватало. Они болтают абсолютно обо всем, совершенно не давая себе хотя бы минутной передышки: Дазай, подметая, моя посуду и вытирая пыль, рассказывает о том, как навещал брата, как доставали его все, когда очнулся в палате после спасения его жизни Накахарой, как чуть не поссорился с Гин, потому что слишком много ему докучала своим агрессивным присутствием, — но он и не в обиде на нее, наоборот, без ее постоянного напоминания о себе еще раньше бы решил утопиться там, где не смог в начале апреля, — как готовил похороны и регулярно не мог заставить себя лечь спать из-за кошмаров, поесть и принять таблетки; Чуя, моя полы, убирая кошачий лоток и натирая сантехнику до блеска, признается, что постоянно находился в компании Юан и Ширасэ, причем по их инициативе, выслушивая психологические их наставления, как вновь поймал бессонницу, рисуя всю ночь и работая на автоматизме целыми днями, как приходилось вместе с психиатром и Юан контролировать приемы его таблеток, потому что несколько раз срывался и пил больше положенного, как перечитывал книгу Дазая и затеивал генеральные уборки через день, даже если приходил поздно вечером с работы, не спавши две ночи. Оба совершенно не понимают, с чего вдруг начинают так откровенничать, но так сильно хотят выговориться, не используя обвинительные жесты, а лишь рассказывая о своей жизни в этот тяжелый период, что не затыкаются ни на секунду, в конечном итоге уводя разговор в обычное русло, когда вдруг из-за вскользь брошенных слов одного, вспоминают свою какую-то ужасно давнюю историю, да желают поведать, а потом и второй вспоминает что-то в жизни похожее, и вот уже не замечают, как с темы бессонницы перескакивают на событие десятилетней давности, когда на естествознании учитель повел класс Дазая в небольшой школьный музей, отведенный для ботаники, а Осаму неизвестно где и каким образом, учитывая то, что почти не оставался один, достал крохотную желтую лейку с водой и начал поливать искусственные цветы, за что Тэцуо пытался ударить его и отобрать ее, в итоге разливая всю жидкость на себя. Или с темы об усталости перескакивая на историю Накахары, который на физкультуре был активнее всех, без труда бегал на большие дистанции и за несколько секунд вскарабкивался на канат, в то время как Ширасэ, шипя и проклиная все вокруг, едва мог добраться до середины, и тогда злорадство в Чуе просыпалось, смеясь и крича на весь спортивный зал подбадривания, тем самым отвлекая детей на соседних канатах, удивленно смотревших за своими чокнутыми одноклассниками, потому что заканчивалось такое безобразие всегда одним: Ширасэ кидал в Чую футбольный мяч, догонял и отвешивал подзатыльник, за что потом всегда оказывался прижатым к полу с больными от ударов друга головой или ребрами, и на вопрос Дазая о том, почему их не выгнали из школы еще в первый такой случай, получает весьма логичный ответ: «Потому что я пользовался статусом сына Мори Огая». Когда вместе принимаются за уборку мелких вещей по своим местам, заведением стирки и перестиланием постельного белья вместе, во время шутки о непунктуальности Дазая, парень вспоминает, как каждый школьный день, заканчивающийся в полпятого вечера, уставший подросток зевал и скулил на плече Тэцуо о диком желании поскорее вернуться домой, и тогда они неспеша шли по полупустым коридорам школы, соблюдая при этом четкий, расписанный по минутам график Куникиды, где в четыре сорок пять они должны были подходить к перекрестку и выбирать дальнейший путь — пойти к одному из ребят домой, что, как правило, подразумевалось идти именно к Дазаю, потому что не особенно юношу родители Куникиды любили, или разойтись и договорится списаться или созвониться вечером, но именно ровно в девять пятьдесят пять, когда Тэцуо закончит делать уроки и у него будет сорок минут перед тем, как лечь спать. — Я бы очень хорошо поладил с ним, учитывая мою тревожность, — отвечает с улыбкой на эту историю Чуя, складывая пополам плед для гостей, валявшийся под кроватью. — Это точно, — соглашается Осаму, ощущая впервые за много лет приятную светлую грусть — неужто и правда психотерапия помогла справиться с потерей Тэцуо? Невероятно. На готовку обеда, который начинается в четыре часа вечера, сил у обоих совершенно не остается — все-таки Чуя совершенно не ожидал, что настолько запущена квартира Дазая будет, — отчего решают прибегнуть к хитрости и заказать еду курьером, усаживаясь на чересчур для Осаму чистой кухни, отчего даже шутит, что хочется поскорее вернуть ее в привычный вид, да вот только не знает, кто быстрее убьет его — Накахара или Ацуши. Чуя на это совершенно заслуженно бьет Дазая по затылку и левому боку, на котором под футболкой цветет синяк от недавнего, очевидно, тоже заслуженного избиения, и говорит Осаму не расслабляться, после еды сразу же отправляя хозяина квартиры собираться для поездки в родительский дом, чтобы точно завершить исправление бардака, устроенного Дазаем, за один день. Собирается Осаму, правда, как маленький ребенок — с нытьем, медлительностью и наивными просьбами за красивые глазки и усталый вид оставить его дома законно отдыхать, но к моменту выхода и вызова такси, чему Чуя ужасно рад, хоть и не показывает, потому что сам устал ужасно, относительно оживляется и даже несколько раз за время их пути вспоминает об утреннем звонке странном и интересуется, кто же Накахаре звонил и почему вид у него такой серьезный был, на что Чуя отчего-то вдруг сжимается и отвечает как-то скомкано и совершенно не по делу, и Осаму решает оставить этот разговор до поры до времени, да и не совсем сейчас об этом думать полностью получается, когда приходит время выходить из такси и остается несколько шагов до родительского дома, абсолютно пустого, слишком сейчас неуютного и одинокого родительского дома, и Чуя, видя, как тяжело Дазаю, — а он ведь еще старается при этом лицо держать, чтобы сильно тревожность Накахары не нагружать! — говорит, что им не обязательно торопиться и можно передохнуть, можно взять паузу и не сразу входить на территорию. — Я хочу посидеть в саду, ты не против? — дождавшись, пока гул от уезжающего такси сменится на тишину вечера, нарушаемую лишь пением цикад, потускневшим голосом задает скорее риторический вопрос Осаму, разглядывая замочную скважину в калитке и не понимая при этом, надеется взглядом своим, чтобы та поскорее открылась силой мысли, или чтобы, наоборот, никакими силами не получилось провернуть ключ так, чтобы взору открылась картина дома. — Мне пойти с тобой или ты хочешь побыть— — Нет, посиди со мной, пожалуйста. Осаму тараторит это с каким-то детским страхом и тоской в голосе, отчего Чуя чувствует разливающуюся по сердцу грусть и слабо кивает, ловя короткий, но значимый для Дазая зрительный контакт. Они уходят вглубь ухоженного сада, и Чуя вскользь мажет взглядом по дому, по тусклой луне на темнеющем небе, по сгорбленной спине Дазая и чуть не врезается в нее, когда парень останавливается и спустя секунду садится на мягкую траву напротив небольшого искусственного прудика с плавающими карпами. Осаму тяжело выдыхает и прикрывает глаза на несколько мгновений, когда Накахара неуверенно усаживается рядом, явно думая о том, не близко ли сел и стоило ли делать это вообще, но по Дазаю понятно становится, что только этого и желал, что только это ему сейчас и нужно, и Чуя слабо улыбается, когда парень вдруг берет его руку и перекладывает к себе на скрещенные ноги, начиная перебирать чужие пальцы своими. И оба находят в этом нечто интимное и успокаивающее одновременно. — Это место, — спустя пять минут тишины, нарушаемой лишь плеском воды и пением цикад, в полголоса начинает Дазай, — всегда являлось в моих воспоминаниях самой лучшей частью жизни в этом доме и одновременно с этим самой худшей, потому что здесь я бывал только в плохом состоянии. Но каждый раз я... — Знал, что только оно сможет помочь? — помогает замолкшему Дазаю Накахара, прекрасно понимая его. — Знал, что это место пережило с тобой столько всего, что ты не можешь перестать в него приходить? — Да... Да, именно так, — Дазай кивает и слабо улыбается на последнем слове, словно что-то вспомнил, да прокручивает это в голове крохотным фильмом. — С самого первого дня переезда я ходил на это место практически каждый день, читал под звуки плещущейся воды, засыпал во время рассматривания звездного неба, сидел здесь в любую погоду, когда меня накрывала паническая атака, чтобы успокоиться и не навредить себе. Дазай перестает перебирать пальцы Накахары, вместо этого переплетая со своими и накрывая второй рукой. Чуя, не отрываясь, разглядывает их руки, а когда Осаму произносит следующее свое откровение, укладывает голову на его плечо и прикрывает глаза, чувствуя чужие тоску и светлую печаль, и Накахара надеется, что эта светлая печаль больше никогда не позволит Дазаю вернуться в самое начало. — Знаешь, я всегда думал, что обязательно предам Тэцуо, не если встречу кого-то нового, а если приведу на это место кого-то, потому что он здесь никогда не был, но думал и болтал с ним в голове я только здесь, а значит это будет нечестно — сидеть здесь с кем-то, пока он лежит под землей в другом городе. Но сейчас я понимаю, что приехать сюда с тобой было моим лучшим решением, словно я точку наконец-то поставил здесь. Мама бы мной гордилась. Наверное. Дазай улыбается и прикрывает глаза, чувствуя слетевшую с глаза слезу. — Она уже гордится тобой. И Тэцуо тоже. — Как ты думаешь, они встретились там или я мыслю по-детски? — усмехается Осаму, шмыгая носом. — Да, наверняка смотрят на тебя сейчас и благодарят меня за то, что я за них двоих заслуженно то и дело даю тебе пинка под зад, потому что ведешь себя не понять как. — Вот за это я и люблю тебя. Дазай слабо смеется сквозь слезы, а затем пораженно застывает, боясь повернуть голову, когда слышит в ответ то, что уверен был, — никогда уже не услышит: — И я тебя люблю, Осаму. Спустя ощутимые десятки секунд голову все же поворачивает с раскрытым ртом, а потом Накахара шутит про то, что муха залетит, и Дазай начинает смеяться сквозь слезы, и так крепко обнимает Чую, что тот полностью переходит в лежачее положение, не выдерживая груза чужого тела, и они растворяются в объятиях друг друга, а Осаму все шмыгает носом и шмыгает, а Чуя смотрит в темнеющее небо и улыбается, потому что реакция на слова его говорит даже куда больше того, что мог бы наговорить Дазай. И Чуя дает время Осаму, но тот словно бы специально быстро спустя час лежания на траве под звук резвящихся карпиков забирает из дома письма и выбегает, закуривая прямо на крыльце, не успев выйти даже за калитку, после чего заказывает отчего-то начавшими дрожать руками такси и все полчаса до своего дома лежит на коленях Накахары, который и без слов понимает, как сильно выжат Осаму морально. У него все еще проблемы с едой — после обеда доставкой все добро вышло спустя десять минут, оставив мерзкое чувство пустоты в желудке, и Чуя, пока Осаму, очень старательно это дело скрывая, собирался на поездку в родительский дом, в тайне позвонил по этому поводу Мори, чтобы тот посоветовал диету, вернувшую бы Осаму к жизни, и вот теперь, когда вновь вернулись в квартиру Дазая, Накахара вспоминает слова отца и, отправив уставшего парня на диван отдыхать вместе с заскучавшим Хару, идет готовить запеченные яблоки и суп на воде с картошкой и морковью, и он прекрасно знает, что Дазай догадается, но плевать ему совершенно, когда такая ситуация оборачивается, что Осаму не может сказать, когда в последний раз ел еду, не вылезшую из него тем же путем, что и зашла. — Запахи такие домашние, красота! — мурлычет парень, дочитывая последнее из стопки письмо, адресованное Ацуши, и заходит на кухню после просьбы Чуи задницу свою принести за стол. — Тебе родители такое готовили? — Нет, Танака-сан в одной из психбольниц, где я отдыхал. Накахара, смотря на усевшегося за стол недоумка сверху вниз, отвешивает вот в этой вот ситуации уж точно абсолютно заслуженный подзатыльник, и Дазай театрально вскрикивает и возмущаться начинает, а Чуя уже словно бы по-настоящему угрожает, что ящик с ножами очень уж близко к нему, на что Осаму улыбается так, что — никогда не признает этого, конечно, — у Чуи сердце теплом разливается, потому что это действительно самая настоящая, хоть и с примесью усталости, улыбка, по которой скучал, кажется, намного сильнее, чем по самому Дазаю. — Эй, можно тебя по—? — Нельзя, ешь молча. — То есть ты не хочешь поцеловать любовь всей своей жизни?! — Не хочу. — Ну Чуя! Дазай вновь включает все свое обаяние и мастерство театральное, а именно ту ее часть, при включении которой Накахара хочет себе шею свернуть, лишь бы это все действо прекратилось, и сначала думает выдернуть руку, которую Осаму крепко перехватил, и по возможности еще раз подзатыльник отвесить, но вот смотрит он в эти начинающие оживать карие бусинки, на эту настоящую улыбку и такие манящие губы, и Чуя сдается больше того не из-за Осаму самого, а от своего долгого желания вновь ощутить такую короткую, но невероятно важную близость, и он закатывает глаза, опускает голову и коротко целует парня несколько раз, и Чуя никогда не признается, но та секунда осознания, что нужно отступить и сесть за стол, была самой тяжелой секундой в его жизни.

***

— Так странно, — Дазай, стоя напротив стены, вновь заполненной воспоминаниями, достает из кошелька фотографию мамы и разглядывает ее чудесную улыбку. — Никак не могу осознать, что я больше никогда не смогу взглянуть на нее в жизни. Что теперь я могу наблюдать ее только вот так. — Может, оставишь эту фотографию? — Чуя, проверяющий до этого конверты на наличие оставшихся фотокарточек, подходит к Осаму и заглядывает через плечо. — Жаль, что я не успел познакомиться с ней и сказать, какой же у нее дурацкий сын получился. Дазай устало хихикает и через несколько секунд правда окончательно решает убрать фотографию в кошелек, подумав, что это поможет лучше, чем помогало в те времена, когда в старом кошельке лежал снимок Тэцуо. Мяукнувший после пробуждения Хару неосознанно выдергивает из собственных мыслей этих двоих: Чуя на секунду отходит от Дазая и чешет котенка за ушком, пока тот не начинает кусаться, а Осаму поднимает голову и с легким раздражением на самого себя выдыхает, оценивающе разглядывая стену, часть фотографий на которой явно висят не на своем месте, а вот где место их, Дазай никак вспомнить не может, но становится чуточку легче еще через пару минут — то ли от привыкших глаз, то ли от того, что Чуя находит на столе этот несчастный стикер от Одасаку и приклеивает назад на нос Анго, совместный снимок с которым вновь висит практически в центре. И Осаму кивает сам себе, улыбается и, наткнувшись взором на совместную фотографию с мамой, чувствует помимо тоски и легкого кома в горле еще и долгожданное чувство умиротворения, умиротворения светлого, такого, которое всегда наступает в один момент при потере кого-то настолько ценного, незаменимого и родного, и Дазай знает, что ему будет плохо еще очень долго, что слез будет пролито в два раза больше, что мыслей черных вновь наползет в голову целая стая, но Дазай хочет прожить эти эмоции. И Дазай хочет пожить еще немного. До того момента, пока Вселенная сама не решит, что пора отправляться в глубокий, уже не такой уж и долгожданный, сон.