Последняя игра

На серой брусчатке во дворе военной тюрьмы лежали пять трупов, изрешеченные пулями из автоматов, обмороженные, почерневшие, в изодранной егерской форме. Штирлиц молча обошел скорбный ряд, обернулся на Шелленберга. Тот красноречиво пожал плечами, но Макс видел, как Вальтер на мгновение закаменел лицом. Короткая гримаса, почти неуловимая, но красноречивая. И Штирлиц почувствовал, как его сердце сжалось и опустилось тяжелым грузом куда-то в пятки. За веселостью Шелленберга чувствовалась муть. Муть и недосказанность. Шелленберг не приятель, он враг, умный, опасный, жестокий. Он имеет прямой выход на Гиммлера. Игра ведется против него, Исаева. И какую комбинацию развернул перед ним каждый из этой троицы — Гелен, Мюллер и Шелленберг? Кто приказал убить их? — Штирлиц перевел взгляд на трупы. Их убили в горах, в этом нет сомнений: стоптанные ботинки, подранная одежда, обмороженные лица и пальцы. Их гнали как диких зверей на смерть, это была их заранее расписанная и сыгранная роль. Он чуть не сделал ошибку, когда чуть не доверился им. Но в последний момент был вручен пустой пакет… Максим Максимович Исаев остался один за весь долгий и тяжелый день. Обстоятельно, с присущей немцам аккуратностью разделся и лег в уже чуть остывшую ванну. Зажмурившись, на мгновение погрузился в теплую воду, потом выдохнул. Ванна — непозволительная роскошь, когда начинаются перебои с электричеством, а в старых домах ножами отковыривают густой слой краски со старинных заслонок водонагревательных баков. Потом долго брился, споласкивая лицо холодной водой. В зеркале отражались бессонные ночи — покрасневшие воспаленные веки, расширенные зрачки, на лбу новые морщины. Морщины лучше всего отражают характер человека. Какой у тебя характер, Штирлиц? У тебя лицо математика, а не шпиона. Поразительная точечность морщин — крупными мазками весь характер: спокойствие в расслабленных скулах, морщины на переносице, горизонтальные — на лбу… Часто хмуришься, Макс, и много думаешь, очень много. А еще мешки под глазами и морщины в уголках глаз — нервы и возраст. Ты похудел сильно, Исаев, и постарел. Штирлиц закатал рукава рубашки, открывая выбитый на предплечье его номер в СС (245718), и снял с вешалки полотенце. Расстелил его в еще не просохшей от воды раковине и острыми маникюрными ножницами поддел бумажную ленту с орлом, перехватывающую пачку сигарет «Sonder Mischung». Размокшая от пара лента подделась легко. Ножницами осторожно разрезал одну из сигарет, развернул тонкую папиросную бумагу и отделил табак. Уже в кабинете, за столом вложил медицинским пинцетом туго свернутую в трубочку фотопленку с материалами, полученными от Озерова, и высвободил свободный непроклеенный «язычок» папиросной бумаги, смазал его клейстером, нанесенный на кончик карандаша. За ночь сигареты высохли, и Штирлиц приклеил акцизную ленту на место. Он приехал за два часа до открытия ресторана. «Хвоста» не было, он дважды проверился, прежде чем толкнуть тяжелую дубовую дверь и войти в мягко подсвеченный лампами холл. Светомаскировка добавила еще большую интимность, углы смазывались серыми тенями. Штирлиц заказал себе легкий завтрак. В это время подняли шторы, и стало посветлее. Штирлиц сидел в полутемном углу, спиной к стене, повернувшись так, чтобы было видно весь зал. Слепых зон не было. Пришел без оружия, будет легче выскользнуть сухим из воды, если сейчас сядет на хвост Мюллер и выкинет очередной фокус. Он закурил и пододвинул к себе пепельницу. До встречи было еще полчаса, а теперь предстояло разведать обстановку. Ресторан держал баварец. Недурные баварские колбаски, пиво — намек на Мюнхен, мелочь, но приятно. Он наклонился к столу, вынул из кармана записную книжку и карандаш. Написал парочку произвольных цифр, потом потянулся и отложил записку в сторону. Еще тлеющей сигаретой стал обстоятельно прижигать кончики записки, не глядя по сторонам. А сам, пока курил, уже успел ощупать взглядом каждого, кто сидел за соседним столиком. На слежку не похоже, но с чем черт не шутит. Записку до конца не сжег, нарочно оставил цифры, бросил бумажку в пепельницу, а сам поднял руку, подзывая официанта. Положил сложенную пополам купюру и встал, задев при этом пепельницу. Она разбилась на крупные куски. Штирлиц склонился к ней, и в тот момент, когда сидящие за столиками люди на мгновение ослабили свою бдительность, отвернулись, он быстро бросил пачку сигарет за цветочный горшок. — Извините, — выпрямился, надевая шляпу, и снова сунул официанту деньги. — Это компенсация за пепельницу. Не торопясь, вышел и на мгновение, всего лишь на мгновение задержался у широких окон. Увидел, как метнулись к его столицу девушка в белой блузке и старичок в смешной вязаной жилетке. Штандартенфюрер неспешно прошел дальше, не останавливаясь, и только на углу взял машину. Мужчина в сером пальто, удивленно взглянув на официанта бросил выразительный взгляд на столик, около которого ползали на коленях девушка и старик. — Я не в первый раз заказываю у вас столик и прошу его не занимать впредь до моего визита. Это было заранее оговорено, разве нет? — холодным тоном осведомился он, снимая пальто. — Извините, герр. Сейчас все будет улажено. Мужчина пожал плечами и стал снимать пальто. Завтракал с аппетитом, как и всегда, запивая горячим крепким чаем, затем откинулся на спинку стула. Спокойно, меланхолично закурил Sonder Mischung с розовой полоской на фильтре, потом поднялся, склонился над своим пальто. Все видели, как он убрал оранжевую пачку сигарет, обстоятельно оделся, застегиваясь на все пуговицы и молча, ни с кем не прощаясь, ушел. Вечером его уже ждал самолет, доставивший его на следующий день на паром, идущий в Швецию. Этим человеком был Рудольф Ганс Христиан Каннинг, военный атташе Рейха в Стокгольме, он же советский разведчик Георгий Доржинский.