Последняя игра

Гиммлер слово сдержал. Через два дня Шелленберг встретился с Канарисом. Флоссенбург был обнесен колючей проволокой, годами мокли под дождем доски бараков, вышки, приобретая скучный серый цвет. Серым был и лес за проволокой, реденький осиновый лесочек, просматриваемый и простреливаемый насквозь. Они шли по уже протоптанным тропинкам. Шелленберг спиной ощущал на себе взгляды часовых, а Канарис оставался безучастен к этому въедливому раздевающему вниманию. Его серый халат обвис на худых старческих плечах, а большая голова адмирала сквозь редкие седые волосы светилась розоватой кожей. «Как у младенца», подумал Шелленберг. И взгляд младенческий. Светлые голубые глаза, будто прихваченные морозцем, смотрели безмятежно и вместе с тем ясно. В них не было рыбьей тупости сломавшегося человека, гнойного мутного взгляда предателя или овечьей покорности сумасшедшего. Взгляд Канариса не потух, сила его мысли в умных и строгих глазах была притушена, будто тонкий слой пепла на горячих углях. Он скрывал свою волю и силу, несломленный, берег в себе эти остатки человечности. И он не сломался. А ведь Канариса жестоко пытали… Шелленберг внутренне съежился от этого взгляда, за прозрачностью которого крылась мысль, жизнь, несгибаемая воля и лисья хитрость. Бригаденфюрер повернулся к Канарису боком, чтобы никто не смог прочитать по губам то, что он хотел говорить, но Вальтер все медлил, подбирая слова, чтобы поразить ими точно, в цель, чтобы слова были точными, чтобы Канарис, этот лис, не мог увернуться, взмахнуть ярким хвостом и исчезнуть (при воспоминании о хвосте вспомнился Вевельсбург, и Шелленберга замутило). Адмирал вмешался сам, заговорил первым, и его голос был тих и спокоен. — Судя по затянувшейся паузе, вы пришли говорить со мной не о моих делах, не об украинском вопросе, не о том, что обычно выведывает у меня Кальтенбруннер, — а в глазах насмешка, — вы пришли говорить о своем, о личном. Вальтер едва не отшатнулся от него. «Провидец! Неужели мысли читает?» А Канарис с тонкой усмешечкой ответил: — Нет, мысли я не читаю. Вы очень нервничаете, Шелленберг. Значит, что-то вас задело. И не бегите вы так. Я старый и больной человек. — Скажите, — Вальтер заговорил быстрым шепотом, — Штирлиц — русский разведчик? Адмирал даже не замедлил шаг, ничем не показал себя: ни эмоцией, ни голосом. Канарис просто молчал, и Шелленберг усомнился — а услышал ли он вопрос? — Штирлиц? — после долгой паузы с расстановочкой переспросил Канарис. — Нет, это неправильный вопрос, Шелленберг. Вы его задаете мне. Вы его задаете. У вас есть все — мои руки, мои глаза и мои уши — агентура, архивы, связи. Неужели вы сами не можете ответить на этот вопрос? Вы задаете мне не один, а целых четыре вопроса: скажите, господин адмирал, верен ли я, Шелленберг, присяге, принесенной мной фюреру и Великой Германии? Достоин ли я с честью носить звание бригаденфюрера СС? По праву ли я занимаю место начальника политической разведки Рейха? И смогу ли я откупиться от русских? Вы хотите услышать ответы на эти вопросы. Что ж… Я дам вам ответ. Минутная пауза, и Канарис спокойно ответил: — Мой ответ — нет. И он неторопливо пошел назад к колючей проволоке, вышкам, едва переставляя ноги. Потом обернулся: — Помните, господин бригаденфюрер СС: мне отмщенье, и аз воздам. Вам не будет прощенья Божьего. Через две недели Канарис будет казнен.

***

В тот самый миг, когда Шелленберг получил честный ответ от бывшего начальника военной разведки на все четыре вопроса, в Баварии прозвучали выстрелы из трех автоматов. Автоматный огонь откалывал кусочки гранита, гранитная крошка впивалась в кожу, иссекла обмундирование. Мох срывался с теплых нагретых камней под тяжелыми ботинками горных егерей. Они шли цепью по следу, как на диких зверей, и овчарки рвались с поводков. В четыре часа утра грузовик доставил в Линдерхоф пять солдат. Они были изможденные. — Эй, брат, пей, — охрана сунула им фляжку со шнапсом одну на всех. — С фронта? Пекло там? — Пекло, — самый высокий из пяти ощерился. — Еще такое пекло. Проводили до самой впадинки до высоких кустов самшита — без сучка без задоринки, только гогот, шутки. Жали руки новым товарищам, снова шнапс, шутки. А потом спустили собак. Шел уже пятый час загонной охоты. Беглецы бежали, обдирая ногти о камни, подтягивались, переваливаясь через валуны, а сзади шла цепь егерей. От собак удалось отстреляться, трое скатились в ущелье. Озеров, стискивая зубы, шел вперед, вперед, уже не помогая никому — ни отстававшим, ни раненым. От смерти не уйти. Сзади выстрелы, гогот егерей и сужающаяся цепь. Гнали целенаправленно в тупик — загнать, смять, увидеть этот страх загнанного, нет не человека, а зверя. Озеров заорал, увидев перед собой высокую гранитную скалу, бросился на нее, обламывая остатки ногтей, заскреб, завыл как собака. От смерти не уйти. Бросился в ноги егерям, едва не целуя их ботинки. Потом молоденький лейтенант вскинул руку, и к скале приволокли оставшихся четверых. Один уже умер, а трое дышали, истекая кровью. Обшарили каждого, вытащили пакет. — Один готов, господин лейтенант, — второй труп пнули брезгливо, как дохлую кошку. Грянули три выстрела. А потом лейтенант собственноручно выстрелил каждому в голову.