Последняя игра

Георгий Александрович Доржинский спокойно выкурил папиросу и положил коробку на чемодан. Паром отходил через полчаса. Дышалось соленым крепким воздухом легко-легко, будто на крымском взморье на даче у тетки. Коктебель, сочные персики в оранжерее, бородатый, похожий на проклятого Маркса Максимилиан Волошин, его нежные воздушные акварели, мама в белом платье с букетом розовых пионов. Запах моря, лето, отец в выглаженном белом мундире офицера Российского Императорского флота. Чай в чашках костяного фарфора, пастила, яблоки, музыка Чайковского. Давно забытое как слова католического гимна. Доржинский взял из чемодана новую коробку с папиросами и вышел на палубу. Облокотился о поручень, с наслаждением закуривая вторую папиросу — до отправления минут десять. Прощай, Рейх. Последнее задание от Юстаса выполнено. Носильщик, когда нес чемодан, обронил картонку, поспешно поднял ее и подал, заменив на другую. Там была пленка для самого Доржинского, позывной «Дихтер», но он ее распаковывать и просматривать не стал — не ко времени уже, да и значения больше не имеет. Он уже расквитался с Советским Союзом. Раскрыл блокнот, написал: «Efter mina barns och min frus död…». Задумался, карандаш снова убрал под резинку записной книжки. Когда освободили Ленинград, ему прислали весточку о семье знакомые финны. Дочь и сын вместе с его сестрой Анной Доржинской-Ганиной умерли от голода в блокаду. Жену расстреляли в тридцать восьмом. И он сам до сих пор изменник Родины, потому что сын царского офицера и разведчик. А, значит, уже предатель. Вальтер Кривицкий много говорил об этом: он все знал о процессах тридцатых. Был пророком. Доржинский прислушался к нему, к тихому немногословному разведчику, ставшим профессионалом своего дела настолько, что не верил уже никому. И те, кто прислушался, те выжили. Кого вызывали в Москву в конце тридцатых — больше никогда не возвращались. Доржинский сказался больным, что было правдой, и избежал участи быть тельцом на заклание. А вот многих расстреляли. Самого Кривицкого убили. Именно у Кривицкого он встречался со Штирлицем, сталкивался с потерянным взглядом идейника (так про себя Доржинский называл Максима Максимовича Исаева, истинного коммуниста) и жалел его, насколько эгоистичная юность может жалеть потерянную молодость. Их пути с Исаевым разошлись. Доржинский специализировался на Скандинавии, практически постоянно находясь в Дании. Перед войной с белофиннами он разошелся во взглядах с тогдашним заместителем резидента разведки НКВД в Финляндии Зоей Воскресенской. А через месяц его жену Евдокию Ивановну Доржинскую, дочь профессора Академии имени Фрунзе, арестовали как члена семьи изменника Родины и расстреляли. Его самого заочно приговорили к смерти, но приговор в исполнение привести не удалось — Доржинский исчез, и НКВД так и не смогло его обнаружить. Зато в аппарате военного атташе при Министерстве иностранных дел Риббентропа появился новый дипломат — Рудольф фон Каннинг. Он охотно пошел на сотрудничество с абвером и позволил себя перевербовать советской разведке. Доржинский не рисковал — все, кто его знал, погибли на расстрельных полигонах. Но он любил Россию и работал на нее, оставаясь вне политики и вне существующих режимов. Он отправил данные о начале войны с точностью до минуты, он информировал о крупнейших операциях Вермахта в Норвегии и Финляндии. В знак признания его заслуг Центр поручил наладить канал связи с Юстасом. Канал был налажен, хотя Доржинский избегал встреч с Исаевым, прибегая к тайникам. Через него, когда оборвался радиоэфир, пришло последнее указание Штирлицу из Москвы. И теперь уходило последнее послание. Георгий Александрович докурил, аккуратно растер окурок между пальцами. Скоро война закончится, но в Союз он не вернется. Он невозвращенец как Кривицкий, Рейсс, Орлов. Доржинский повернулся, чтобы идти в свою каюту, но его деликатно остановил женский голос: — Простите, не подскажите, где здесь есть пятнадцатая каюта? Легкий немецкий акцент, но слова по-шведски звучат понятно, и от этой ватной понятливости (это же пароль, пароль!) мурашки по коже. Почему не предупредили? Почему так неожиданно, уже после передачи изменили ящик? Что случилось? — Пятнадцатая каюта по другому борту, — заученно сказал пароль, вглядываясь в молодую женщину. Он ее где-то видел, на каком-то приеме, дочь или жена (нет, дочь, кольца нет) крупного чиновника или важного лица. — Вы проводите меня туда? — Да, конечно. Как и полагается по инструкции, в каюте второй сопровождающий. По-русски очень чисто, только немного иначе, чем говорили в дни юности. Эх, опошляется язык, опошляется. — Вам переданы новые распоряжения для Юстаса. Срочно и лично для вас. Юстас передал вам тайник? — Да, коробка у меня, — Доржинский кивнул. — К чему же такая спешка? — Я вынужден заменить тайник, — Ойген Лоренц протянул руку, и тогда Георгий Александрович отшатнулся, неожиданно поняв, что угодил в ловушку. А Ингрид Боргман включила в сумочке диктофон. Доржинского сначала допрашивали они, сотрудники абвера. Боргман села в черный мерседес генерала Гелена и передала ему свежеотпечатанные протоколы допроса. Генерал ознакомился с ними, кивнул. — Это то, что я хотел услышать. Двух зайцев сразу. Доржинского передашь лично в гестапо и извинишься перед Мюллером. Женщины лучше умеют извиняться перед мужчинами, — тонко улыбнулся. — Что делать со Штирлицем? — Ты выполнила свою задачу, Ингрид. Поэтому о Штирлице забудь. И поблагодари от меня Лоренца. Игра вошла в заключительную стадию.