tell me your problems

      Не то чтобы Эскель изо всех сил пытался удержать их в сидячем положении, но когда голова Лютика во второй раз упала ему на колени, он решил, что перебраться на кровать будет лучшей идеей.       И он был прав. Когда Лютик просыпается с зевком, за которым следует очень смущенный звук, бард задает тихий, но полный надежды вопрос:       — И почему у меня не затекла шея?       — Потому что я перенес тебя на кровать, — мягко отвечает Эскель. Видимо, недостаточно мягко, потому что у Лютика перехватывает дыхание, когда он понимает, что его подушкой на самом деле является ведьмак.       Эскель ожидает, что Лютик подорвется с места или что-то в этом роде, но бард лишь еще раз зевает и опускает голову обратно, слегка потягиваясь.       — Очень заботливо с твоей стороны, дорогой, спасибо.       Какая-то небольшая часть сознания Эскеля задается вопросом, почему Лютик назвал его просто дорогим, а не своим дорогим. Но эта крошечная составляющая сразу же подавляется остальной частью его разума, напоминающей ему, что он не должен основывать свое отношение к барду на такой мелочи, как сонное бормотание.       — Погоди, а ты почему все еще здесь? — спрашивает Лютик через мгновение.       — Не хотел будить тебя, — честно отвечает Эскель.       — Но ты же ведьмак…       Эскель хмурится, когда понимает, что Лютик не собирается продолжать свою мысль. Он запускает пальцы в волосы барда — конечно же, лишь для того, чтобы убрать их с его глаз, — прежде чем качнуть головой, насколько это вообще возможно лежа.       — Я бы не хотел тревожить тебя, даже если бы был козлом, — говорит он.       Лютик фыркает, принимая сидячее положение, и наклоняет голову вправо.       — Козлом? Не могу сказать, что у меня большой опыт общения с козами, но разве они не агрессивные?       — А ведьмаки, по-твоему, нет? — спрашивает Эскель, приподнимая бровь, и тоже садится.       Лютик машет рукой в небрежном жесте, пожимая плечами.       — Не более, чем того требует ситуация. Если бы ведьмаки были не способны к насилию, то о чем бы я тогда пел в тавернах?       Эскель мычит в согласии, хотя и уверен, что Лютик вполне себе может спеть о чем-нибудь максимально обыденном, вроде яблок, и все равно очаровать аудиторию. Бард, кажется, полностью просыпается, стоит ему упомянуть пение, и тут же вскакивает на ноги, прежде чем Эскель решает, стоит ли ему озвучивать свою мысль или нет. Ну, возможно, в другой раз.       Он никогда не устанет наблюдать, как Лютик снует туда-сюда по комнате в попытке привести себя в порядок; это забавляет Эскеля каждый раз, как в первый. Также впечатляет, как легко бард переходит из сонного и едва осознанного состояния в более собранное.       — Ты идешь? — спрашивает Лютик, как только считает себя полностью готовым.       Эскель моргает.       — Куда?       Лютик ухмыляется, приоткрывая рот, затем медлит, и снова закрывает его. Он прочищает горло и указывает куда-то в окно.       — В таверну?       Эскель качает головой.       — Мне нужно проверить Скорпиона, так что, может, чуть позже.       — Конечно! Точно, да, Скорпион, твоя славная лошадь. Я тогда просто, эм… Ну, то есть, ладно, — отвечает Лютик. Он машет на прощание и выходит за дверь с лютней в руках.       Эскель лишь на мгновение цепляется за мысль, что сделал что-то не так, а затем тоже начинает собираться. Он направляется в конюшню и сразу же, как только входит, получает удар головой от Скорпиона. Эскель оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что один, потому что не хочет снова почувствовать запах пепла и разочарования в воздухе.       — Привет, девочка. Волновалась? Ну, оказалось, что бард куда опытнее, чем я ожидал. Но ты, видимо, и так это знала? Спасли меня вдвоем, да?       На этот раз Скорпион чуть не отдавливает ему ноги.       — Ну и зачем? — скептически спрашивает Эскель. Скорпион лишь фыркает. А затем кусает его за карман, что достаточно странно, ведь он ничего туда не кла… ох.       — Полагаю, ты действительно его очаровала, — говорит Эскель, предлагая ей кубики сахара. Теперь он разрывается между мыслями: во-первых, ему нужно удостовериться, чтобы Скорпион не откусила ему пальцы; а во-вторых, как Лютику удалось незаметно положить лакомства для его лошади ему в карман? Как он вообще догадался об этом?       Возможно, это вошло у него в привычку за все то время, что он путешествовал с Геральтом: Плотва — одна из наиболее избалованных лошадей на всем континенте, если не самая. Эскель не знает, стоит ли спрашивать об этом Лютика; воспримет ли он его слова как благодарность или как очередное болезненное воспоминание. Скорпион доедает свое угощение прежде, чем он принимает решение, и это раздражает: Эскель никогда и ни в чем не бывает таким нерешительным. Хотя Лютик — всегда исключение из правил, поэтому неудивительно, но все же.       — К чему эта вражда, никак я не пойму? Он нас защищает — так налейте ж ему!       Зайдя в таверну, Эскель хмурится и сразу же ищет взглядом Лютика, чтобы убедиться, что тот в порядке. И, к удивлению, так и есть. Не то чтобы Эскель хотел обратного — на самом деле он выдыхает с облегчением от того, что песня о Посаде не причиняет барду никакого дискомфорта, — но он понятия не имеет, почему Лютик с бóльшим стремлением откликнулся на этот запрос. Боги, эти барды сбивают с толку.       — Ведьмаку заплатите, зачтется все это вам!       И кто-то действительно это делает.       Эскель моргает, в замешательстве глядя на маленькую ручку, которая кладет монету на его стол. Маленькая ручка держится за молодую девушку, которая улыбается ему так, словно он спас всю ее семью или что-то в этом роде.       — Ты не мой ведьмак, но я все равно хотела дать тебе монетку, — громко говорит девочка.       — О, спасибо, — бормочет Эскель. Он старается не напрягать лицевые мышцы, чтобы не стереть с детского личика улыбку страхом.       Судя по всему, беспокоиться не о чем, потому что девочка ненамеренно хмурится, забирая монету обратно, а затем толкает его ногу.       — Тебе не нравятся монеты?       Эскель пожимает плечами, но учтиво протягивает руку, позволяя ребенку положить монету ему на ладонь. Он дарит ей самую лучшую улыбку, на которую только способен, и в действительности не понимает, почему та еще не убежала к своим родителям.       — Нравятся. Очень мило с твоей стороны, спасибо еще раз.       — Монстр и правда был таким страшным? — шепотом спрашивает девочка, наклоняясь вперед с широко раскрытыми глазами.       Эскель знает, что женщины за столом позади него прислушиваются — он чувствует их опасения, хотя те и не пытаются вмешаться, — поэтому просто пожимает плечами и тоже наклоняется чуть вперед.       — В основном он был просто уродливым, — шепчет он в ответ.       Девочка хихикает и раскачивается на пятках, качая головой.       — Как дядя Лука?       — Думаю, нет, только если у твоего дяди Луки не зеленая кожа.       Глаза ребенка снова распахиваются. Она замолкает, как будто в действительности обдумывает, зеленая ли у него кожа, а затем мотает головой.       — Нет, он просто некрасивый. Насколько зеленой была кожа у монстра?       Эскель искренне не знает, как ответить на этот вопрос, чтобы ребенок понял. К счастью, ему и не приходится.       — Такая же зеленая, как примятая в луже трава после сильного дождя, — отвечает Лютик, с мягкой улыбкой опускаясь на колени перед девочкой.       — Фуу! — Она смеется, переводя все свое внимание с ведьмака на Лютика, который на короткое мгновение улыбается Эскелю, а после достает из ниоткуда цветок. Бард подносит его к носу девочки, и ей приходится скосить глаза, чтобы посмотреть на него, из-за чего начинает смеяться еще сильнее.       — Ромашка для Дэйзи, — шепчет Лютик, подмигивая ребенку.       Девочка — которую, судя по всему, зовут Дэйзи, — выхватывает цветок из рук барда, крутится вокруг себя на своих каблучках и машет Эскелю.       — Кстати, если тебе не нравится монета, то можешь отдать ее своему барду. Мама говорит, что нужно отдавать то, что тебе не нравится, тому, кому это нравится. И тогда все будут счастливы.       Лютик фыркает, когда ребенок, наконец, уходит, запрыгивая кому-то на колени за несколько столов от них; на его щеках проявляется румянец, когда он садится напротив Эскеля. Сам Эскель не особо уверен, какое у него выражение лица, но он точно выглядит не менее удивленным. Он никогда бы не подумал, что звание ведьмака Лютика приведет к тому, что Лютика назовут его бардом.       — Ты не обязан, — вырывается у него.       Лютик выгибает бровь.       — Что не обязан, дорогой?       — Быть моим бардом.       Очевидно, но к кислому запаху беспокойства и неуверенности ведьмак так и не привык. К тому времени, как Лютик вспоминает, как дышать, у Эскеля пропадает весь аппетит, но через мгновение воздух немного выветривается и становится легче.       — Тебе это не нравится? — медленно спрашивает Лютик.       — Нет, я… — Эскель замолкает, растерявшись. — Я подумал, что тебе это не понравится.       Лютик моргает. Дважды. Затем вздыхает и кладет лютню на место рядом с собой.       — Никуда не уходи. Мне нужно выпить, прежде чем мы начнем этот разговор.       Что ж, звучит устрашающе.       Его единственным утешением служит тот факт, что запах Лютика становится мягче и теплее, и это может означать только одно: им предстоит какой-то конструктивный разговор, а не ссора. И все же, Эскель не может расслабить ни единую мышцу в своем теле, пока Лютик с улыбкой на лице не ставит перед ним кружку. Улыбка выходит не то чтобы печальной, но и не радостной, что немного сбивает с толку; тем не менее, приятно видеть его в приподнятом настроении.       — Полагаю, ты ошибочно думаешь, что наши отношения работают лишь в одну сторону? — в конце концов спрашивает Лютик, облокотившись локтем на стол и подперев подбородок ладонью.       Эскель пожимает плечами.       — Как я говорил ранее, ты волен уйти тогда, когда пожелаешь.       Лютик тихо смеется, склонив голову на бок.       — И что заставляет тебя думать, что я хочу быть где-то еще, кроме как рядом с таким невероятным тобой?       — Я просто не хочу… Мне бы не хотелось лишать тебя тех приключений, что ты ищешь, — признается Эскель.       На мгновение воцаряется тишина, прежде чем Лютик тянется через стол, несколько раз сжимая и разжимая пальцы, пока Эскель, нахмурившись, не протягивает ему свою руку, которую бард тут же берет в свою и нежно сжимает.       — Эскель, дорогой мой, ты ступаешь по очень опасному пути, где-то между болезненной заботливостью и глупостью. Поверь мне; я часто слышал, что эксперт в последнем.       Эскель смеется, даже не осознавая этого, и если судить по блеску в глазах Лютика — это, вероятно, и было его намерением.       — Не так уж все и плохо, — отвечает ведьмак.       Лютик пожимает плечами.       — Может, я живу на свете не так долго, как ты, но даже я в состоянии понять, когда злоупотребляю чьим-то личным пространством. — Прежде, чем Эскель успевает что-либо сказать по этому поводу, Лютик прочищает горло и продолжает: — Позволь объяснить иначе. Назови любую мою балладу, которая тебе нравится больше всего?       Эскель немного застигнут врасплох этим вопросом, поэтому ему требуется некоторый момент, чтобы поразмыслить над ним. Но на самом деле выбор не сложный: есть одна баллада, которая не выходила у него из головы целый год. В ней рассказывается про воина, который был пойман в ловушку духом, пока не был освобожден своей возлюбленной, которая напомнила ему, чего бы он лишился, если бы поддался чужому горю.       — Рыцарь в башне, — отвечает он.       — Интересный выбор, — говорит Лютик таким тоном, словно Эскель сделал правильный выбор. Он наклоняется ближе и понижает тон своего голоса. — Я открою тебе маленький секрет: я написал эту историю, основываясь на том случае, когда Геральт случайно заперся на ночь не в той конюшне.       Эскель моргает. А затем заходится смехом. Он старается успокоиться как можно быстрее, но Лютик подхватывает его веселую реакцию; требуется несколько минут, чтобы бард перестал смеяться. После этого он широко улыбается и снова сжимает руку Эскеля.       — Теперь понимаешь меня? Я не испытываю отчаянной потребности в приключениях, как ты считаешь. Мне достаточно капельки вдохновения, и могу тебя заверить — в твоей компании его предостаточно.       О, он понимает, но один насущный вопрос никак не хочет выходить у него из головы.       — Так возлюбленной рыцаря на самом деле была?..       Лютик усмехается и кивает.       — Плотва.       Мелитэле, помоги ему; Эскелю настолько неизвестна эта приятная боль веселья, но в тот же момент он понятия не имеет, как жил без нее раньше столько лет. Как только они оба прекращают смеяться, он сжимает руку Лютика в ответ.       — Для меня было бы честью, если бы ты… если бы ты был моим бардом.       — К счастью для тебя, абсолютно каждый присутствующий здесь, видимо, считает, что я уже им являюсь, — еле слышно отвечает Лютик.       — Только здесь? — спрашивает Эскель. Он отчаянно нуждается в подтверждении, что понял все правильно, а не выдает желаемое за действительное.       Лютик пожимает плечами.       — Я бард, Эскель. И могу гарантировать, что мои песни всегда будут на шаг впереди, а наша слава будет сопровождать нас, куда бы мы ни пошли.       Эскель смеется.       — У тебя слишком много веры в свои баллады, птенчик.       — А ты бы думал иначе, если бы был мною? — спрашивает Лютик, приподнимая бровь. Эскель вспоминает историю, основанную исключительно на неловкой ситуации, и решает, что у него нет причин спорить. Кроме того, Лютику так идет уверенность в себе, что Эскель попросту не может себе позволить все разрушить.       — Возможно, — в конце концов отвечает Эскель; он вполне уверен, что улыбка, которая не сходит с его лица, выдает его с лихвой.       Не то чтобы он против, честно говоря, потому что для его барда вполне логично читать между строк. И о, насколько же это пугающе красивая мысль.