tell me your problems

      — Кстати, олдермен же заплатил тебе за контракт, да? — спрашивает Лютик, когда его взгляд снова падает на монету в руке Эскеля.       Эскелю требуется некоторый момент, чтобы обдумать вопрос, но даже после этого он не может сказать ничего дельного.       — У него еще не было возможности, — признается он.       Лютик хмурится.       — Ты не взял плату вперед?       Эскель качает головой. Он знает, что, вероятно, ему стоило бы делать это чаще, — точнее, вообще начать это делать — потому что даже братья упрекают его за то, что он не берет часть монет как залог перед контрактом. Но, честно говоря, это довольно пугающая идея, и Эскель редко когда в действительности задумывается об этом.       — И ты… сам это решил? — медленно спрашивает Лютик.       Понятия не имея, как объяснить свои трусливые умозаключения кому-то такому догадливому и смелому, как Лютик, Эскель кивает и опускает голову. Не проходит и пяти секунд, как бард невероятно нежным прикосновением своих пальцев приподнимает его подбородок. У Эскеля не остается иного выбора, кроме как встретиться взглядом с обеспокоенными голубыми глазами.       — Я ни в чем тебя не виню, дорогой, просто спросил на тот случай, чтобы олдермен не застал меня врасплох, когда пойдем забирать твою плату, — мягко объясняет Лютик.       Эскель выдыхает с облегчением, из-за которого лишь немного смущается. Лютик вздрагивает, когда дыхание ведьмака касается его кожи. Он отнимает руку и прочищает горло; на его лице проступает легкий румянец.       — Так сколько утопцев там было?       Что ж, на этот вопрос ответить намного проще. Эскель мысленно возвращается к схватке, не обращая внимания на воспоминания о собственной боли, а сосредотачиваясь на смертельных ранах, которые нанес в ответ. Он не осознает, что закрыл глаза, чтобы лучше визуализировать, пока снова не открывает их и не встречается взглядом с Лютиком, смотрящим на него с легкой улыбкой.       — Эм, пять, если правильно помню, — отвечает Эскель.       Бард кивает, но не двигается с места; его пальцы сцеплены между собой, подбородок устроен сверху, а локти расположены на столе. Эскель понятия не имеет, что такого завораживающего может быть в его лице. Если бы это был кто-то другой, кто-то, кто не Лютик, ему было бы сейчас более чем некомфортно.       Только когда позади барда кто-то повышает голос, Лютик подпрыгивает на месте и быстро моргает, возвращаясь в настоящее от мыслей, в которые погрузился.       — А тебя предупредили, что их должно было быть пятеро?       — В объявлении говорилось только об одном, — честно отвечает Эскель.       — Только об одном? Одном, когда на деле их оказалось пять? — повторяет Лютик. Его выражение лица в один миг из мягкого превращается в сердитое. Когда Эскель больше ничего не добавляет, бард возмущенно фыркает и поднимается на ноги, снова вылетая из таверны, прежде чем ведьмак успевает его остановить.       Только в этот раз Эскель лишь посмеивается. Потому что он точно знает, куда направился Лютик, если судить по сильному запаху дыма и лимонов. Эскель находит время, чтобы отнести лютню барда обратно в их комнату, прежде чем последовать за ним. Что ж, по бóльшей части он просто держит путь к дому олдермена, надеясь, что окажется прав в своем предположении.       — …имеете дерзость так нагло врать ведьмаку? Вы, мой не столь уж и уважаемый господин, просто напрашиваетесь на то, чтобы впасть в немилость. Мне не составит труда указать каждому путешественнику на вашу очевидную ложь, и клянусь Мелитэле, я это сделаю, если подобное случится еще раз, ясно?       Ну, Эскель однозначно был прав. Он удивленно моргает от резкого тона Лютика; голос барда тих, но от этого предостережение не звучит менее оглушающе.       — А кто ты такой, чтобы угрожать мне?       Лютик ухмыляется.       — Ваши хозяева постоялых дворов и таверн прекрасно знают, кто я, и, смею предположить, крайне маловероятно, что вы настолько равнодушны к сплетням в вашем собственном городе.       — Лютик. Не так уж это и важно, — встревает Эскель, подходя к нему слева. Мимолетный взгляд на защитную позу олдермена все объясняет, включая злость барда.       — Не так уж и важно? — вторит ему Лютик, впиваясь в ведьмака взглядом. — Ты мог умереть!       Олдермен вздыхает, а затем сужает глаза.       — На мой взгляд, твой ведьмак в отличном состоянии, бард. Я не поддамся на твои уловки.       Эскель закатывает глаза, но Лютик не отступает, обвиняюще указывая пальцем на олдермена.       — Кто бы говорил! Мы однозначно не из тех, кто поведется на ваши дешевые приемы, так что сэкономьте себе время и просто заплатите.       Возможно, это не слишком уж и правильно с его стороны, но Эскель слишком занят восхищением Лютика, заступающегося за него. Ему, на самом-то деле, не то чтобы нравится видеть барда таким рассерженным, но… честно говоря, Эскель не жалуется. Как бы непривычно это ни было, осознание, что ему не нужно торговаться за себя, что кто-то не просто готов, а буквально горит желанием сделать это за него — странно успокаивает.       — Вы же не можете обвинять меня в том, что я не знал, сколько там было утопцев!       — О, это вызов? — равнодушно спрашивает Лютик, склоняя голову на бок. Олдермен, кажется, недоумевает, как и Эскель раньше, потрясенный тем, как быстро тон барда может измениться с раздраженного на холодный.       — Все, что мы просим — это соответствующее контракту количество монет, — спокойно добавляет Эскель.       Олдермен поворачивается к нему, вероятно, утешаясь тем, что у него появился повод ускользнуть от пристального взгляда Лютика, а затем складывает руки на груди.       — Я заплачу столько, сколько было обещано в объявлении.       Эскель вздыхает, но бард не отступает; он делает шаг вперед, загораживая собой Эскеля.       — В объявлении был обещан один утопец. В объявлении был обещан легкий контракт. В объявлении была обещана откровенная ложь, и если вы не хотите, чтобы ваш сын оплачивал ваши похороны одновременно со своим медовым месяцем, я советую согласиться.       Эскелю это кажется чересчур драматичным, но олдермен вздрагивает от слов Лютика и трет переносицу.       — Хорошо, ладно. Получите вы свою плату, но в таком случае я ожидаю, что вы немедленно покинете мой город.       Лютик усмехается, протягивая руку.       — Похоже, мы пришли к соглашению.       Олдермен показательно игнорирует его руку и уходит за монетами, бормоча себе что-то под нос. Эскель пользуется случаем и переплетает свои пальцы с бардовскими, слегка сжимая его руку в своей.       — Спасибо.       — Ну, по большому счету это всего лишь покроет расходы на замену рубашки, которую ты знатно залил кровью, — отвечает Лютик, шутливо пихая ведьмака локтем в бок. Но он не разнимает их пальцев, даже когда возвращается олдермен, так что Эскель полагает, что его благодарность, в конце концов, была не напрасна.       На полпути обратно к таверне, Лютик резко останавливается на месте, и Эскель чуть не теряет равновесие, потому что их пальцы все еще крепко переплетены между собой. Прежде чем бард успевает что-либо сказать, Эскель многозначительно прочищает горло.       — Не переживай, я отнес твою лютню к нам в комнату, прежде чем пойти за тобой.       Он борется с моментальным желанием вдохнуть полной грудью запах меда, пергамента и роз, который тут же их окружает. Ну, борется до тех пор, пока Лютик не отпускает его руку и не обнимает Эскеля за шею. Аромат счастья его барда настолько силен, что Эскелю ничего не остается, кроме как упиваться им.       — Ты мой самый любимый человек во всем континенте, — бормочет Лютик ведьмаку в шею.       Эскель улыбается так широко, что становится практически больно. Он обвивает свои руки чуть выше талии барда и закрывает глаза, стараясь впитать и запомнить каждую деталь этого момента на тот случай, если ему понадобится успокоиться или помедитировать. Именно так, по его мнению, и должен ощущаться покой.       Эскель без понятия, сколько они вот так стоят, пока Лютик, в конце концов, медленно не отстраняется, снова переплетая свои пальцы с ведьмачьими. На лице барда широкая улыбка.       — Ладно, давай уберемся подальше от этого отвратительного города. Может, успеем добраться до Мурривеля до заката.       — Звучит, как хороший план, — отвечает Эскель; и нет, он определенно не скучает по теплу объятий Лютика, совершенно точно нет. Он позволяет барду буквально тащить себя за ним весь оставшийся путь до таверны, а затем наверх в их комнату, вежливо кивая тем, кто удосуживается посмотреть в их сторону.       — Как думаешь, мы сможем собрать вещи, используя по одной руке? — спрашивает Лютик.       Эскель весело фыркает себе под нос и качает головой.       — Сомневаюсь, что кто-то способен надеть снаряжение и закрепить мечи лишь одной рукой, особенно — если вторая абсолютно недееспособна.       Лютик стонет и отпускает его руку, хоть и неохотно, а затем направляется прямиком к лютне, нашептывая ей невесть что. Эскель, возможно, и не в состоянии надеть свои доспехи одной рукой, но у него получается это довольно быстро с помощью двух, так что он собирается примерно одновременно с Лютиком, которому, видимо, понадобилось исключительно много времени, чтобы убрать инструмент обратно в чехол.       — Я буквально чувствую тяжесть твоего суждения. — Бард одаривает Эскеля максимально невоодушевленным взглядом.       Эскель пожимает плечами, сдерживая улыбку.       — Я не бард и не знаю всех… тонкостей и нюансов твоей профессии.       Лютик сужает глаза на формулировку, но вместо ответа лишь хмыкает и выходит из комнаты. И Эскель, похоже, теряет хватку, потому что как только он перестает бороться с собственным весельем и позволяет себе улыбнуться, Лютик высовывает из-за двери голову с очень громким и многозначительным:       — Ага!       Эскель чертыхается себе под нос и прочищает горло, подбирая свою сумку с пола.       — Что?       Лютик, в свою очередь, совершенно невозмутимо подходит к Эскелю и обхватывает лицо ведьмака ладонями; большими пальцами он поглаживает уголки его губ, расплывшиеся в улыбке, которая противится угасать.       — Не нужно скрываться, ты можешь быть пугающим и милым одновременно.       — Я не… — начинает Эскель, но тут же обрывает себя со вздохом.       Лютик снова хмыкает.       — Не то чтобы я называю тебя лжецом, дорогой, но я однозначно нахожу твое неприятие довольно бессмысленным. На самом деле, настолько бессмысленным, как попытка ударить кого-то ложкой.       Эскель прыскает от смеха. В итоге он случайно задевает головой Лютика, который взвизгивает, отскакивая назад, и корчит ему гримасу.       — Я не заблуждаюсь!       — Откуда ты знаешь, каково это — пытаться ударить кого-то ложкой? — спрашивает Эскель, ухмыляясь.       — Я бард, — отвечает Лютик, разводя руки в стороны от себя, словно акцентируя, насколько очевиден данный ответ. — И чтобы ты знал, барды видят всевозможные странности во время своих странствий.       Эскель практически уверен, что это лишь деликатный способ объяснения, что бард, возможно, сам когда-то пытался ударить кого-то ложкой. Уже не в первый раз Эскель на мгновение задается вопросом, как Лютик прошел свой жизненный путь, не став жертвой своих же странностей. Не то чтобы он хотел обратного, но все же.       — Поверю тебе на слово, — заявляет Эскель, пожимая плечами. — Но нам, наверное, уже пора.       Лютик выглядит так, будто горит желанием сказать что-то еще, но на этот раз помалкивает, покидая комнату вместе с Эскелем. Женщина за стойкой вручает барду небольшую сумку, подмигивая, но Эскель демонстративно игнорирует это. Он уверен, что Лютик объяснит позже, так что они направляются в конюшню.       Эскель с Лютиком одновременно протягивают Скорпиону по кусочку сахара; настолько синхронно, что их ладони в итоге сталкиваются. Пока они оба обмениваются недоуменными взглядами, Скорпион съедает оба угощения, беззаботно фыркая.       — Ты лишаешь меня работы, — поддразнивает Эскель.       Лютик медленно моргает. Он, кажется, от чего-то теряется, забывая в принципе, что ему нужно было что-то сделать, пока Скорпион нетерпеливо не топает копытом. Бард поправляет ремешок от чехла лютни на своем плече и качает головой.       — Нет, нет, я бы не посмел. В моем списке «не»‎ на самом деле не так уж и много вещей, но я бы точно не посмел лишить тебя работы.       — В отличии от того, чтобы ударить кого-то ложкой.       Лютик ахает, широко раскрывая рот, а затем мямлит что-то бессвязное.       Он пускается во что-то вроде возмущенного монолога, когда они вдвоем отправляются, наконец, в путь. Эскель не обращает особого внимания на слова барда, вместо этого позволяя знакомой интонации его голоса перекрыть весь фоновый шум.       Он решает, что им придется заглянуть на рынок еще раз, но не для очередной безделушки, а чтобы подарить Лютику достойное оружие.