Обратная сторона медали

      Я смотрю на экран, где высвечиваются баллы за прокат, и чувствую, как по спине пробегает дрожь. Восторженный гул полных трибун сливается в одну шумную массу. Мои баллы почти что пробивают рекорд, достигнутый на Skate America. Вновь первая.       «Анна Радова лидирует в женском одиночном катании после короткой программы», — объявляет конферансье, зал продолжает реветь. Я сжимаю в объятиях большого игрушечного кота, пойманного на льду, поглаживаю пальцами цветную шерсть. И немного не верю в то, что слышу сейчас. Как бы ни было странно признавать.       Это уже четвёртый прокат программы на соревнованиях, и я ещё ни разу в ней не облажалась. Сейчас смешно вспоминать, как я боялась перед первым разом, как страшно было выразить свои эмоции, боль, которую я хранила в себе.       Выходит зря.       Будто невидимая рука бывшего тренера бьёт по голове чехлами от коньков с мотивацией не облажаться. Вот я и держусь.       Но главное испытание впереди. В тройке отрыв минимальный. Юля дышит мне в спину. Две десятых балла между нами — это ничто, маленькая помарка, недотянутая ладонь на дорожке шагов. Надя догоняет, разница в полтора балла — это цена чуть смазанного приземления на одном прыжке, Вика за ней, четвёртая. С остальными разрыв больше: не у всех получилось так же идеально, но расслабляться нельзя.       — Завтра надо удержать, — говорю вслух, в большей степени себе, но Ольга подхватывает.       — Завтра ты сделаешь всё, что нужно, — в её голосе ни тени сомнения, а продолжаю улыбаться в камеру, машу, показываю сердечки так, адреналин ещё играет в крови.       В микст-зоне я настроя не теряю, немного шучу с журналистами, но отвечаю однообразно. Откатала ли я так, как хотела? Да. Довольна ли? Почти. Что скажу перед произвольной? Буду работать.       На вопросы про борьбу за золото я улыбаюсь, но ухожу от прогнозов. Всё может случиться. Внутри я чувствую уверенность, но осторожничаю — слишком рано загадывать. Камеры ловят каждую эмоцию, но я держусь спокойно, разве что в уголках губ до сих пор играет лёгкая улыбка.       Когда всё заканчивается, мы с Ольгой выходим во внутренние коридоры «Мегаспорта», и, наконец, становится тише. Я глубоко вдыхаю, осознавая, что день завершён. Женское одиночное — последний вид на сегодня, все, кто выступал ранее, либо покидают трибуны, либо уже уехали. Настала и моя очередь, но теперь торопиться некуда. Родителей я попросила меня не ждать, потому что мне хотелось обсудить с Ольгой прокат.       — Скажи честно, мне накинули компонентов или всё действительно было так хорошо? — спрашиваю я в раздевалке. Никого из русских девочек нет, можно говорить, не боясь, что нас услышат.       Ольга, прислонившись к шкафчику, смотрит на меня с лёгкой улыбкой.       — А ты сама как думаешь?       — В чужом лесу свои грибы не вырастишь, — пожимаю плечами, развязывая шнурки ботинок. — Всё-таки я теперь не под российским флагом.       Она качает головой:       — Всё чётко, чисто, дорожку дотянула, руки тоже в порядке. Даже если кто-то и хотел бы, оснований для занижения просто не было.       Я хмыкаю, но внутри становится чуть легче. В последнее время Ольга стала сдержаннее относиться к похвале, возможно, переняла это у Вейн, которая вечно стоит с поджатыми губами.       Складываю коньки в сумку и боковым зрением замечаю, как она сжимает край рукава, едва заметно поглаживая ткань пальцами. Обычно я не обращаю внимания на такие мелочи, но почему-то сейчас взгляд цепляется. Она чуть поеживается, словно от прохлады, моргает медленнее обычного, будто пытаясь отогнать усталость. И это простое движение вдруг кажется мне знакомым — едва уловимый признак внутреннего напряжения. Эйфория, ещё секунду назад наполнявшая меня, чуть отступает, оставляя место тревоге.       — Ты как себя чувствуешь? — спрашиваю осторожно.       Ольга мгновенно поднимает на меня глаза, будто выдернутая из мыслей.       — Нормально, — отвечает, но слишком быстро, почти на автомате.       Я прищуриваюсь.       — Да?       — Ань, всё в порядке. Просто день длинный… — перебивает она, на этот раз мягче, но потом вдруг говорит, что я сейчас не ожидала услышать. — И я жду результаты своих анализов. На днях я пересдала всё, потому что между моим прошлым и будущим приёмом в Лос-Анджелесе слишком большой промежуток. А я не могу просто сидеть и ждать, не зная, что со мной на самом деле?       — Перерыв из-за меня? Из-за того, что ты должна была уехать со мной?       — Нет, просто мой онколог посчитал, что я близка к ремиссии. И теперь нужно только наблюдать, дать организму немного восстановить силы и уже потом смотреть динамику. Правда, я не могу избавиться от ощущения, что до сих пор сижу на бомбе с таймером.       В горле мгновенно пересыхает. Я резко моргаю, пытаясь справиться с накатившей паникой, но внутри всё равно будто что-то сжимается, холодной потной волной прокатываясь по спине.       Скорая ремиссия звучит оптимистично. Но если Ольга говорит об этом так осторожно, значит, уверенности нет. И болезнь всё ещё где-то рядом, просто затаилась. И я вновь напоминаю себе, что всё это время она продолжала лечение, справлялась с побочными эффектами, жила в ожидании результатов, а я… Я хоть и узнала, в конце концов, но, кажется, до конца так и не поняла, утаивает ли она реальное положение дел или нет.       И сейчас, когда она сама решила пройти повторное обследование, мне страшно спрашивать, что будет дальше. Что, если прогноз её врача не сбудется?       — Анют, я сказала это тебе, чтобы ты не додумывала, — но в отличие от моих мыслей Ольга сейчас звучала гораздо спокойнее. — Кстати, ты уже поздравила Джареда?       Тему она, конечно, очень резко сменила. Это у неё новая тактика — вплетать Лето во всё, лишь бы я отвлеклась?       — С чем? С моим предварительным первым местом? — он-то, может быть, и смотрел трансляцию, но звонить ему я пока не собиралась.       — У него день рождения сегодня, я видела в соцсетях…       — А, ой…       Ну так себе из меня девушка, конечно.       Конечно, у меня было оправдание. Прокат, оценки, интервью — весь день прошёл в каком-то бешеном ритме, и мне даже в голову не пришло проверить дату. Да и Джаред вряд ли ждёт поздравлений, он не из тех, кто обижается из-за таких вещей. Но мне всё равно неловко.       Достаю телефон, смотрю на экран. Не слишком поздно, могу написать. Или позвонить? Хотя, наверное, проще отправить аудио… Или что-то забавное? Я хмурюсь. Отлично. Теперь я ещё и зависла над тем, как именно поздравить.       — Я позвоню ему в машине, — говорю я, но в большей степени себе. И начинаю переодеваться поспешнее, хотя торопиться мне на самом деле некуда. Мама и папа уже наверняка едут домой или в ресторан…       Мы с Ольгой прощаемся немного неуклюже, я зачем-то предлагаю её подвезти, хоть и знаю, что она живёт в апартаментах в двух шагах от «Мегаспорта», путаю время нашей утренней встречи и едва не забываю косметичку. Я понимаю, что это пройдет, и я успокоюсь, как только решу проблему, то есть позвоню Джареду.       На парковке тихо. Я сажусь в машину, пристёгиваюсь, включаю двигатель. Система тут же подхватывает мой телефон, и я, не раздумывая, нажимаю на нужный контакт и просто жду момента, когда его голос заполнит пространство салона. Но гудки тянутся и тянутся, долго, будто издеваясь надо мной, влюблённой дурочкой, которой сейчас требуется его внимание, пусть даже совсем незначительное. Мне вновь хочется окунуться в Лето, как в жилетку, поделиться своими переживаниями.       Наконец, гудки прерываются роботизированным голосом автоответчика, и я сначала собираюсь с какого-то перепугу оставить сообщение, но потом вспоминаю, что никто голосовую почту уже не слушает.       Ну ладно. Вероятно, он занят. Или спит. Вдруг не хочет говорить. А может, трахает кого-то в своём трейлере… Тьфу, блин, Аня, о чём ты вообще думаешь? Он же такие вопросы мне не задаёт, так почему они приходят в голову мне?       Я быстро набираю короткое сообщение:       «С днём рождения. Надеюсь, у тебя был хороший день.»       Никаких смайликов, никаких уточнений. Просто сообщение. Через секунду оно отправляется, а я убираю телефон в карман и выезжаю с парковки. Хватит нюни распускать, ещё не хватало к завтрашнему дню совсем скатиться.       Я плавно выруливаю по Ленинградскому проспекту, направляясь на юг, в сторону Университета, где квартира родителей. И быстро жалею, что вообще решила сегодня сесть за руль. Весь город исчерчен бордовыми линиями — вечер пятницы, конец года и вдобавок снегопад, чего ещё ожидать. Машины ползут медленно, раздражённо сигналят друг другу, а редкие нетерпеливые водители пытаются проскочить между рядами, будто это поможет им вырваться из этого снежного плена, а я понимаю, что такими темпами попаду домой часа через полтора, хотя обычно путь занимает около 30 минут.       В снежной каше на дороге очень некомфортно, и расслабиться за рулём не удаётся, мой малыш купе низкий и лавирует в снежной каше не так уверенно, как кроссовер или внедорожник. И поэтому я целиком и полностью сосредоточена на вождении, что даёт мне очень большое преимущество — никаких лишних мыслей, кроме того, чтобы добраться домой без приключений.

***

      — Я и не думала, что ты настолько была опечалена смертью Георгия Борисовича, чтобы посвятить ему программу, — мама разламывает пирожное ложкой на части. Она говорит это таким будничным тоном, что я даже сначала не реагирую. Время уже ближе к полуночи, мы сидим на кухне с родителями и пьём чай. Точнее, они пьют. Передо мной лишь стакан воды, я осознанно решила ограничить кофеин на сегодня, выпив три американо днём.       Ну, в традиционном понимании я не была скорбящей. Я узнала об этом, когда находилась за границей, не была на похоронах и не считалась близкой родственницей, кому приносят соболезнования. И казалось, что это событие случилось в параллельной вселенной, и дереализация преследовала меня до возвращения к тренировкам, даже какое-то время после… Осознание накатывало постепенно, заменяя временное отсутствие на постоянное.       Мемориальная доска в холле спортшколы. Тишина в кабине, которую Платон долгое время не спешил занимать. Чужой почерк в расписании тренировок, где теперь не было его пометок и исправлений. Деталь за деталью пазл пересобирался в другую картинку. Более мрачную.       — Без него я бы не стала той, кем являюсь сейчас, — я не отмахиваюсь от её замечания, всё же посчитав правильным не замалчивать свои чувства. — И я не сразу приняла тот факт, что больше никогда не смогу спросить у него совета, а он — поругать меня за сорванный прыжок…       — Георгий Сафронов был отличным человеком, — добавляет отец, задумчиво глядя на наряженную ёлку в углу комнаты. — Жаль, что его сын оказался с гнильцой.       Я молчу, про Платона мне хочется говорить в самую последнюю очередь, поэтому только пожимаю плечами, надеясь, что триггера за этим не последует и мы поговорим о чём-то другом.       Но ружьё на стене висело все это время.       — Уже почти два года прошло, — и мама решает стряхнуть с него пыль и снять с предохранителя. — Столько воды утекло, но я всё равно не очень понимаю, как мы вообще это всё допустили. Почему ты до последнего молчала о том, что у вас конфликты?       И так хочется просто встать и уйти. Просто выключить этот разговор, будто его не было. Но вместо этого я только сильнее вцепляюсь в край стола, пытаясь зацепиться за прохладу мрамора, как за якорь. Кожа на ладонях натягивается, ногти едва не впиваются в поверхность. Мне кажется, что если я хоть немного разожму пальцы, то внутри всё разом рухнет.       Я стараюсь не выдать себя ничем, дышу ровно, удерживаю лицо спокойным, но тело предаёт меня. Мелкая дрожь, едва заметная, но я её чувствую — где-то в глубине, под рёбрами, в напряжённых плечах, в тяжести, навалившейся на грудь. Холодный пот липнет к спине, под воротником тонкой футболки становится невыносимо душно, но я не шевелюсь.        — Платон меня никогда не тренировал до этого, и, естественно, во время притирки много что было… У меня и с Георгием Борисовичем не всегда всё было идеально.       — Но он к тебе не приставал, — голос отца — это палец на курке. — И не пытался шантажировать.       — Да, но… — и я замолкаю, чувствуя, как навязчивый шум заполняет голову, а сердцебиение ускоряется.       — Анечка, я понимаю, тебе может быть неприятно об этом вспоминать, но почему-то так вышло, что мы никогда об этом не говорили, — мама пытается как-то смягчить градус, но, похоже, уже поздно. Раздаётся выстрел.       Я словно на допросе, хоть и понимаю, что давление я себе сейчас создаю сама. Я ведь просто могу продолжить врать, отшутиться, продолжить развивать легенду, которая последние два года прекрасно помогает мне справляться. Но не могу.       Будто мама и папа уже все знают. И если я солгу, то всё станет лишь хуже.       Живот неприятно тянет, будто от голода, но это не голод. Я не сглатываю, не шевелюсь, даже не меняю позы — боюсь, что если сдвинусь хоть на миллиметр, страх прорвёт эту хрупкую оболочку. Но в какой-то момент тревога достигает своего пика, и происходит нечто странное: она отступает.       Может быть, это привычка. В критические моменты я всегда действовала на автомате, отбрасывая эмоции. Может, это просто истощение — сил скрывать правду уже не осталось. А может, я знала, что этот разговор когда-то случится, и теперь он всего лишь неизбежность, которая наконец настигла меня.       — Я… Я должна вам кое в чём признаться, — я слышу собственный голос, и он звучит на удивление ровно. — Платон не пытался меня изнасиловать. Он сделал это. Тишина.       Отец моргает, будто не сразу понимая смысл сказанного, и потом медленно переводит взгляд с мамы на меня. А она будто вся сжимается на своём месте и, наоборот, старается смотреть куда угодно, кроме как в мою сторону. В то время как я чувствую себя в этой ситуации на удивление спокойно.       — Когда? — отец не повышает тона, но в его тоне я слышу то, что не слышала никогда.       Страх и боль. Его уязвимость.       — Два года назад, на сборах в Сочи. Дело было не в том, что он извращенец и щупает девочек… Здесь вообще никогда не было секуального подтекста. Нет. Мы тогда практически подрались в моём номере после очередной попытки поговорить, и которая ни к чему не привела. И кончилось этим…       Я не знаю, какие слова подобрать. Они словно застревают, не давая договорить. Возвращаться к этим воспоминаниям странно. Будто снова погружаюсь во что-то вязкое и грязное. Терпимо, но хочется как можно скорее вынырнуть.       А папа вновь молчит. Мама, кажется, тоже пока не может найти слов. Я смотрю на них и не понимаю, что чувствую. Облегчение? Нет. Страх? Возможно.       — Почему ты скрывала это? — наконец спрашивает мама. — Ты боялась что тебе не поверят?       — Нет, я не хотела выглядеть жертвой. Не хотела, чтобы меня жалели, чтобы меня обсуждали. Чтобы кто-то вообще знал. Но пыталась решить это сама, — мой голос звучит слишком ровно, даже для меня. — Я не просто стерпела, если вы об этом. Я сняла побои в клинике, пыталась договориться с Федерацией, чтобы его убрали.       Отец медленно выпрямляется, сцепляет пальцы в замок.       — И?       — Они не захотели. Сказали, что мои заявления испортят имидж российского фигурного катания, что я пытаюсь сломать школу, которая растит чемпионов и сделала чемпионкой меня, что если я пойду дальше, будет только хуже, тем более я уже взрослая… — поток слов шёл и шёл, но, кажется, меня сейчас уже не остановить. — После этого я поняла, что не смогу больше стараться ради людей, которые даже не думали встать на мою сторону.       — Ты могла пойти иным путём, — мамины глаза красные от слёз, и это начинает потихоньку провоцировать меня.       — А что мне оставалось? — я почти усмехаюсь. — Суд? Ну, мы бы выиграли процесс, а что потом? Чтобы потом каждый блог называл меня «той самой фигуристкой»? Чтобы все смотрели на меня с сочувствием? Да ебала…       Я осекаюсь на полуслове, понимая, что начинаю переходить грань, и отпиваю несколько глотков из стакана.       — Это бы не вернуло меня прежнюю, — в конце концов, я даю более мягкое объяснение.       — Тебе было семнадцать, — голос мамы срывается, но она быстро берёт себя в руки.       — Это наша вина, — глухо произносит отец. — Мы не знали. Не допустили. Не помогли.       Я смотрю на него, и внутри что-то неприятно сжимается.       — Пап…       — Мы должны были заметить. Должны были почувствовать. Но ты ничего не сказала, а мы… мы просто думали, что у тебя период, что ты переживаешь из-за смены тренера, что у тебя проблемы со льдом, со старыми травмами, с прокатами… — он резко проводит рукой по лицу, точно пытаясь стереть это ощущение беспомощности.       — Если бы мы поняли раньше, если бы настояли, если бы ты пришла к нам сразу… — вторит ему мама       — Я бы всё равно сделала так же, — перебиваю я. — Попросила бы закопать эту историю как можно глубже, чтобы она не отравляла мне жизнь… И я очень благодарна, что оплатили адвокатов и переезд, и вообще всё. Вы дали мне возможность уйти и больше никогда не зависеть от этих людей. Если бы я осталась, меня бы просто выдавили. Не сразу, конечно, но со временем. Возможно, я бы уже закончила карьеру.       — Ты же одна из лучших, — мама качает головой, будто всё ещё пытается уложить это в своих мыслях.       — Этого недостаточно. — Я выпрямляю спину. — В сборной слишком большая конкуренция, много молодых, перспективных. Даже без этой истории шансы оставаться на топовых позициях с каждым годом только уменьшались бы.       Отец хмурится, но ничего не говорит. Он понимает.       — В Америке от меня ожидали в большей степени инфоповода, чем медалей, но дали шанс. И его хватило. Хоть и переезд дался мне непросто, — говорю я. — Всё же я не хотела менять страну, но это пришлось сделать.       — Но ты ведь можешь вернуться, — мама смотрит на меня внимательно. Сегодня она познакомилась с моей тёмной стороной, и я вижу, насколько ей трудно совладать с этим.       И теперь, глядя, как она изучает меня — взрослую, незнакомую, со шрамами, о существовании которых она даже не догадывалась, — я понимаю: в этот момент рушится её последняя иллюзия. Мама всегда знала, что я не та принцесса, о которой она мечтала, но верила, что я всё равно счастлива. Что спорт дал мне всё, что нужно. Что моя жизнь — это череда побед, медалей, интервью, а не страх, который приходилось прятать даже от себя.       Реальность оказалась куда чудовищнее, чем она когда-либо представляла. Её дочь, абсолютная чемпионка, на самом деле сломанная кукла, которая слишком долго притворялась цельной. И хуже всего то, что это произошло у неё на глазах, а она так и не увидела, так и не поняла вовремя.       — Но ты ведь можешь вернуться, — повторяет она, и в голосе звучит едва уловимая надежда.       Я смотрю на неё и тихо качаю головой.       — Нет, мам. Я уже не могу.       — Но ты ведь всё ещё не чувствуешь себя там своей, да?       Я пожимаю плечами.       — Скорее всего, это пройдёт. Я просто понимаю, что даже несмотря на то, что общественность не знает правды, я всё равно не смогу нормально жить и тренироваться в России.       Мама молчит, но я чувствую, что она всё ещё что-то обдумывает.       — Знаешь, — её голос мягкий, но осторожный, — мне иногда кажется, что это… повлияло на тебя сильнее, чем ты признаёшь.       Я слегка напрягаюсь.       — В каком смысле?       Она выдыхает.       — В смысле отношений. Ты ведь почти ни с кем не встречалась, никогда не говорила о каких-то друзьях или подругах. И сможешь ли ты теперь кому-то доверять?       Я невольно бросаю быстрый взгляд на отца, я бы не удивилась, если бы он сейчас вспомнил про наш секрет. Его знание выдают лишь чуть приподнятые уголки губ на напряженном лице, но он не выдает меня. Искренне надеюсь, что за молчанием не скрываются никакие домыслы, ведь наши отношения с Лето всё же покажутся многим довольно необычными. Слишком большая разница в возрасте, слишком разный бэкграунд, культура и мировосприятие.       Я только пожимаю плечами.       — Мам, у меня нет проблем с мужчинами.       — Но ты же всё время одна, — она продолжает настаивать на своем.       — Потому что мне сейчас не до этого, — спокойно повторяю я.       Она смотрит ещё пару секунд, словно пытаясь увидеть что-то за моими словами, а потом вздыхает.       — Ты уверена?       Я встречаю её взгляд.       — Абсолютно.       Мама поджимает губы, но ничего не говорит. И всё же мне хочется её успокоить больше, чем просто заявив, что всё в порядке. Поэтому выдаю ещё одну правду, но чуть более дозировано.       — У меня есть, кхм, друг… По возможности мы проводим время вместе, ходим на свидания. Но я не хочу пока о нём рассказывать, пусть это будет только моё… На данный момент. В общем, я не одинока.       Отец делает вид, что опять разглядывает ёлку, но я замечаю уже полноценную улыбку. Он доволен тем, что я всё же приняла во внимание его слова в ресторане.       — Если он когда-нибудь сделает тебе больно, то я его из-под земли достану, — предупреждение, которое уже можно воспринять серьёзно. Уверена, отец теперь не будет ждать моего сигнала, а просто в моменте превратит жизнь Джареда в ад, стоит лишь малейшему слуху появиться.       Я делаю ещё глоток воды, чтобы теперь скрыть улыбку.       — Очень надеюсь, что не пригодится.       — И я надеюсь, — отец смотрит на меня пристально, но спустя пару секунд его выражение смягчается. — Ты заслуживаешь исключительно лучшего, Ань.       Я киваю, и вдруг меня накрывает усталость. Не только от разговора, но и от всего дня. От напряжения, от воспоминаний, от этих эмоций, которые я так долго держала внутри. Хочется просто лечь, закрыть глаза и на время забыть обо всём.       Но сначала…       Я встаю, подхожу первым делом к маме. Она слегка вздрагивает, когда я обнимаю её, но тут же крепко прижимает меня к себе. Я чувствую, как она сдерживает волнение, как её пальцы чуть сильнее сжимают ткань моей майки, и просто позволяю ей это.       — Я тебя люблю, — тихо говорю я.       — Я тебя тоже, — её голос срывается, но она не даёт себе расплакаться.       Когда я отхожу, отец уже встаёт мне навстречу. Мы не колеблемся — я просто делаю шаг вперёд, и он обнимает меня так, как когда я была ребёнком: крепко, надёжно, согревая одним этим жестом.       — Мы гордимся тобой, — говорит он.       Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не разрыдаться.       Я выдыхаю, делаю шаг назад и выдавливаю улыбку.       — Мне пора спать, — напоминаю я.       Завтра второй день соревнований. И я должна быть готова.       — Спокойной ночи, Аня, — говорит мама.       — Отдыхай, — добавляет отец.       Я киваю и, не оборачиваясь, ухожу в свою комнату.       Закрыв за собой дверь, я приваливаюсь к ней спиной и закрываю глаза. Воздух в комнате кажется плотнее, тяжелее, как будто несёт на себе груз всего сказанного за этот вечер.       За дверью тихо, но стоит мне задержать дыхание и перестать обращать внимание на гулкое биение своего сердца, как я улавливаю приглушённые голоса. Родители спорят. Не резко, не на повышенных тонах — они никогда не позволяли себе ссориться громко. Всегда уважали друг друга, всегда находили способ обсуждать даже самое сложное спокойно. Но от этого их разговор не кажется менее напряжённым. Они не ищут друг в друге виноватых, не пытаются спихнуть ответственность — но именно это делает их разговор тяжелее. Им больно, и они даже не могут выместить эту боль на ком-то. Только принять. Смириться.       Не хочу подслушивать, но не могу заставить себя уйти.       Всё же стоило рассказать им тогда? Сразу, без всех этих лет молчания. Может, они нашли бы способ помочь, защитить, хоть как-то смягчить удары. Может, мне было бы легче.       Но легче кому? Мне? Им?       Родители, конечно, не заслужили узнавать правду вот так — запоздало, между разговорами за чаем, спустя время, когда ничего уже не изменить. Я бросила им правду в лицо, оставив разбираться с ней в одиночестве. Как будто это их ошибка, их вина. Хотя это ведь не так.       Я отталкиваюсь от двери, выдыхаю и, заставляя себя переключиться, иду к кровати. Подхватываю телефон, провожу пальцем по экрану.       Нет новых уведомлений.       Лето не ответил.       Меня не должно это беспокоить — мы ведь не договаривались о разговоре. Но всё равно странно, что от него нет даже короткого сообщения.       Я смотрю на экран ещё пару секунд, потом набираю текст:       Я рассказала родителям о Платоне.       Не добавляю, как именно. Не пишу, что до сих пор не уверена, правильно ли поступила. Отправляю, выключаю свет и закрываю глаза, откидываясь на подушки. Не знаю, усну ли сейчас, но лучше хотя бы попытаться.       А через несколько минут раздаётся звонок.       — Ты как? — сразу спрашивает Джаред, и его тон не лучше родительского. Такой же обеспокоенный.       Я крепче обхватываю телефон, одной рукой нащупываю выключатель и вновь погружаю комнату в мягкий свет.       — Нормально, — отвечаю почти автоматически, но понимаю, что не хочу лгать. — Не знаю. Странно.       — Включи камеру.       Я вздыхаю, устраиваюсь удобнее и поднимаюсь, садясь в постели. Деревянное изголовье кровати приятно холодит спину, но руки, наоборот, тёплые — от телефона, от волнения. Я переключаю звук на наушники и нажимаю на кнопку видеозвонка, и через пару секунд на экране появляется Джаред.       Он явно в трейлере — за ним тусклый свет, какая-то одежда, брошенная на спинку стула, бутылка воды, зеркало. Волосы слегка взъерошены, а взгляд внимательный, сосредоточенный только на мне. Теперь мы оба видим друг друга.       — Я рад, что ты не плачешь, — замечает он мягко, чуть щурясь, будто проверяет, действительно ли это так.       — Не хочу… Всё правда прошло не так уж и плохо, — я говорю тихо-тихо, будто боюсь, что мою болтовню будет слышно через дверь.       — Как они отреагировали?       — Папа принял это как факт. Как-то, что уже случилось и чего нельзя изменить. А мама… Ей тяжелее. У неё ещё явно много вопросов, но она их не задаст, боясь просить меня вспомнить какие-то детали прошлого. Ну и сейчас они явно будут винить себя за то, что я разбиралась с этим в одиночку.       — Когда ты рассказала мне правду, я тоже был шокирован. — Джаред делает небольшую паузу, подбирая слова. — Хотел как-то исправить это, защитить тебя, избавить от боли. И одновременно не задушить состраданием…       — Которое мне нахуй не сдалось.       —… Да. Вот, — моя ремарка его явно сбила с мысли. — Это и сложно. Кажется, что ты должен что-то сделать, но не можешь совершенно ничего. Никакие деньги, влияние и статус не способны как-то изменить прошлое. Но куда деть свою вину за беспомощность?       Я вздыхаю.       — Не умею я с этим обращаться. Я… Я не знаю, что делать с их чувствами.       — Дай им просто с этим смириться. Прошло слишком много времени и появилось достаточно препятствий, чтобы они могли повлиять на что-то.       — Я знаю, — выдыхаю я, откидываясь на подушку. — Просто устала.       — Ты отлично выступила сегодня, — Джаред меняет тему довольно резко, но это даже хорошо, потому что бессмысленно анализировать произошедшее. Теперь родители знают мою тайну, и всё. — Я всё ещё не разбираюсь в деталях, но у тебя была такая энергетика, что даже через экран чувствовалось. А комментатор всё повторяла, что у неё мурашки…       — У тебя тоже они были?       — У меня всегда мурашки. И когда смотрю, как ты катаешься, и когда ты рядом со мной.       — Да врёшь ты всё, нет у тебя их.       — Ни капли, — Джаред усмехается, но глаза у него серьёзные. — Ты невероятная, Аня. Каждый раз.       Я прячу улыбку, поправляя одеяло на плечах, но внутри разливается то самое тепло, которое я одновременно ненавижу и обожаю до дрожи в коленях.       — Хочу прилететь к тебе в январе, — говорю я почти без раздумий. — Неважно куда.       Он на секунду замирает, мои слова его немного удивляют, отчего ответ почему-то звучит с сомнением:       — В январе? — Джаред слегка наклоняет голову, задумчиво прищуривается. — Ты же в середине месяца возвращаешься в Лос-Анджелес.       — Я про первые числа, — уточняю, накручивая на палец край пледа. — Несколько дней. Родители всё равно уезжают в отпуск, думаю, Москвы для меня достаточно пока.       И я правда не придумала, чем буду заниматься почти полторы недели одна. Ещё и в праздничные выходные, когда отдыхает вся страна, реально проще в Европу смотаться. Я бы погуляла по Рождественским ярмаркам, если они ещё не закрыты.       — Посмотрим, как всё сложится. Я пока в Париже… Обсудим ближе к делу? После твоих соревнований?       — Ага.       Мы оба замолкаем. В тишине слышно, как Джаред чуть изменяет положение, устраиваясь поудобнее на стуле.       — Ты как вообще? Сможешь уснуть? — наконец спрашивает он.       Я пожимаю плечами.       — Не уверена. Голова слишком забита мыслями.       — Тогда, может, почитать тебе что-нибудь? — внезапно предлагает он, — Вслух.       Я чуть приподнимаюсь, поправляя одеяло.       — А что у тебя есть?       Джаред тянется куда-то в сторону и возвращается в кадр с книгой в руках. Я вижу, как мелькает на обложке название, но не успеваю разобрать.       — «Мизери», конечно, так себе книга на ночь. Но у меня больше ничего нет.       — Сойдёт, — я проверяю будильник на телефоне и пристраиваю его на тумбочке, оперев о лампу, чтобы меня было видно и ложусь. — Я не читала, но сейчас, наверное, и не важно…       Шелестят страницы, и Джаред начинает.       Он читает по-английски, чётко выговаривая слова, и я знаю, что если захочу, смогу следить за сюжетом. Но я не хочу.       Я не пытаюсь ухватиться за смысл, не вникаю в детали. Просто слушаю.       Его голос — низкий, тёплый, немного усталый — заполняет тишину, и вместе с ним уходит напряжение. Через какое-то время я перестаю различать слова. Где-то между главами дыхание становится ровнее.       Где-то между фразами я засыпаю.