Обратная сторона медали

      Вчерашний вечер всё ещё тянет за собой шлейф странных ощущений, но в голове удивительная лёгкость. Разговор с родителями расставил всё на свои места, переключил своеобразный тумблер внутри, и я просто отпустила. Не страх, не ответственность, не саму себя. А вот это бесконечное напряжение, из-за которого я жила будто в режиме тревоги, вынужденная врать и скрываться даже от самых близких. Я наивно полагала, что время стёрло его, но оно распространилось фоновым шумом, на который я просто перестала обращать внимание.       Однако это сняло лишь часть нагрузки. Волнение перед соревнованием всё ещё со мной, оно сковывает, напоминает о том, что любая ошибка может стоить мне медали. Переживания за Ольгу тоже никуда не деваются… Но в этом бардаке мыслей я чувствую себя, наоборот, спокойно. Хаос поддерживает кортизол на стабильно высоком уровне, чтобы я могла это вывозить.       Моя разминка начинается через пятнадцать минут. Я стараюсь удержаться в вакууме, в тишине и не слышать разговоры соперниц, не обращать внимания на трансляцию прокатов. В моих наушниках Джаред, снова и снова я повторяю движения программы, отрабатывая хореографию. Хочу, чтобы сегодня всё было идеально, но понимаю, что обязательно найдётся мелочь, которая станет фатальной. Так всегда бывает.       — Тебе ещё не пришли результаты? — спрашиваю я Ольгу, когда чувствую, что на четвёртом подходе необходимо немного прерваться.       — Пришли ночью. Но я не открывала, — я внимательно смотрю на неё, пытаясь понять, насколько она честна сейчас. Но её лицо спокойное, сосредоточенное. Только губы чуть крепче сжаты, чем обычно, — Ты выступишь, а потом я посмотрю и расскажу. Так будет правильно.       — Ладно, — говорю я, кивая, и уже собираюсь отвернуться, но она не даёт мне уйти в себя.       — Эй, — Ольга чуть наклоняется вперёд, её голос становится тише, но звучит с непривычной твёрдостью, — Сейчас важнее твои результаты. А ты должна откататься чисто.       — Я сделаю всё для этого.       Серьёзная и напряжённая сегодня не только я. С кем бы из девочек-соперниц я ни пересекалась — взгляды у всех одинаковые. Слишком сосредоточенные, будто сквозь тебя смотрят. Никто не смеётся, не болтает, не дурачится у бортика, как бывало на этапах. Здесь уже не до улыбок. Финал Гран-при — это почти Олимпиада, точнее, её генеральная репетиция, формирование главных фаворитов. Половина сезона позади, и теперь, глядя на всех лидеров в одном месте, можно сделать вывод, кто готов, а кто нет.       Когда на выходе на шестиминутку объявляют моё имя, зал взрывается овациями гораздо более громкими, чем приветствовали других спортсменок до меня. Это подбадривает, но я стараюсь не смотреть на трибуны. Не выискивать знакомые лица, не читать надписи на плакатах. Всё это — шум. Красивый, поддерживающий, но способный сбить с нужной частоты.       Я скольжу по льду, пытаясь прочувствовать, где могут быть какие-то неровности и какое вообще состояние льда после предыдущей группы. Всё идёт как надо: тело слушается, дыхание ровное, в голове — чистота. Четверной тулуп — хорошо. Аксель тоже получился с безупречным приземлением. Я решаю навернуть ещё один круг, прежде чем пойти на разгон перед каскадом и на этом закончить.       И вдруг — удар.       Всё происходит столь быстро, что я не успеваю понять, как это произошло и почему я лежу на льду. Воздух резко выбивает из лёгких так, что грудная клетка судорожно сжимается, будто кто-то сжал её изнутри. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение — пронзительно, глубоко, на выдохе.       Ладони жжёт — я, видимо, попыталась смягчить падение, но по всей видимости, только проехалась ими по льду. В ушах звенит, а в глазах мутно, всё плывёт, но я стараюсь ухватиться хоть за что-то, чтобы вернуть фокус.       Так. Дыши. Просто дыши. Сейчас надо встать. Всё хорошо. Наверное.       Когда через несколько мгновений фокус начинает возвращаться, я замечаю боковым зрением, что рядом мелькает что-то красное. Платье Кармен… Блять, это, похоже, Вика в меня влетела. Иронично до тошноты — главные соперницы сталкиваются на втором по значимости старте сезона.       Она поднимается первая и, отряхнувшись, подкатывается ко мне и протягивает руку, чтобы помочь встать, но не потому, что ей так хочется и мучает чувство вины, а потому что так надо. Спортивная этика, все дела. В глаза она мне не смотрит, равно как и не сожалеет. Что ж, не осуждаю, хотя столкновение — это крайне неприятная и опасная ситуация для всех.       Я быстро поднимаюсь, и мы разъезжаемся, до конца разминки я наворачиваю круги, пытаясь восстановить дыхание и убедиться, что тело в порядке. Голова то кружится, то нет, и это самое хуевое. Я не могу с уверенностью сказать, что я в порядке.       На секунду в голове вспыхивает дурацкая, неприятная мысль: а если она сделала это специально? У Вики, вроде бы, всё ещё болит нога, такие слухи ходили, да и понятно, что за время между соревнованиями серьёзную травму не вылечишь полностью. Может, она решила рискнуть — и вывести меня хотя бы частично?       Всё же мы давно не новички. И каждый на льду чувствует другого: куда он двигается, куда пойдёт на прыжок. Я не меняла темп, не останавливалась, не заходила на элемент, то есть ничем не спровоцировала. А она явно знала, куда прыгает.       Но я стараюсь выбросить это из головы, это глупое и громкое обвинение. Возможно, шок и адреналин мутят рассудок.       — Вот сука, — однако Надин шёпот над ухом в коридоре не даёт тревоге развеяться окончательно. Ответить или что-то спросить я не успеваю, тренер уводит её в другом направлении, а меня встречает Ольга и мой спортивный врач.       Меня без лишних слов отводят в подтрибунные помещения, в маленькую комнату с кушеткой, буквально насквозь пропитавшуюся запахом антисептика. Сажусь, медик быстро просит выполнить несколько движений: наклониться, глубоко вдохнуть, резко выдохнуть, поднять руки, повернуть шею. Щупает рёбра — надавливает под грудью, в солнечное сплетение. Боль тупая, отдаёт куда-то в спину, но терпимая. Голова немного кружится, особенно если резко повернуть или встать.       Серьёзных травм нет по итогам осмотра. Вроде без сотрясения. Но лучше всё равно понаблюдать за состоянием после проката. Пока врач подробно расписывает Ольге рекомендации, я в это время смотрю в стену, будто пытаюсь сосредоточиться на фактуре краски, чтобы не думать. Я просто рада, что меня не сняли с соревнований, наверное, я сейчас больше этого боялась.       — Она намеренно в меня въехала, да? — спрашиваю я, когда мы остаёмся в кабинете вдвоём.       Ольга на секунду морщится, будто ей не нравится сам факт этого вопроса.       — Я не видела само столкновение. Раз, и ты уже лежишь… Ты как вообще сейчас?       Мне хочется сначала сказать, что я в полном порядке и готова дать выступление всей жизни, но с каждой секундой я понимаю, насколько это плохая идея. По многим причинам.       — Да, но… Я бы убрала тулуп из программы сегодня. Боюсь запороть. Не знаю, что в итоге будет у девочек, но я надеюсь, мне хватит баллов на пьедестал, если всё остальное будет чистым.       Ольга моргает, как будто не верит своим ушам.       — Ты сама предлагаешь снять элемент? — с сомнением переспрашивает она.       Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. Но сейчас всё было иначе. И я понимала, что сегодня нельзя рисковать. Да, до столкновения я бы прыгнула, не задумываясь, учитывая то, что я всё же прыжок восстановила и чемпионат страны прошёл для меня отлично. Я была готова. Но сейчас кажется, что я могу потерять ориентацию, если упаду ещё раз. Четверной тулуп даёт большую нагрузку на тело, прошло уже минут пятнадцать, а я всё ещё не отошла от падения. До выхода на лёд примерно столько же, а я не уверена, что ватка с нашатырём реанимирует последствия.       — Ты правильно поступаешь. Адекватная оценка своих сил — это не слабость. Это умение думать головой.       — Раньше я не думала?       — Ну… — усмехается она, — Скорее действовала по инстинктам.       Что ж, и не поспоришь.       Идеальное равновесие нарушено, однако и в этом хаосе есть одна очень позитивная сторона — я вообще не думала о том, кто и как откатается. Свой выход на лёд волновал меня куда больше, чем сколько девочки получит за прокаты, тревога заняла место спокойствия. Я опять боялась облажаться.       Всё-таки лишь один раз на соревнованиях в этом сезоне чисто исполнила произволку. Да, мне везло, и я оставалась в призёрах, но сейчас этот трюк не прокатит. Мне нельзя ошибаться, потому что я уже снизила риски. Если я выступлю чисто, то буду в тройке. Сложно загадывать предполагаемое место: Юля может недотянуть в компонентах, однако с четверными она будет всё же сильнее, с Надей мы становимся практически равны, а Вика может запросто отобрать бронзу. Рассчитывать варианты и гадать можно сколько угодно.       Но всё решают четыре минуты наедине со льдом, музыкой и полной ареной. Ровно за это время нужно показать максимум. То, что было до и будет после, не считается, важно мгновение.       И моё настаёт сейчас. Я делаю глубокий вдох и выхожу на лёд.       Вновь мелодия захватывает меня, весь окружающий шум меркнет в голосе Лето. Я начинаю, и кажется, что она окутывает меня, лезвия коньков легко скользят по льду. Заход на первый прыжок ещё тревожен, хоть и головокружения я больше не ощущаю, но я знаю одно: выполню, а дальше всё пойдёт так, как нужно.       Разгон. Взлёт в тройной аксель и резкое возвращение на лёд. Идеальное приземление. Лёгкая дрожь в ногах тут же сменяется острым приливом уверенности. Я ловлю баланс и, наконец, позволяю музыке втянуть себя полностью.       Мгновение — и я уже лечу во второй элемент. Разгон чуть длиннее, чем обычно, но сейчас мне важна стабильность. Толчок. Тройной аксель. Двойной. Чисто вышел каскад.       Облегчённо выдыхать рано, но в душе я ликую, потому что самое сложное позади. В голове стало тише — нет мыслей о соперницах, о баллах, о падении на разминке. Есть только программа. Есть только я.       И я иду до конца. До последней ноты.       Когда стихает музыка, на секунду воцаряется полная тишина. А потом будто по щелчку включается окружающий шум. Я слышу, как с трибун скандируют «Молодец», аплодисменты кажутся бесконечными. На льду море игрушек, дети едва успевают их забирать… Я выдыхаю. Улыбаюсь, но не широко — просто позволяю себе немного расслабиться. У меня получилось, я сделала всё, что должна была, теперь осталось только понять, достаточно ли этого для медали.       Ольга встречает меня у бортика. Она тянет ко мне руки, и я буквально влетаю в её объятия.       — Не говори ничего, — шепчу я. — Я хочу удивиться.       Она усмехается и, хоть и не озвучивает деталей, всё равно выдаёт себя:       — Ну, у тебя всё получилось.       В кои-то веки у меня отличное настроение, я улыбаюсь в камеру, передаю приветы родителям. Когда баллы появляются на табло, я сначала немного расстраиваюсь, потому что без тулупа получила всё же меньше, чем планировала… Однако зал снова взревел — следом показали турнирную таблицу, где моё имя так и осталось на самом верху.       — Что?.. — выдыхаю почти беззвучно, сначала не верю глазам. — Я первая?       Я первая.       Надя вторая, с отрывом в два с половиной балла, Юля третья за ней, а Вика вообще пятая.       Смех застревает в горле — не выходит, просто сжимаю зубы и выдыхаю через нос. Всё это правда. Я сделала. Я. Без четверных, без идеального расклада, но с собой настоящей, с тем, что у меня есть, и этого оказалось достаточно.       У выхода в подтрибунку меня встречает Надя. Она бросает на меня внимательный, немного уставший взгляд, даже серьёзный. А потом вдруг кидается мне на шею:       — Ай, молодец! Аня, мы сделали это!       Её радость очевидна, она и не думала, что в двадцать пять ещё сможет соперничать с кем-то и побеждать. Когда я не отобралась на прошлые Игры, то думала, что больше не смогу вообще претендовать на призовые, ведь спортивная молодость уходит. А юниорки прыгают по три квада минимум… Наверное, это тот нечастый случай, когда старания вознаграждаются равноценно их количеству.       — Мы сделали это, — вторю ей я, сил на более яркую реакцию у меня не осталось.       Уже в раздевалке я впервые за день позволяю себе расслабиться. Просто сесть. Без натянутой спины, без мыслей о прыжках и баллах. Мои руки дрожат от выброса адреналина. Усталость накрывает волной, но как же оно сейчас приятно. Мне не нужно ничего больше, ни доказательств, ни аплодисментов. Хотя нет. Одно хочется.       Я достаю телефон и открываю сообщения. Лето не писал, но я знаю — смотрел. Уверена. Просто не мог не смотреть.       Пальцы зависают над экраном.       «Ты видел?»       Правда, это сообщение я не отправляю, отвлекаясь на вернувшуюся в комнату Ольгу. Она плотно закрывает дверь и присаживается ко мне. Наверное, сейчас в её голове то же самое: облегчение от того, что соревнования кончились, а до Олимпиады есть ещё полтора месяца.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она. — Голова в порядке?       — Вроде как, — я разминаю шею, поворачивая её в разные стороны. Похоже, сейчас всё и правда в порядке…       — Это хорошо.       Ольга улыбается в ответ, но в глазах — что-то не то. Не радость, не усталость. Что-то глухое, тяжёлое, как натянутый трос. И вдруг мне становится неуютно. А потом я понимаю, что на эйфории от победы я забыла кое о чём очень важном.       — Ты посмотрела свои анализы? — делаю вывод я.       — Ещё перед короткой, — признаётся она.       У меня будто внутри всё сжимается. Медленно и одновременно болезненно.       — И?..       — Появились метастазы, — произносит она почти шёпотом. — Пока небольшой очаг, но он есть, и мой врач уже обозначил новый план лечения.       Я молчу. Кажется, даже дышать перестаю. Победа, фанфары, овации — всё это будто разом обесценивается. Я не чувствую ничего. Ни злости, ни страха. Только какую-то звенящую пустоту.       — Ты обещала, что не будешь от меня ничего скрывать.       — Потому что ты должна была выйти и откатать, — просто отвечает Ольга. — Это был твой шанс. А теперь, когда всё позади, можно говорить. Два дня в этом случае ничего не решают.       Я вздыхаю. В моём представлении важен каждый день, чтобы успеть, чтобы не усугубить и затянуть лечение, но если бы всё было так просто. Голова гудит от мыслей, но ни одна не может пробиться наружу — как будто я захлёбываюсь ими изнутри.       Всё это уже было. Мне казалось, что требовать от Ольги честности, быть вовлечённой и помогать изо всех сил… Тут приходит мерзкое, стыдное ощущение — я думаю о себе. О том, как мне страшно. Будто это со мной происходит, а не с ней. Болен другой человек, не я. И в этом есть что-то чудовищно эгоистичное.       А я всего лишь боюсь вновь потерять близкого.       — И что теперь? — задаю вопрос, прерывая тяжёлое молчание между нами.       — Мой онколог уже видел актуальные результаты, будет смена терапии. Меня ждут в Лос-Анджелесе на новый курс лечения.       Она говорит так спокойно, и от этого ещё страшнее. Я бы, наверное, легче вынесла крик или слёзы, чем этот ровный тон, будто Ольга сейчас обсуждает со мной тренировочный план. Ведь она не просто мой наставник, а человек, который очень и очень много для меня сделал, стал семьёй и окружил заботой, помог мне выйти из кризиса и вернуть доверие к миру. И мысль, что её может не стать, вновь заставляет грудную клетку сжиматься.       Я снова чувствую себя беспомощной. Бесполезной. Да, у меня на шее золото Гран-при. Да, я взяла все реванши, которые были. Закрыла рты всем, кто сомневался, доказала, что я ещё могу, умею, стою и готова к финалу. Но сейчас всё это кажется каким-то ненастоящим. Блестящим фасадом, за которым лишь пустота.       Меня уже даже не волнует, поедет ли она со мной в Гренобль. Это теперь совсем неважно. Впервые за долгое время соревнования кажутся не точкой назначения, а чем-то вроде декораций, скрывающих настоящую жизнь. И настоящую боль.       — Тебе страшно?       — Ань, я… Да, очень. Но я не собираюсь сдаваться. Прогноз всё ещё позитивный, и даже в самом плохом случае у меня есть время привести дела в порядок. Я ни о чём не жалею в своей жизни. Наверное, всё, чего бы мне хотелось сейчас — увидеть, как ты выигрываешь медаль Олимпиады.       — Я постараюсь это устроить. Как минимум путёвка у меня уже есть.       — И пожалуйста, не смотри на меня так, — Ольга пытается ободрить меня, похлопав по плечу. — Я не умираю прямо сейчас и не готовлюсь в ближайшее время.       — Хорошо… И спасибо, я правда ценю, что ты позволяешь мне быть в курсе всего. Хоть это и не моё собачье дело, — горько усмехаюсь. — Но всё же сложно с этим смириться.       — Но я всё равно не могу понять, почему ты так усиленно пытаешься меня спасти.       — На моей совести есть одна смерть…       — Если человек сам отказался лечиться и вёл себя как ребёнок, — Ольга тут же перебивает меня, возражая, — то шестнадцатилетний подросток не несёт за это ответственность. Его решение никак не связано с тобой. Ты никого не убила.       — Но Платон обвинил во всём меня, — возражаю я. — Что он не лечился, потому что не хотел прерывать тренировки со мной.       — Он сказал это в сердцах, потому что тоже не справлялся с горем. И сам до последнего ничего не знал. У Георгия был рак поджелудочной. Очень коварный. Симптомы как у панкреатита. Все думали, что это просто очередное обострение.       — С каких пор ты оправдываешь Платона? — мы явно идём не в то русло, вспоминая прошлое, но сейчас она озвучивает те детали, о которых я не слышала раньше. А ведь действительно, он постоянно пил ферменты, шутил, что «старый желудок бунтует». — Откуда ты вообще можешь знать?       — Помнишь, я в Вегасе провела ночь в неотложке с ним? Мы тогда разговорились, и он очень многое мне поведал: про отца, про то, как сам узнал, как злился на него и на весь мир. Как жалел, что тоже ничего не понял раньше, — она делает паузу, облизнув пересохшие губы. — Он сказал, что Георгий уже не хотел бороться. Метастазов было очень много, лечение не могло вывести его в ремиссию.       Мне нечего сказать. Только сердце отзывается острой, почти физической болью.       — Это несправедливо, — при нашей довольно тесной связи Георгий Борисович не посчитал нужным даже намекнуть об изменениях, он строил планы на следующие сезоны, обсуждал постановки и тренировочный процесс так, будто всё было в порядке.       — Да, но это его решение, хоть и очень эгоистичное, причём не только по отношению к тебе. Но не нам судить. Рак — это серьёзный диагноз в любой стадии, и он заставляет очень много переосмыслить. Сейчас я это тоже понимаю…       — Я бы очень хотела, чтобы у меня была возможность хотя бы попрощаться.       — Ты не была на похоронах?       Я качаю головой. Мне о них даже не сообщили.       — К сожалению, имеем то, что имеем. Поэтому, Анечка, прошу, не вини себя и обо мне не переживай. Ты никому ничего не должна, разве что себе. Просто живи и наслаждайся каждым моментом, твоя жизнь прекрасна, — она ещё раз заключает меня в объятия, а я, кажется, до сих пор не отошла от выброса адреналина. Я не плачу и воспринимаю всё на удивление спокойно, возможно, даже немного равнодушно. — Пойдём, дорогая, скоро награждение.       Чуть позже, стоя с золотой медалью под светом софитов на пьедестале, понимаю, что не могу избавиться от паршивого чувства на душе. Это напряжение вместе с фальшивой улыбкой остаётся со мной и на следующий день, на Гала-шоу, поэтому я позволяю себе забить на банкет.       Несмотря на наш разговор, на душе всё ещё паршиво. Напряжение не оставляет меня ни к вечеру, ни на следующий день, на выступлении на Гала-шоу. Мне кажется, я впервые забиваю на банкет и просто возвращаюсь домой, где провожу часы, пялясь в потолок, а на следующее утро пробегаю по восемь километров на дорожке на своей предельной скорости.       Становится легче.       А потом до меня снисходит осознание, навеянное нашим с Ольгой разговором.       Я всё ещё могу попрощаться.

***

      Мне понадобился всего один вечер, чтобы выяснить детали. Не сказать чтобы это было трудно — просто нужно было правильно потянуть за ниточки, потормошить старые связи, но всё же предельно аккуратно, чтобы не задавали вопросы. Я не хотела, чтобы Платон знал. В мои планы не входило делить с ним столь личный момент.       Вскоре у меня уже были точные координаты. А теперь водитель везёт меня на Химкинское кладбище через весь город.       На удивление, в Москве не вот эта вот дурацкая слякоть и бесконечная серость, а наконец-то воцарилась настоящая зима. Утро выдаётся морозным, небо — ослепительно чистым, ярко-голубым до рези в глазах. Город выглядит неожиданно живым. Свет играет на окнах домов, машины сверкают, деревья в парках покрыты инеем, будто их обсыпали сахарной пудрой. И почти минус пятнадцать на градуснике.       Завтра Новый год. И, наверное, это была последняя вещь, которую я хотела завершить в уходящем. Память нельзя переписать или полностью стереть, но с ней можно прийти к соглашению. Отдать должное, закрыть дверь, за которой слишком долго стоял незаконченный разговор.       Хоть я и до сих пор не знаю, что я буду говорить.       — Анна? — обращается ко мне водитель, вырвав меня из мыслей. Мы встречаемся взглядами в зеркале заднего вида. Он везёт меня впервые, это не папин шофер, а всего лишь водитель сервиса, мы не знакомы…       — Да?       — Вам нужно будет остановиться у магазина, чтобы купить цветы?       — Да, пожалуйста, — отвечаю, стараясь говорить ровно, хоть голос немного дрожит.       Он кивает и снова смотрит вперёд, возвращаясь к дороге, а я — к своим мыслям. Я никогда не была на кладбищах. Не потому, что избегала, просто в моей жизни не случалось столь значимых потерь. Смерть всегда проходила мимо, где-то по касательной. Друзья, знакомые — все живы. Родители — живы. Даже бабушек и дедушек я почти не знала, и потому их уход был чем-то далёким, формальным.       И вот теперь — впервые. Могила человека, которого я знала. Любила. Ценила. Боялась. И, возможно, по-настоящему поняла только тогда, когда стало поздно.       Я понятия не имею, как правильно. Что говорить, как стоять, что чувствовать. В кино и книгах это всегда выглядит как ритуал: скорбь, цветы, воспоминания. У меня — только ком в горле и ощущение стыда, что я пришла слишком поздно. И всё же… кажется, принести букет — это минимум, который я могу сделать. Небольшой, но важный жест. Выражение уважения. Признания.       Он был больше, чем просто тренером. Он сделал меня. А я так и не сказала ему этого. И двадцать белых роз, купленных в маленькой лавочке у кладбища, не искупят это.       Машина плавно въезжает на территорию. Сразу становится тише — словно город остался где-то за воротами, а здесь время замедлилось, утонуло в снегу и тишине. Колёса шуршат по укатанной дорожке, где-то потрескивает замёрзшая крошка льда, но в остальном — будто мир затаил дыхание.       Я стараюсь смотреть только вперёд. Не вглядываться в ряды оград, не читать фамилии на табличках, не запоминать лица с портретов. Мне не нужны чужие истории. Своей хватает. И без того всё внутри сжимается от каждого взгляда, случайно брошенного в сторону, от каждого заснеженного холмика с венком, от каждой даты, мелькнувшей на граните.       Я сжимаю букет так крепко, что пальцы начинают ныть.       Наконец водитель сбавляет скорость и, сверившись с координатами на экране, аккуратно паркуется у нужного участка.       — Приехали, — негромко говорит он и выходит первым, чтобы открыть мою дверь. Я благодарно киваю, хотя и не уверена, заметил ли он это. Выхожу, и морозный воздух сразу обжигает лицо, пробираясь под воротник куртки, а руки, сжимающие цветы, коченеют практически моментально. Стоило взять ещё шарф и перчатки…       — Спасибо, — его присутствие почему-то подбадривает, и я пытаюсь выразить это хоть как-то, пусть даже банальной вежливостью.       Он кивает, будто собирается вернуться в салон, но вдруг останавливается:       — Анна… Простите, не хочу показаться навязчивым, — он немного мнётся, — но мой брат похоронен буквально в нескольких рядах отсюда. Я мог бы зайти к нему на пару минут, если вы не против? Машина остаётся здесь заведенная, замёрзнете — садитесь, я рядом, подойду по звонку.       Я чуть растерянно моргаю, потом сразу соглашаюсь:       — Конечно. Идите.       Я несколько мгновений провожаю взглядом его спину в чёрном пальто и, убедившись, что он отошёл достаточно далеко, оглядываюсь. Рядом — аккуратная череда надгробий, темные гранитные плиты, деревянные кресты, венки, покрытые снегом. И ни одного живого человека — только тишина, от которой внутри становится ещё глуше, а снег хрустит под ногами как-то особенно громко.       Я делаю пару шагов вперёд, ориентируясь по фотографиям с похорон, которые мне прислали. И вдруг вижу.       Его могила.       Небольшой участок, ограждённый тёмной кованой решёткой, простой, но аккуратной. Внутри — два холмика под снегом и две могильные плиты. Семейное захоронение. Его жена здесь тоже покоится, она умерла много лет назад, задолго до того, как я появилась в его жизни.       Гравировка на чёрном граните выполнена точно: узнаваемый строгий взгляд, прямые брови, тонкие губы. Всё те же черты, что я помню по жизни — только теперь они навсегда застыли в камне. Без движения, без голоса. Он смотрит прямо, уверенно, как будто и отсюда продолжает наблюдать, оценивать, молча подсказывать.       Меня пронзает дрожь. Я не знаю, от холода это или от чего-то другого.       — Здравствуйте, Георгий Борисович. — Я говорю это шёпотом, словно боясь нарушить идеальную тишину этого места.       Я опускаю букет к памятнику, размещая его на сугробе, поправляю немного, чтобы цветы легли ровно. Белые розы, казавшиеся мне идеальными в магазине, на фоне снега теперь уже и не белые вовсе, а грязно-кремовые — но в этом тоже есть что-то правильное. Спокойное. Настоящее.       — А ведь сбылось ваше предсказание — я всё же еду на Олимпиаду, — продолжаю я свою бессмысленную исповедь, переминаясь с ноги на ногу. — Помните, вы говорили, что я обязательно дойду до следующего олимпийского цикла? Я в это сама не верила до конца, ведь после восемнадцати тело меняется, я должна была растерять все прыжки и занимать… Ну, может быть, шестую строчку чемпионата России. Вы так не считали. И были правы.       Я усмехаюсь, шмыгнув замерзающими соплями.       — Конечно, во многом это заслуга Платона… Но вы, наверное, сами все видели. Я не знаю, как бы всё сложилось, если бы вы были рядом. Точнее — знаю. Всё было бы иначе. Гораздо проще, честнее, понятнее. Без… — Я обрываю себя. — Без лишнего. Вы бы не допустили многих вещей.       Снег хрустит под ногами, я переминаюсь с ноги на ногу, как будто это поможет собраться с мыслями.       — Но все же почему вы поступили так со мной? — Слова срываются неожиданно. Глухо, почти с обидой. — Наверное, думали, что не выдержу. Что слишком молода, слишком нестабильна. Что скажете — и я сорвусь, не смогу кататься, всё сломается. Возможно, так и было бы. Тогда.       Я замолкаю на несколько мгновений, разглядывая гранитную улыбку на портрете, пряча руки в карманы.       — Но вы же видели, как я к вам относилась. Что вы — не просто тренер. Больше. Сложнее. И всё равно выбрали молчать. Сделали это по-своему. Как всегда.       Чувствую себя глупо, выражая свои чувства каменной плите. Может, души и не существует, и все мои сны, видения — это моя шиза. Потому что так легче — верить, что кто-то по-прежнему слышит тебя.       Да и какой смысл? Судьба решила поступить хитрее, дав мне пройти этот путь ещё раз, только теперь по-честному, позволив наблюдать за тем, как болезнь постепенно съедает человека, давая мнимые шансы на выздоровление, а потом откатывая всё назад. Возможно, я излишне драматизирую.       — Мне очень жаль, что я не смогла поддержать вас, правда, — диамонолог с могилой продолжается. — И я очень надеюсь, что вы мной не разочарованы, всё-таки я много что наворотила за это время… Ну и на программу не обижаетесь, всё-таки вы вряд ли слушали Coldplay… — Поток мыслей слишком хаотичный, очень многое хочется сказать, но я всё же решаю остановиться, подвести итог этому. — Спасибо вам. За всё. В любом исходе неизменно одно: без вас я бы не состоялась как спортсменка.       Вдали звенят колокола часовни, и я воспринимаю это как окончательный знак того, что мне пора. Пальцы совсем окоченели, руки околели, в какой-то момент я снова вытянула их из карманов.       У чёрной дверцы ожидает водитель. Он курит, прижавшись спиной к кузову, и смотрит куда-то влево, мимо меня. Сигарета почти догорела, но он не спешит затушить её. Я невольно думаю: а может, и у него был разговор. Свой. Краткий, или, наоборот — не отпускающий.       — Хотите? — он протягивает пачку мне, а я на удивление зачем-то собираюсь взять, но в то же мгновение одёргиваю себя. Не моё. Никогда не было. Как бы ни хотелось сейчас заглушить всё это дымом, резкостью, отвлечься, но всё же лучше не приобретать новые зависимости. Одной мне хватает…       — Мне нельзя, извините, — я не дожидаюсь, пока он откроет мне дверь, и сама поспешно залезаю в машину. Стоило одеться потеплее.       Я не чувствую облегчения. Всё, что происходило у памятника, не принесло той освобождающей лёгкости, которую, возможно, стоило бы испытать. Скорее, это было подведение черты. Признание, что у нас больше нет общих планов, ожиданий, нерешённых дел. Осталась только память. И то, чему он меня научил.       Наверное, этим я поставила точку. Не финальную — но достаточно чёткую, чтобы не возвращаться к ней снова и снова.       Я откидываюсь в кресле и впервые за последние недели позволяю себе просто быть. Ни к кому не спешить, ничего не анализировать. У меня есть целые новогодние праздники, чтобы очистить голову и, наверное, морально подготовиться к худшему. Если оно, конечно, случится.       Поездка на кладбище быстро уходит куда-то на задний план — не стирается, нет, просто растворяется среди других забот. Предновогодняя суета затягивает, как воронка: подбор подарков, встречи с курьерами, напоминания из списка задач. Родители, как всегда, организуют всё по высшему разряду — их дом украшен лучше, чем большинство витрин в центре, вилла на островах забронирована, чемоданы стоят собранными у выхода. Мама всё распланировала.       У нас в семье Новый год давно уже не про роскошь или экзотику — этих перелётов в тёплые страны, горных склонов, отелей и обслуживающего персонала было столько, что они стали безликой чередой картинок. Новый год у пальм, Новый год на горнолыжке (к слову, я ни разу в жизни не каталась, потому что дико боюсь получить травму и выпасть из тренировок), в Нью-Йорке на Таймс-Сквер, много чего было… Несколько лет назад мы впервые остались дома — просто ради смены настроения. И вдруг это прижилось. Тот самый банальный вечер, где мы только втроём, под дурацкие музыкальные новогодние шоу. Да, так отмечают большинство семей, но, видимо, мы настолько «с жиру перебесились», что для нас это стало чем-то необычным и особенным.       Мама в этот день надевает фартук и встаёт рядом с поваром, вспоминая, что она, вообще-то, умеет вкусно готовить. Отец с друзьями, которые не разъехались, ходит в баню. А вечером мы вместе сядем за стол, за бокалом шампанского ещё раз подведём итоги года, отметим Новый год, откроем подарки, запустим салюты, посидим где-то до часу или двух ночи и после разойдёмся по спальням. Да, скучно, но с учётом того, что мы так редко встречались дома и проводили время вместе, это превратилось в прекрасную традицию.       Правда, в этот раз они улетят утром первого января — у них своя программа, роскошный отдых, к которому я уже не планирую присоединяться. А у нас до сих пор нет чёткой договорённости с Джаредом, он всё ещё занят на съёмках. Не знаю, почему вдруг на рождественских каникулах работа ещё продолжается, но меньше всего хочется занимать голову какими-то подозрениями. Я и так прошерстила фанатские группы, чтобы понять, не врёт ли мне он.       Однако Лето действительно в Европе, на съёмках. Периодически шлёт мне фото с площадки — уставший, в гриме, с коллегами. Всё честно. Всё как надо.       Я стараюсь не зацикливаться. В конце концов, у меня есть всё, чтобы провести праздники достойно — родной город, тишина в доме, немного личного времени, которого так не хватало осенью. И может быть, это даже к лучшему — провести первую неделю года в одиночестве. Без бесконечных диалогов и дум «а что если». Просто восстановить себя. Попытаться не похерить форму.       Именно поэтому на следующий день, тридцать первого утром я пашу в зале на беговой дорожке. Конечно, преодолевать дистанцию в пять километров приятнее на побережье океана, но имеем то, что имеем. В зале ни души, я одна.       На пятом километре я решаю сбавить темп и перейти на шаг. Протираю лицо полотенцем, на автомате проверяю телефон — и в тот же миг пальцы замирают на экране. Второй рукой я резко тяну за шнур, предназначенный для экстренной остановки, потому что чувствую, что колени начали подкашиваться. Я смотрю на экран и не могу поверить своим глазам.       Он прислал мне фотографию. Селфи, а на фоне я вижу терминал Внуково-3, в свете дневного солнца и подпись:       «Я не ожидал, что будет так холодно».