Цветок свободы

      Выпуск «Ведьмополитена» лежал раскрытым возле чашки кофе и недоеденного круассана с шоколадной помадкой. Пэнси скользнула взглядом по странице и зависла, рассматривая фотографию на развороте.       «Теодора Нотта голым доставили в опорный пункт магловской полиции» — гласил заголовок.       Слизеринец прикрывал руками лицо и пах, пока его тащили двое мужчин в форме.       «Ранее он был замечен выходящим из закрытого клуба Ma bel’ в Париже. А всего неделю назад Теодор Нотт — старший был освобожден из-под стражи Верховного суда Великобритании. Не ошиблись ли члены Визенгамота при вынесении решения?       Пока все остальные оправданные судом волшебники без устали работают над восстановлением Хогвартса и организацией благотворительных вечеров, династия Ноттов ставит под угрозу Статут о секретности и международные связи британского министерства магии.       Нотт-младший голышом распевал гимн Хогвартса у фонтана Фортуны, а после задержания показывал «фокусы» с волшебной палочкой, что ввело в заблуждение отделение полиции маглов, когда он заставил решётки камер исчезнуть.       Напоминаем, что ранее именно Теодор Нотт — старший рьяно сопротивлялся реформам получения волшебниками магловских документов, что облегчило бы безопасное контактирование с их миром и дало бы возможность разбираться с подобного рода делами без применения крайних мер.       Теперь же для того, чтобы вызволить правнука Кантанкеруса Нотта, потребовалось стереть воспоминания трём маглам и применить чары Конфундус почти к целому отделению полиции Парижа, что вызвало негодование со стороны Министерства магии Франции.       Жозе Мартен — нынешний министр магии Франции — подписал документ о штрафе на сумму триста тысяч золотых галлеонов в казну французского министерства за данное нарушение и дальнейшее продление визы Теодора Нотта — младшего.       Видимо, дети бывших Пожирателей Смерти не особо переживают после судебных исполнений, беззаботно проводя время за границей.       К слову, по данным из проверенных источников, Нотт-младший находился в нетрезвом состоянии, был полностью неадекватен под действием магловских наркотических веществ.       Всеобщий траур ещё не окончен. Стоит ли задуматься о пересмотре амнистии бывшим Пожирателям Смерти и их детям, которым, кажется, нет дела до павших на войне жертвах?»       Пэнси прикрыла глаза, дочитав колонку.       — Салазар, какой же он идиот, — раздражённо процедила она.       — Это всё теперь отразится и на нас, — Грэхэм сидел напротив.       Уютная летняя терраса поместья Монтэгю радовала хозяев пышным розарием, который источал буйный сладкий запах. И если бы не свежесть утра, Пэнси бы предпочла позавтракать в доме.       — Нет. Каждый теперь считает своим долгом найти причину, по которой можно было бы упечь нас в Азкабан. Они в любом случае найдут к чему придраться, — девушка отодвинула от себя кофе.       Она назвала Теодора идиотом не за то, что он косвенно выставил всех оправданных не в лучшем свете, а за то, как он это сделал.       — Звучит так, будто ты одобряешь его поведение, — Монтэгю поднял взгляд на невесту.       И она помнила это его выражение лица. Он произносил то, что априори не может быть правдой, но ему доставляло удовольствие, что он знает это наверняка.       — Я тоже вчера была в Ma bel’. И не уйди я чуть раньше, то на этом развороте красовалась бы и моя фотография.       Грэхэм отрицательно покачал головой и неторопливо отпил кофе.       — Какая разница, что мы делаем? Нас ненавидят даже за то, что мы дышим одним воздухом с «победителями». Этот идиот либо и вправду не обладает и каплей здравого ума, чтобы не афишировать свой… образ жизни, — Пэнси еле подобрала слово, — либо нарочно так себя ведёт.       На какое-то время повисла тишина. Пэнси вспомнила короткий диалог со слизеринцем в уборной клуба. Интересно, что она была рядом незадолго до феерии. Нотт действительно навдыхался какой-то ерунды, но он не был неадекватен. По крайней мере, когда она с ним говорила.       — Сколько я его знаю… Тео никогда не был простым дураком, — Монтэгю размял шею. — Я бы назвал его безбашенным, несерьёзным, — перечислял он.       — Хочешь сказать, что он намеренно пытается вывести из себя своего отца? Представляю, как счастлив читать сегодняшний выпуск Нотт-старший.       Грэхэм хрипло рассмеялся:       — А Тео своеобразно празднует освобождение отца.       — Я бы не назвала дальнейшее положение их семьи свободой.       Чашка кофе со звоном опустилась на блюдце.       — Они свободны, Пэнс, — тут же прервал её Грэхэм.       В его тоне сквозили упрямство и непреклонная уверенность в своей правоте, но Паркинсон имела другое мнение:       — Так же, как и мы?       Они оба застыли на мгновение, встретившись взглядами.       Раньше на семью Грэхэма давил его дед, но тот умер во время битвы за Хогвартс. И теперь Грэхэм и его мать с отцом наконец смогли взять собственные жизни в свои же руки. Оставался только Непреложный Обет.       Пэнси помнила шокированное выражение лица Монтэгю, когда им рассказали о том, что они вынуждены пожениться, иначе их родители, давшие клятву Обета, умрут.       Они дружили с малых лет. Пэнси считала его своим братом. Она никогда не тешила себя иллюзиями относительного того, что выйдет замуж по какой-то призрачной, эфемерной любви. Это всегда было делом расчёта. Просто неожиданным стал сам факт того, что её мать умрёт, если она откажется.       И Грэхэм не был плохим кандидатом. Если и связывать свою жизнь с каким-то человеком вынужденным способом, не лучше ли, чтобы вы были друзьями?       Паркинсон вытерла край чашки салфеткой, чтобы стереть отпечаток помады цвета бургунди. Пожалуй, слишком ярко для завтрака на летней террасе. Но теперь некому её исправить. Больше нет надзирательниц, нанятых её отцом, которые непременно заставили бы стереть «это безобразие» и привести себя в надлежащий аристократке вид.       Пэнси откинула «Ведьмополитен» и скривилась, увидев разворот «Ежедневного Пророка».       «Ещё одно заседание суда над Люциусом Малфоем закончилось переносом слушания на канун Рождества.       Есть ли смысл вот уже шестой раз переносить слушания, когда вся общественность сходится в том, каким должен быть приговор? Зачем Визенгамот отсрочивает поцелуй дементора? Неужто это успешная работа адвоката — Дика Ротковски? Или фамильное хранилище Малфоев теперь снабжает казну министерства?»       Рита Скитер взяла эксклюзивное интервью у Подрика Дэккери.       «Малфои никогда не внушали доверия», — говорит глава отдела по международным магическим связям.       Паркинсон с шелестом перелистнула страницу.       — Никогда не внушали доверия? — фыркнула она. — А раньше эта Скитер так старательно подлизывалась к Нарциссе, чтобы осветить июльский бал чистокровных и бранчи первых леди по понедельникам. Я до сих пор помню, как она восхищалась Малфоями.       Грэхэм не ответил, взяв газету в руки.       — Шоу лицемеров, — прошипела Пэнс. — Я будто смотрю бездарную постановку в каком-то третьесортном театре на окраине.       Аппетита и так не было, теперь же он и вовсе бесследно пропал.       — Да чтоб все они были прокляты…       — Ммм… доброе утро с Пэнси Паркинсон? — усмехнулся Монтэгю. — Ты прямо воплощение светлого образа раскаявшегося злодея.       Он с сарказмом посмотрел на неё, опустив край газеты.       — О, я, наверно, забыла обожраться радугой, — съязвила она.       К столу подошёл Люмьер — управляющий французского поместья Монтэгю. Мужчина средних лет с залысиной на голове.       — Люмьер, — кивнул Грэхэм. — Отличный кофе.       — Как вам, мисс Паркинсон? — вежливо спросил мужчина, заметив недопитый напиток.       Грэхэм как раз сделал глоток.       — Отвратительный, — выдала Пэнси. — Кофейные зёрна пережарены, из-за чего во рту привкус гари.       На лице мужчины на секунду промелькнуло удивление. Грэхэм поперхнулся.       — В следующий раз принесите мне обычной воды вместо этих помоев.       Управляющий явно растерялся. Пэнси впервые гостила здесь без своего отца.       — Примите её извинения, друг мой, — Грэхэм улыбнулся, промакивая салфеткой рот и руку. — Леди сегодня не в настроении.       Пэнси вопросительно изогнула бровь:       — Вообще-то, я не чувствую себя виноватой, чтобы извиняться.       — Когда эти два понятия были взаимосвязаны? — Грэхэм взял ещё одну салфетку. — Разве не большая часть Слизерина просила прощения за то, в чём не считала себя виноватой?       Паркинсон сощурилась, смотря на будущего мужа. Он слишком часто проводил неуютные для утренних разговоров параллели.       — Доброе утро с Грэхэмом Монтэгю? — наконец улыбнулась она.       Возможно, они были идеальной парой и стоили друг друга.       — Рад, что могу вызвать у тебя улыбку, — Грэхэм критично осмотрел свою одежду.       Пэнси закусила губу.       — Какие планы на сегодня? — спросила она.       — Полёты, — пожал плечами Монтэгю. — Есть предложения? Или ты хочешь, чтобы я развлёк тебя?       Она фыркнула, откинув прядь волос.       — Так говоришь, будто у тебя это когда-то получалось.       Он прикрыл глаза рукой.       — А я думал, что хорош в этом. Знаешь… пожалуй, я лучше буду ужинать с тобой, а не завтракать, — покачал головой парень. — У тебя есть тайная способность — напрочь перебивать мне аппетит.       Пэнси рассмеялась, вставая из-за стола.       — Вообще-то, мы не обязаны этого делать. Если ты боишься скинуть лишние килограммы, то я могу завтракать у себя.       Грэхэм сощурился, смотря на свою невесту:       — Я бы предпочёл хоть раз в день разделять трапезу с человеком, с которым буду делить супружеское ложе.       Улыбка сошла с её лица, и Пэнси сжала спинку стула. Повисла тишина.       — Правильно, — кивнула она. — Так ведь ведут себя в нормальных семьях.       Грэхэм не отводил от неё внимательного взгляда. Он опёрся на спинку стула, откинув локти на подлокотники.       — Думаешь, у нас есть шанс стать «нормальными»?       В этом вопросе звучало много подтекстов. Она обдумывала свой ответ. Ей не хотелось выдавливать из себя ложь.       Пэнси шагнула ближе и, нагнувшись, поцеловала Грэхэма в щёку.       — Я на это надеюсь, — тихо прошептала она.       Монтэгю как-то печально улыбнулся и, осмотрев девушку, тепло добавил:       — Ты что-то сделала с волосами? Выглядишь… соблазнительно.       Пэнси вопросительно изогнула бровь. Она выпрямилась, смотря на парня.       — Учишься видеть во мне девушку, а не сестру?       Грэхэм не отрывал от неё печального взгляда. Между ними застыла тишина, полная понимания, пока он не отодвинул чашку кофе.       — Я знал вашу маму с самого рождения. Мы выросли вместе, — задумчиво сказал он. — Как думаешь, нашим детям понравится эта история?       Она чувствовала, как поперёк горла встал ком.       — Мы… будем стараться. Всё ведь не так плачевно, да?       Видимо, он уловил отчаяние в её голосе. Монтэгю встал с места и, подойдя к своей невесте, опустил руки на её хрупкие плечи. Девушка на его фоне казалась миниатюрной.       — Я люблю тебя, Пэнс.       Она знала, что не так, как должны любить друг друга люди, собирающиеся пожениться. Но как она могла ждать от него того, чего сама не испытывала? Любовь — это не то, что можно себе внушить.       — Этого должно быть достаточно, — тихо сказала она, заглядывая в его глаза.       Грэхэм кивнул.       — Я на это надеюсь…

***

      Пэнси трансгрессировала домой. В гостиной летнего поместья Паркинсонов на софе сидела мать в лёгком шифоновом платье на тонких бретельках. Никогда раньше Пэнси не видела её в чём-то подобном. Обычно женщина носила тёмные закрытые платья в пол, которые могли скрыть синяки и отёки.       Мать читала газету, помешивая травяной чай.       — Как дела у Грэхэма?       Пэнси села в кресло напротив. Она скрестила ноги, заметив, что в руках матери утренний выпуск «Пророка».       — Сносно.       Софи, оторвавшись от газеты, подняла взгляд.       Это небесно-голубое платье подчёркивало изящную фигуру женщины, выделяло её голубые глаза и тёмно-русые волосы. Миссис Паркинсон обладала мягкими чертами лица, что так рационально подходили к её характеру. Покорная, добрая… страдающая. Слишком много и слишком часто.       Сейчас она была словно распустившийся бутон. Её плечи были расслаблены, а руки не дрожали.       Прошло меньше месяца с казни Эдгара Паркинсона, но Софи не носила траурные наряды. В целом она выглядела так, словно обрела второе дыхание.       Пэнси гордилась матерью.       Ей действительно шло быть… свободной. В тугих, мрачных нарядах в стенах поместья Паркинсонов в Великобритании, с вечно опухшими от слёз глазами, женщина выглядела блёклой и больше походила на призрака.       — Во вторник выставка восковых фигур в Souffle artistique, — сказала мать. — Я бы хотела, чтобы ты присоединилась ко мне.       — Мы будем делать пожертвования?       Софи кивнула, отпивая чаю.       — Ты сменила стиль, — спокойно сказала Пэнси.       Миссис Паркинсон опустила чашку на журнальный столик.       Пэнси обвела взглядом гостиную. Мать изменила здесь почти всё.       Больше не было родовых портретов и тёмных артефактов. В большом костре на заднем дворе сгорели плотные гобеленовые шторы, вещи и книги мистера Паркинсона. Сгорело всё то, что хоть как-то могло напоминать об Эдгаре.       Сейчас поместье походило на светлый уютный дом с лёгкими воздушными занавесками на панорамных окнах, открывающих вид на пышный сад. Мать дала поручение эльфам выбелить наружные стены так, чтобы не осталось даже следа серого камня.       Всё вокруг было таким светлым, девственно-чистым, словно кричало о начале новой жизни. И теперь только Пэнси являлась чёрным пятном. Душным напоминанием прошлого. В своём чёрном узком платье с длинными ногтями цвета эбонита девушка выглядела как инородный предмет, ощущая себя лишним грузом в новой странице жизни матери.       — Тебе идёт, — в голосе Пэнси не было слышно печали и горечи, которые она испытывала.       Она не хотела расстраивать маму.       От неожиданности Софи на секунду подняла голову. На её лице застыла неуверенность. Она как-то по-девичьи отвела взгляд и смущённо улыбнулась. Ей словно было стыдно за свой внешний вид, за свою радость.       — Это платье — подарок…       Пэнси вскинула брови, но не стала задавать вопросов. Возможно, она была не готова услышать ответы на них.       — Я собираюсь встретиться с… подругами, — в лёгком замешательстве сказала девушка.       Ей было непривычно называть Кларис и Вивьен так, но других подходящих и не вводящих мать в замешательство слов не находилось.       — Это… очень хорошо, — Софи выглядела слегка растерянной.       Пэнси предположила, что мать готовила какую-то речь до этого, но отсутствие расспросов со стороны дочери уничтожило все заготовки. И теперь женщина теребила край газеты, не зная, что ещё добавить.       — Ну, я пойду… — Паркинсон встала и поймала на себе изучающий взгляд матери.       Повисла неприятная тишина.       Девушка вопросительно подняла бровь, и мама замахала рукой, словно очнувшись от своих мыслей.       — Я просто, — начала Софи. — Я тут просто подумала…       Пэнси внимательно смотрела на то, как мама поджимает губы и суетится.       — Дорогая… — Софи вдохнула, поднимая глаза на дочь. — Может, тебе стоит пройтись по магазинам? Ты могла бы… могла бы… ну, знаешь…       — Что? — прозвучало холодно.       Девушка всем своим нутром ощущала, к чему клонит мать.       — Тебе очень шло то розовое платье… — со вздохом сказала женщина.       Эдгар Паркинсон мечтал о наследнике. Мечтал именно о сыне, но у Софи раз за разом случались выкидыши, пока, наконец, она не смогла выносить и родить Пэнси. Мистер Паркинсон был недоволен.       Во время родов Софи потеряла возможность забеременеть ещё раз, что сделало Пэнси единственным продолжением рода Паркинсон. Отец не упускал возможности показать, как сильно его разочаровывает этот факт. Пэнси запрещали посещать занятия для девочек — их заменили на тренировки. Он нанял гувернанток, которые контролировали, как она одевается и ведёт себя за столом. Никаких фривольностей. Ей не разрешали краситься.       На пятый день рождения дочери Софи спросила, что бы та хотела. И Пэнси пожелала платье, как у куклы Дафны Гринграсс. Мама заказала у мадам Малкин идеальную копию зефирно-розового платья, но Эдгар пришёл в ярость, только увидев его. По его мнению, наследница древнего рода волшебников не должна была носить что-то подобное, выглядеть миленько и до смешного очаровательно.       «Ты никогда не наденешь его».       Паркинсон помнила этот день. Она стояла в строгом чёрном платье-баллоне, ворот которого душил её так сильно, что она даже не прикоснулась к своему именинному торту.       Сёстры Гринграсс тем временем исподтишка посмеивались над ней. Их длинные волосы были уложены в изящные локоны, аккуратно перевязанные атласными лентами.       Когда объявили дату суда над Эдгаром, Пэнси начала тщательно продумывать, как она будет себя вести, как укажет отцу на то, что она несказанно рада такому исходу. Ей нужно было сделать это так, чтобы общественность ничего не заметила.       Она появилась на заседании Визенгамота в точной копии именно того зефирно-розового платья. И пусть оно ей уже совсем не нравилось, но глаза, которыми смотрел на неё отец, того стоили.       Определённо того стоили...       Девушка вышла из раздумий и отрицательно покачала головой.       — Оно мне не нравилось. Ты знаешь, для чего я его надела.       Софи опустила взгляд. И Пэнси почувствовала себя виноватой.       — Но я… я могла бы посмотреть что-нибудь, — неуверенно сказала девушка.       Мать подняла голову и ободряюще улыбнулась.       Уже на полпути к своей комнате Паркинсон поймала себя на мысли, что постоянно чувствует себя обязанной не расстраивать мать.       Поднявшись к себе, Пэнси прошла дальше и застыла посреди огромной гардеробной. Дюжины вешалок встречали её монохромной мрачностью. Ни одной светлой вещи, ничего, на чём есть цветы или яркий принт.       Пэнси распахнула стеллаж с обувью.. Около шести десятков пар туфель и ботильонов. Исключительно тёмные.       Всё, что было связано с ней, казалось чёрным.       Отступив, она упёрлась бёдрами в туалетный столик. Было ощущение, что она портит этот до тошноты чистый и прекрасный дом своим присутствием, своим существованием.       Что, если бы Софи никогда не родила бы её? Она смогла бы сбежать от Эдгара? Смогла бы жить для себя?       Мама ненавидела мрак. Ненавидела мужа. Пэнси не хотела, чтобы она ненавидела ещё и дочь.       Пэнси обернулась и, склонившись над зеркалом, оперлась ладонями о столик. В отражении на неё смотрела девушка с тонкими чертами лица. Зелёные глаза горели холодным огнём, а чёрные волосы выделяли бледную фарфоровую кожу.       Она была чёртовой копией своего отца. Так сильно похожа внешне и так сильно не желающая быть похожей внутри. За этот месяц Паркинсон не раз задумывалась, что испытывает мать, смотря на неё. Видит ли в ней своего мужа-тирана? Является ли она живым напоминанием прошлого?       Тяжёлый вздох, и девушка запустила руки в волосы, прошлась по лицу и нечаянно размазала помаду. Она всматривалась в своё отражение, отчаянно не желая видеть сходства.       Пэнси хотела начать новую жизнь. С чистого листа. С чистого белого листа.