there's no way back

      Залечь на дно удается с лихвой вот уже как на протяжении последних двух недель. Никаких писем, никаких связей через каменную сеть, вообще ничего. Последнее письмо, которое Рабастан получил от брата, было коротким, сухим и явно не требующим ответа. Кажется, у братьев вошло в привычку общаться таким образом и вне заключения, но это нисколько не напрягает. Сейчас он бы не выдержал наставлений или, того хуже, лишних вопросов, ответы на которые были сырыми и не продуманными, а значит пришлось бы врать. Приспосабливаться к жизни на свободе оказалось труднее, чем в свое время было привыкать к соседям, что жаждали высосать из тебя душу. За прошедшие дни, проведённые в небольшом доме, от скуки много читал, практиковался в заклинаниях, словно чистокровному волшебнику, что с самых пелёнок привык решать все проблемы магией, было это необходимо. С невербальными заклятьями, в чем когда-то преуспевал, возникли трудности, но в конце концов сумел восстановить порядок в своей голове, чтобы справиться и с этим. Правда, порядка в другой части своего сознания достичь пока так и не получилось. Встреча с Лоей не только отчасти выбила его из колеи, но и вновь заставила сомневаться в самом себе. Лестрейндж узнал о ней все, что только смог нарыть, но этого было ничтожно и до смешного мало. Как умалишённый, он вычитывал ее имя в каждом старом выпуске Пророка, который смог достать, но все, что находил, сводилось лишь к громкому убийству родителей Хьюстон и ее очередному успеху или повышению в должности во время работы в Аврорате. Конечно же, газета – сомнительный способ узнать о событиях в жизни человека за последние пятнадцать лет, но пока руки Рабастана связаны, это единственное, что наводило его на судьбу Лои, сложившуюся после того, как он исчез на долгие годы. Последние слова, сказанные ею до того, как женщина покинула этот дом, должны были задеть волшебника, заставить почувствовать себя самым последним человеком, сподвигнуть к желанию лечь к ногам и молить о прощении, но ничего из этого не произошло, даже мимолетно не промелькнуло в голове. Все, что он почувствовал, это холодное утверждение своим догадкам и легкий укор в сторону Хьюстон, потому что она, очевидно, и правда не простила его, не простит уже никогда, но ненавистью там и не пахнет. Она не способна на такие чувства, вот что точно знал Лестрейндж.       Решение наведаться в родовое поместье принимается внезапно, одним холодным и ранним утром, когда заснуть больше так и не получается. С момента побега прошло достаточно времени для того, чтобы авроры поняли – Лестрейнджи вовсе не глупцы, чтобы соваться туда, где их вероятнее всего ждут. Они явно прочесали каждый уголок в доме и близлежащей территории, стоит поспорить, с десяток раз. Защитные чары, очевидно, давно разрушены и сняты, поэтому все, о чем Рабастану стоит побеспокоиться – это трансгрессировать как можно дальше от поместья, чтобы самостоятельно, не применяя магии, добраться до него, взять, что должен, и убраться тем же способом. Звучит все проще простого, на деле так же не должно возникнуть проблем, внушает себе мужчина.       Особняк Лестрейнджей расположен на окраине массивного леса графства Глостершир, и представляет собой все, что олицетворяет английскую сдержанность и строгость. Рабастан никогда не интересовался тем, что находится за пределами дома, там, в глубине массивных и бесконечных зарослей, но сейчас, ступая по влажной после дождя земле, вдыхая свежий, но холодный воздух, ловит себя на мыслях, что лес словно мертв. Птицы молчат, вокруг ни шороха, словно он единственный живой во всей округе. Так было всегда? Кажется, раньше здесь водились белки и дикие кабаны. Как-то раз даже видел парочку пролетающих пикси, но мать заверила, что они здесь не обитают, и тот просто спутал с птицами. В любом случае, не покидает ощущение, что лес умер вместе с родом волшебников, хоть и не буквально. Все эти мысли, проводимые в голове параллели вынуждают Рабастана уйти в себя, из-за чего он едва не теряет бдительность, когда слышит где-то слева от себя треск. Особняк виден уже невооружённым глазом, а сам мужчина ступает по заросшим и некогда величественным садам Лестрейнджей, что позволяет ему зайти за мраморную колону, едва чувствует, что что-то не так. Палочка машинально оказывается зажата в руке, но выяснять, на кого он едва не напоролся, не спешит. Только бросает вороватые взгляды к дому.       «Слишком далеко» – подмечает он мысленно и, когда почти убеждает сам себя, что явно миновал какого-то зверька, снова слышит чужое присутствие.       «Слишком поздно, чтобы идти назад». Об этом он еще пожалеет. – Выходи, – голос звучит тихо, но властно. Палочка направлена вперед, а сам волшебник бегло оборачивается, не имея понятия, куда целиться. Кто бы ни рыскал вокруг поместья, он здесь неспроста, и сегодня Рабастан либо выбьет из гостя причину, либо убьет очередного грязного пса Грюма.       Первое марта. Холодный, ужасно мрачный день, сопровождаемый легким морозом и пронизывающим до костей ветром. Хьюстон просыпается в этот день с новой головной болью. Всю прошедшую неделю она с Люпином, как дурочка, гонялась по следам Долохова. С каждым новым днем ей казалось все сильнее, что Пожиратель лишь намеренно оставляет зацепки, чтобы запутать ищеек Дамблдора. И Ремус полагал так же, но Грюм хотел быть уверен в том, что это приведет в тупик. И, о чудо, - привело. Следы оборвались там же, где и начались. Антонин в восторге от проделанных махинаций, Лоя Хьюстон бесконечно раздражена и утомлена, а Грюм сварлив. Не говорит и слова о том, что идея зацепиться за призрачный шлейф Долохова была глупой. Но сам это прекрасно понимает, становясь с каждым днем все более и более хмурым. Вчера было очередное собрание Отряда. Что нового? Общественность до сих пор гремит и реагирует на интервью Поттера Рите, напечатанное в «Придире» – детишки со своей «Армией Дамблдора» наглейшим образом лезут в бутылку. Двадцать восьмого февраля обнаружили труп Игоря Каркарова. И пальцем в небо тыкать не нужно, чтобы понять, кто и за что его убил. Пока Орден безуспешно гонялся за Антонином, он более чем спокойно сумел покинуть пределы страны и расквитаться с давним другом. Раздражает.       Огромный дом убивает своей пустотой и холодом, несмотря на то, что он прекрасно отапливаем. Везде идеальный порядок, и оттого кажется, что в поместье никто не живет. Приборы в столе всегда лежат одинаково, книги на полках не меняют расположения, а двери в несколько комнат закрыты вот уже пятнадцать лет. Мисс Хьюстон не нашла в себе сил обжить отцовский кабинет. Ей даже в родном доме было неуютно. Женщина чувствовала себя чужой. Лишней. Предательницей. А тайна ее предательства тем временем успешно скрывалась и не подавала никаких признаков жизни. Лоя была этому рада в темной, неприкасаемой глубине души. Каждый день, приходя в Управление, она мечтала не услышать никаких новостей о Лестрейндже.       Но, похоже, это – последний день в череде счастливых. Сделав глоток горячего кофе, аврор услышала противный, неприятный уху сигнал. Она сперва даже не поняла, откуда звук исходит, и лишь через пару секунд женское лицо вытянулось в удивлении. Метаморф уже через пять минут аппарирует в знакомый лес. Накладывает на себя дезиллюминационное заклинание и идет к заброшенному поместью. Лоя Хьюстон была здесь в тот день, когда на территорию вокруг поместья Лестрейнджей накладывали сигнальные чары. А еще она была на день после. И до чего же просто было сильной волшебнице, что знала формулу наложенного заклятья, внести в него корректировки без ведома Аврората. Теперь, если на территорию проникал человек, сигнал раздавался не в Управлении, а в доме Хьюстонов. Удобно, не так ли? Волшебница почти уверена в правильности формулы, но все же, идя поодаль от мужчины, указывает палочкой на землю и невербально использует Облитеро. Не хочется, чтобы их нашли по следам. В том, что человек, идущий впереди, - Рабастан, сомнений не было. Во-первых, найти обитель Лестрейнджей не очень просто. Во-вторых, магглоотталкивающие чары. А волшебников в округе не так-то много. И, наконец, в-третьих, Лоя знала манеру максировки мужчины, как свои пять пальцев. И потому уверенно и почти бесшумно шла за ним по промерзлой земле, крепко сжимая в пальцах палочку. И все было бы чудесно, если бы не дурацкая тонкая ветка. Аврор замирает, цепляясь взглядом голубых глаз за мужскую спину. «Услышал.» - понимает она, когда Лестрейндж поднимает палочку и приказывает показаться. Хьюстон усмехается и делает несколько шагов навстречу, снимая чары на ходу. Полы серебристой мантии скользят по земле, широкий длинный рукав скрывает палочку, но не до конца. Впрочем, Лоя не спешит ею воспользоваться. Блондинка замирает в нескольких шагах от обладателя столь далеких родных глаз и приподнимает брови. - Соваться сюда было очень глупо. Ты ведь не думал, что это место будет пустовать без защитных заклинаний? Тебе повезло, что я внесла свои коррективы в формулу, - волшебница произносит не без тени довольства. Она правда горда своей мастерской работой. – Что ты здесь забыл, Рабастан? Решил предаться воспоминаниям о последнем семейном лете?       Метаморф хмурит светлые брови, скользя внимательным взглядом по мужчине перед собой. Выглядеть стал не намного лучше, но хотя бы кожа потеряла мертвенно серый оттенок. И широкие тени под глазами, кажется, стали чуть менее глубокими. Пребывание на воле и правда идет на пользу. Настолько, что Лестрейндж, видимо, желает попасть обратно в Азкабан, раз столь безрассудно рискует, являясь в это место. Из груди мужчины вырывается подобие смешка, короткого словно кашель, а лицо и вовсе остается подобно застывшей маске. Он смотрит, смотрит на нее, на до безобразия знакомый силуэт женщины, что после разоблачения выдала себя и вышла навстречу, и понятия не имеет, что чувствует при этом. Лоя снова усложняет. Как усложнила чуть меньше двадцати лет назад своим решением податься на обучение в Аврорат, так и сейчас. Решила явиться к нему в одиночку, но с палочкой наготове. – Сигнальные чары, – утвердительно и понимающе кивает мужчина, демонстративно опуская палочку. На сей раз прятать не собирается, и уж тем более бросать к ногам, ведь здесь он как на ладони. Какова вероятность того, что Хьюстон лжёт, что не доложила остальным о проникновении на территорию? Наверное, один к сотне или меньше, он все еще слишком доверяет ей, однако обезоруживать себя было бы еще глупее, чем принять решение явиться в некогда родной дом в одиночку.       И снова наступает мертвая тишина, которая длится всего лишь пару мгновений, но буквально оглушает. Рабастан ловит ее взгляд, пытливо глядит в ответ, подмечает, как много он упустил в прошлый раз, две недели назад. Ее фокусы с метаморфомагией он всегда воспринимал как нечто должное, любовался, конечно, но в принципе привык и не поднимал удивленно бровь на зеленый оттенок волос, который еще секунду назад пылал ярко-розовым. А себя настоящую едва ли решалась показывать, и каждый раз это поистине было чем-то интимным и личным. Наверное, бил юношеский максимализм, хотелось быть лучше, ярче, страннее. Но Лоя и без ярких цветов всегда была такой. Даже сейчас, когда выглядит она абсолютно, на первый взгляд, обыкновенной волшебницей, видеть ее в своем истинном обличии все еще ново. Как давно она сумела принять себя? Магическая Британия, стало быть, привыкла, а ему еще предстоит. Если предстоит.       Лоя ловко убирает палочку в напредплечную кобуру: носить палочку в кармане считала дикостью, а механизм был отточен настолько, что палочка падала прямо в ладонь. Удобно, быстро и надежно. Женщина замечает изучающий взгляд волшебника и невольно усмехается. Конечно, ему странно видеть ее такой.. обычной. Хьюстон перестала дурачиться с цветом волос сразу после суда. Того самого заседания Визенгамота, которое разделило жизнь тогда еще девушки на «до» и «после». Лоя и сама не заметила, как непривычно и тяжело было ей менять цвет волос. Такие знакомые яркие цвета стали чужими, будто несвоими. Они стучались в ее сознание навязчивыми воспоминаниями о теплых временах. Тех, в которых волшебница была счастлива и почти беззаботна. Родители живы, Рабастан рядом, в безопасности; они в школе и единственное, что их волнует – это тайна их отношений, - они сбегают из гостиных, чтобы провести вместе ночь в Выручай Комнате, он дежурит с ней по пятницам и вторникам, и они целуются за чертовыми портьерами, как в первый раз, боясь, что он может стать последним. Тогда в гриффиндорке бурлила жизнь, и волосы меняли цвет очень часто. Теперь же – только во время особо сильных потрясений. Лестрейндж не знал об этом. Ведь долгие годы он мог предаваться только воспоминаниям об их прошлом, не имея собственного настоящего. – Глупо, – вновь коротко кивает, соглашается, – Но ты изменила формулу. Следовательно, ждала от меня подобного. Должно ли это меня задеть? – попытка съязвить выходит безучастной, бесцветной. Рабастан мельком поднимает взгляд, небо снова заполонило грозовыми тучами, от чего кажется, словно вот-вот стемнеет. - Ждала. Но до последнего надеялась, что ты будешь хоть чуточку умнее и не станешь лезть сюда. Похоже, я тебя переоценила.       Хьюстон ведет плечом. Ни то от раздражения, ни то от разочарования. Она правда полагала, что Лестрейндж не рискнет так подставляться. И в очередной раз радовалась своей развитой интуиции. Иначе вместо одинокой женщины здесь оказался бы отряд авроров. И неясно, сумел бы уйти Пожиратель или нет. Но то ли же чутье, то ли же естественное беспокойство о судьбе преступника заставили ее влезть в дела Управления. Не первый и далеко не последний раз.

<…>

– Выглядит... – совсем еще юный Лестрейндж хмурится, пока вертит меж пальцев небольшого размера, как он считал до сего момента, безделушку и не более того. Он никогда не обращал внимания на эту странную фигуру, важной отличительной чертой которой был высоченный герб с умелой гравировкой семейного ювелира. – Неприметно. Так и задумано, – кивает Илайн Лестрейндж. В последнее время она проводит слишком мало времени со своими сыновьями. Отец объясняет, что та неважно себя чувствует, и их матери нужен покой и отдых, а на деле держит ее как можно подальше от собственных детей, считая, что мягкий склад характера и забота пагубно влияет на воспитание подрастающих и взрослеющих сыновей. Но едва ли это было правдой, ведь большую часть времени они проводят в школе. Руди закончит обучение уже через полтора года, а Рабастан в этому году провел первую свою осень в стенах Хогвартса. Никто еще не догадывается, что это последний совместный Рождественский сочельник в полном составе семейства. – Блекло, – честно поправляет женщину мальчик, возвращая украшение назад, – Мне он не по душе. – И тем ни менее, эта вещь важнее целых гор золотых монет. Память. Наступит время, когда эта брошь будет напоминать о нас, а затем и о вас. Как символ неприкосновенности и силы. В ваших руках не позволить ей стать единственным напоминанием.

<…>

– Вообще-то, ты не далека от истины, – мужчина медлит, прежде чем сделать несколько шагов по направлению к дому, демонстрируя, что отступать от задуманного он не собирается. Взгляда с Хьюстон все еще не сводит. Она стойко выдерживает гляделки и лишь щурится, чувствуя, как порыв ветра подхватывает ее светлые локоны.       Впереди их ждёт переворот, каждый, кто ведает о возвращении Темного Лорда, понимает это. И Лестрейндж жаждет этого, жаждал все годы, проведённые в Азкабане. Вот только помимо преданности Волан-де-Морту, существует и никуда не подевалась преданность себе и своей семье. – Я хочу кое-что забрать. Попробуешь остановить? – напоследок, прежде чем последовать по заросшей тропе к поместью, с вызовом бросает волшебник. Он еще раз оборачивается к Лое и качает головой, мол, я так и думал, и затем мягкой поступью возобновляет свой путь. - Нет. Прослежу за тем, чтобы это «кое-что» оказалось безопасным, - уверенно кивает волшебница и ступает следом, шурша полами струящейся мантии по мерзлой земле.       Лоя прекрасно понимает, что нарушает все правила и требования Аврората. Осознает собственный риск на все сто процентов и идет на это спокойно. Знает, что ее ждет, если узнают о подобном «отклонении от устава». Однако готова рискнуть. В сознании именитой волшебницы стандарты, обязанности и обязательства тесно переплетаются с верностью и неясными, спутанными чувствами в жуткой борьбе. Хьюстон идет сейчас за Лестрейнджем лишь потому, что до сих пор верна ему и своему выбору. Отлично понимает, что не сможет ранить Рабастана и пойдет на любые карьерные уступки, чтобы он избежал тюрьмы и заточения. Но Лоя не была дурой и знала также, что Пожиратель никогда не проявит ответных жестов. Он с головою погряз в своих убеждениях и стремлениях, и если ему придется убить ее, он, вероятнее всего, это сделает. Так считает сотрудница Управления, и все равно шагает следом безмолвной тенью Лестрейнджа, готовая раз за разом умирать ради него, сгорать вновь и вновь ради того, чтобы подарить Рабастану необходимое тепло. Такое же, какое однажды подарил он ей. В ту ночь, когда протянул белый платок с вышитыми инициалами. «Вот так просто?» - мелькает в голове Пожирателя, и он невольно хмурится.       Ему хочется встряхнуть Лою за плечи и накричать на нее, убедиться, что она понимает, что творит прямо сейчас. Сама себе буквально подписывает путёвку в Азкабан, соглашаясь помогать беглому преступнику, убийце. Рабастан уверен, именно такая судьба ее поджидает, всплыви в Аврорате что-то об их тайных встречах. Там, в заброшенном доме в Уотфорде, они были в безопасности, Лестрейндж хорошо позаботился о защитных чарах, не поскупившись на их усилении, но здесь... Если Хьюстон не лжёт, а она, вероятно, не лжёт, они уже оба преступники. Разница лишь в том, если вдруг что-то пойдёт не так, Лоя вряд ли будет нападать на своих, она может здорово отвлечь, сбить, все испортить и, в конце концов, сгубить их обоих. Только сейчас ловит себя на том, что в голове прокрутил самый наихудший расклад, который только может развернуться. Азкабан не для Лои, уж лучше смерть, плевать от чьей руки. Точно знает, последний огонёк в ее глазах потухнет навсегда и больше никогда не зажжётся, окажись она один на один с прогнившим мраком. Рабастан теперь беспокоится, – беспокоится вовсе не о себе, – и понимает это, когда ловит на себе ее взгляд, брошенный так же украдкой. - Что ты хочешь забрать? – Спокойно интересуется волшебница, поравнявшись с Пожирателем. Запускает руки в карманы мантии и скользит взглядом по мужчине. Он едва ощутимо напряжен. Или же нервничает, приближаясь к родному дому? Вероятно, и первое, и второе. Ведь эти стены хранят слишком много воспоминаний. – Ничего, о чем тебе следовало бы волноваться, – неопределенно отвечает мужчина, по какой-то причине не желая делиться этим. Напрасно, она все равно увидит.       Ответ Лестрейнджа расплывчатый. Отстраненный. Что кажется Лое ужасно глупым, ведь она будет следовать за ним по пятам до тех пор, пока мужчина не покинет защищенную заклятьями территорию. Будет дышать ему в спину и наступать на пятки, пока он не скроется восвояси. Туда, где он в безопасности. Хотя бы мнимой.       Массивные двери кажутся накрепко запечатанными изнутри, волшебник вынужденно рассекает палочкой воздух, и «Алохомора» без труда снимает замки и распахивает двери, пропуская неожиданных гостей внутрь. Лестрейндж медлит, словно воришка заглядывает внутрь, а затем решается первым переступить порог.       Пожиратель открывает двери опечатанного чарами дома, и аврор шумно вздыхает. Вот и залитый цемент, чтобы вымостить себе дорогу на лаву подсудимых. Она буквально ощущает, как будут глядеть на предательницу члены Визенгамота и ее коллеги. С презрением, морщась, иногда отводя взгляды. Подумать только: дочь Джереми Хьюстона помогает убийце своего отца избежать правосудия и наказания. Заголовки всех газет мгновенно взорвутся сенсационной новостью о столь скрытной волшебнице, многие ее возненавидят, а еще больше магов даже не попытается понять. Лоя думает, что даже отец бы ее не понял. Мать? Возможно. Она всегда была мягче и нежнее по отношению к дочери, но не имела права идти наперекор его слову. Офелия Хьюстон была благовоспитанной француженкой, что прежде всего уважала мужа, семью и решения главы семьи. А уже после – амбиции, желания и стремления. Своего ребенка или свои собственные – не столь важно. Она была идеальной женой, и такой же учила быть Лою. Вот только не задалось, и из Лои вырос Джереми в юбке. Оба ее родителя так крепко облажались с воспитанием своего чада, что теперь вот она – тихо ступает по дому семейства Пожирателей Смерти следом за одним из них.       А за порогом все, как почти половину жизни назад. Холл встречает объемной двухсторонней лестницей, ведущей на верхние этажи. Там слева, Рабастан отчетливо помнит, огромная столовая, ведь Лестрейнджи часто принимали гостей, балуя угощениями, что скрупулёзно готовили домовые эльфы. В противоположной стороне гостиная, и именно туда ему и нужно. Брошь лежит в футляре, расположенном в рамке на стене. Выглядит как обычная безделушка, абсолютно лишённая магических свойств, во всяком случае, так всегда думал Лестрейндж. Неведомые силы тянут его наверх, к своей комнате, но тот пересиливает себя и идет в гостиную.       Во всем этом водовороте и смеси воспоминаний, приятных и не очень, Рабастан почти забывает, что он здесь не один. Оглядывается на Хьюстон лишь когда они оказываются в тусклой большой комнате, освещенной лишь огнем в камине. Все окна плотно закрыты тёмными, не пропускающими свет, шторами – прихоть покойного отца соблюдается выжившим эльфом по сей день. – Ты ведь здесь никогда не была, – озвучивает вслух свои мысли, неожиданно осознав этот факт. А затем, усмехнувшись, добавляет, исправляется, – не при тех обстоятельствах, при каких хотелось.       Взгляд голубых глаз не без интереса скользит по заброшенному, но аккуратному помещению. Поместье Лестрейнджей разительно отличалось от того дома, в котором жили Хьюстоны. Аристократия против аскетизма, эксцентрика против эстетики. И они двое были совершенно противоположны. Мужчина бросает фразу, будто мимоходом, и женщина улыбается уголками губ. Во внешних уголках глаз собирается пучок тонких морщин: доказательство того, как часто она когда-то смеялась. Он был прав, аврор была здесь не при желанных обстоятельствах.       Да, Лоя всегда знала, с самого первого дня, с самого первого поцелуя, что их отношения обречены. Они бессмысленны, они закончатся плохо для двоих. Знала, что никогда родители не примут их и не позволят даже слова сказать. Дело в семье Лестрейнджа шло к помолвке, отец Лои же настойчиво намекал ей присмотреться к одному молодому человеку из Управления, но насильно замуж не выдавал. Он американец, у него иные привычки. И среди них нет пункта по выдаче единственной дочери за кого-то значимого только ради подкрепления статуса. Джереми женился по любви и того же желал своему ребенку, не догадываясь даже, что ее любовь обречена на несчастье. Еще до событий, что окончательно разделили их встречи на до и после, это было заведомо известно. С самого первого дня Рабастан с Лоей знали, что никаких «знакомств с семьей» не получится. Он был почти помолвлен, но, к огромному счастью, ничего не вышло. Лое, наверное, также предначертывали судьбу с каким-нибудь министерским хорошим мальчиком. Она ведь сделала все, что сказал бы папочка?       Рабастан внезапно и необоснованно злится, едва подобные мысли посещают его голову и, желая отвлечься, резко отворачивается и подходит к раме с футляром на стене. Срывает то резко и грубо, на ходу открывая стекло и отбрасывая то в сторону. Не рассчитывает, стекло падает мимо дивана и разбивается о пол, но Лестрейндж и глазом не ведет, пока открывает футляр. Звон стекла. Аврор хмурится, выпуская в ладонь палочку из кобуры. Привычное движение палочки, знакомое каждому школьнику, сопровождаемое тишиной, и стеклянная рама восстанавливает свой первозданный вид. Лоя не любила шума, и оставлять после себя следов тоже не любила. Хватит уже того, что они вообще вторглись на запретную территорию. – Почему... Почему он пуст? – волшебник растерян, открывает и закрывает футляр еще раз, словно от этих манипуляций что-то изменится. Поднимает взгляд на Лою, выдерживает паузу, и его губы кривятся в неприятной улыбке, – Что, обшарили буквально каждый угол? - Авроры – элитные бойцы, а не домушники, мистер Лестрейндж, - спокойно отрезает волшебница и подходит ближе, опуская взгляд на самый обычный футляр. Что же в нем лежало? – Похоже, не судьба забрать эту вещицу. Сюда никто не проникал в последний месяц – за это я ручаюсь. Я бы услышала, - женщина морщится, вспоминая звук сирены. Отходит от Рабастана и взмахом палочки зажигает свечи. В комнате ужасно темно. – Но не скажу об остальных годах. Ведь дом давно пустует. Твой отец погиб.. десять лет назад или около того. Я была удивлена, когда мы явились запечатывать поместье, что ничего не было раскурочено. Впрочем, додуматься заглянуть в футляр в гостиной не так и просто. Значит, кто-то знал, где искать то, что ищешь ты. Твой брат не мог забрать эту вещицу?       Рудольфус? Нет, вряд ли. Он мало интересовался подобными вещами. Если так можно сказать, не был столь сентиментальным в этих вопросах, как младший брат. Важность семейных реликвий не отрицал, но не рискнул бы собственной задницей ради того, чтобы забрать брошь из дома во время их активных поисков аврорами. Разве что кто-то выкрал ее до всего. Не мог же отец перед смертью отдать кому-то единственное, что у него осталось от прежней семьи? Даже в самом расстроенном рассудке этого бы не случилось. Но тут Рабастан внезапно вспоминает день, когда супруга Рудольфуса, Белла, расспрашивала их о «семейных секретах». « – Я ведь теперь тоже Лестрейндж, мальчики, мне законом положено располагать всей информацией о вашем грязном бельишке, – смеялась она тем вечером, – Ну же, у всех есть секреты. Побрякушки с сюрпризами, проклятые игрушки...»       В тот день она еще долго уговаривала поделиться чем-то, о чем, кажется, знала, но не договаривала, даже больше самих братьев. Рабастан был слишком пьян, он плохо помнил все детали, но уверен оставался лишь в том, что не ведает ни о каких «побрякушках с сюрпризами» в их доме. Рудольфус, если и знал, возможно поделился с ней впоследствии, но навряд ли скрыл бы это от младшего брата. А впрочем... Мерлин их всех знает, сейчас Рабастан уже ни в чем не уверен, ведь кто-то в какой-то отрезок времени выкрал брошь. Кто-то один из них троих. – Это... – «было просто мелочью», хочется ему отмахнуться, как только мужчина обращается к Хьюстон, но факт отстутвия содержимого футляра доказывает, что значимость та, теоретически, несет куда более важную, чем думал еще утром Лестрейндж. Он хмыкает в ответ на действия аврора, замечая восстановленное стекло. Какая щепетильность. – Просто семейная брошь. Она существовала с самого основания рода и мне просто хотелось, чтобы она была там, со мной. Думаю, это напоминало бы мне, что я все еще сражаюсь на своей стороне, не на чьей-то чужой.       Пожиратель сознается, словно раскаивается в чем-то ужасном. Он в суде так себя не чувствовал, когда подтверждал сухие факты и раскрывал подробности содеянных ими вещей. А сейчас точно обнажил перед Хьюстон неприкрытый зудящий нерв. Невидимые руины, что окутывают этот дом, несмотря на идеальный порядок, только сильнее удручают. Рабастан теряет последнюю нить, связывающую его с поместьем, и словно окончательно забывает, кто он такой. Это место давно не его дом, стоило сюда прийти и убедиться на месте. «Просто семейная брошь?» - мысленно повторяет Лоя и хмурится. Нет, она помнила, что значит для Рабастана семья. То же, что и для нее. Они были такими разными, но оба были готовы кинуться грудью на амбразуру ради родных. Жаль только, что Хьюстон не успела.

<…>

- Какого черта? – Метаморф врезается в невидимую стену и замечает, как по незримому барьеру идет рябь.       За час до окончания напряженного рабочего дня аврор получила сову. Незнакомая птица, совершенно безынтересно рассматривавшая получательницу письма. В письме было указано место и время, а также приписано смутно знакомым почерком: «Приходи одна. Я готов предоставить наводку на Пожирателей Смерти. Тебе ведь знакома фамилия Лестрейндж?».        Пергамент растаял в руках, будто бы загадочного письма никогда и не существовало. Возможно, будь Лоя менее безрассудна, она бы взяла с собой напарника. Но тогда это была бы и не она вовсе. А потому, вооружившись палочкой и наложив на себя дезиллюминационные чары, волшебница прибыла на место в обозначенное время.       Родители ждали ее к восьми, чтобы отпраздновать двадцатисемилетие их брака., оставался еще час на таинственную встречу. Письмо привело ее к большому, но явно пустующему летнему домику. Это место не было знакомо девушке. Тихие шаги по ступеням наверх, волшебница заносит руку для стука и тут же осекается, понимая, что она все еще под действием чар. Толкает дверь и та, на удивление, поддается. Стоит переступить за порог, как заклинание невидимости спадает с Хьюстон. Клетка захлопнулась.       Однако домик оказался пуст. Совершенно, абсолютно. Ни души. Аврор была недовольна и уже спешила покинуть помещение, чтобы успеть к ужину, вот только произошло столкновение с барьером. - Салутем Обис, - недовольно умозаключает метаморф, снова касаясь рукой ряби. Защитные чары, заключающие в клетку необходимого человека на определенный срок. Все это прописывается в формуле. Которую Лоя Хьюстон, конечно же, не знала. – Что происходит? Зачем?       Все это не нравилось ей. Кто решил насильным путем поймать девушку и заточить в старом домике? А, главное, надолго ли?       Той ночью юная аврор пыталась покинуть клетку каждые полчаса, но ничего не выходило. До предрассветного часа, когда солнце опалило зимний лес алыми, как кровь, лучами. Как кровь, которая пролилась ночью в доме Хьюстонов. Волшебница трансгрессировала в гостиную отчего дома. Обвела взглядом комнату и задохнулась. Первым порывом было закричать, но девушка зажала ребро ладони зубами с такой силой, что прокусила бледную кожу. Тот, кто сделал это, мог быть где-то неподалеку. Но его не было. Не было никого. Посреди светлой комнаты лежали лишь тела Джереми и Офелии Хьюстон.

<…>

      Женщина мотает головой, сбрасывая липкие оковы сомнений. К чему все это сейчас, пятнадцать лет спустя? Их не вернуть. И пусть Лоя никогда не простит ему эту ночь, уже бесполезно злиться и ненавидеть. Теперь они в равной степени одиноки и опустошены, как бы ни казалось обратного сотрудникам Управления, которые каждый день видели улыбчивую, добрую и сильную волшебницу. Почти все считали, что у Хьюстон все прекрасно. Хорошая должность, репутация, известность, чудный характер. И большего, чем удачно выполненное задание, ей не нужно. Окружающие довольствовались тем, что видели вскользь, не подозревая даже о том, что внутри внешне счастливого человека. И речь не только о ней.       Очередной взгляд на Лою. Другой, не такой, каким смотрел на нее до этого, какой-то расфокусированный, словно сквозь пелену. Мысли роются сумбурно и сменяют друг друга слишком стремительно. Мужчина пытается ухватиться за одну, пока разглядывает облик женщины, лицо которой теперь освещается теплым светом, исходящим от свечей. Столько всего произошло, а Лоя все еще с ним. Он принимает ее помощь как нечто само собой разумеющееся, и даже не задумывается, скольким ей обязан он, и на сколько вещей закрывает глаза она. Не задумывается, потому что в голове не укладывается.       «Чёрт с ней, с брошью» – мысленно выдыхает он, чувствуя себя глупым и импульсивным школьником. Не окажись здесь Хьюстон, вступил бы в схватку с аврорами за пустой футляр. В лучшем случае и исходе этой бессмысленной вылазки – избавился бы от парочки псов, в худшем – избавились бы от него или вернули обратно в Азкабан. Идиот. – Лоя, – зовет по имени впервые за последние их две встречи, едва ли не годы. Чуть тянет последнюю букву, пробует на вкус, и послевкусие такое странное, но, наверное, приятное. – К чему все это? Твой риск и помощь.       Лоя же удивленно замирает, слыша, что срывается с уст Рабастана. Он назвал ее по имени.       Оно звучит… терпко. Горко, как ягоды терна на губах и языке. Осторожно, как шелест травы под крадущимся хищником. Мужчина словно пытается обкатать ее имя во рту, понять, что же значит это слово. По бледной коже вдруг бегут мурашки, и женщина едва заметно хмурится от непривычного ощущения. Пожиратель задает вопрос, на который, Лоя уверена, ответа не имеет. А потому молчит долго, с полминуты, изучающе глядя в глаза собеседника. - Я не знаю, - лжет, даже бровью не ведя. Все она знает. И он знает. Знают, но оба не понимают, почему. Да никто и не поймет. То, что делает аврор, переступая через принципы и закон, - безрассудство, идиотизм, иррациональность чистой воды. Это не удастся объяснить или аргументировать, все это просто есть. Как факт. Как то, что даже спустя почти двадцать лет Лоя все еще принадлежит ему. – Я просто не хочу, чтобы ты попал в Азкабан снова. Я была там, мельком, место не из приятных.       Женщина пожимает плечами, чувствуя, как ото лжи ее тело мелко дрожит. Они давно уже не подростки, а врать Рабастану все так же стыдно и волнительно.       Ей даже не нужно было стараться, все равно получилось бы максимально неправдоподобно и искусственно. Так врут малым и наивным детям. Но кто они сейчас? Если не наивные дети, закрывающие свои глаза ладонями и уверенные в том, что так спрячутся от всего мира. Просто не произносят вслух последствия такой взаимопомощи друг другу. Бессовестно игнорируют все, что только могут. Лоя помогает ему избежать тюрьмы, и это правда, врет всем, подвергает опасности своих товарищей, очерняет память о погибших родителях. Рабастан просто не убивает, и это тоже своего рода помощь. Наверное. Темный Лорд гордился такими верными последователями, как Лестрейнджи, он был дружен с их отцом со школьных лет. Но Рабастан оказался предателем. Предал всех, кто верил ему. Реддла, брата, мать, потому что не смог сберечь даже чертову брошку, а самое главное и самое паршивое – Лою Хьюстон. И долго ли все будет сходить ему с рук? Им обоим.       Он склоняет голову и едва заметно покачивает ей, кивает, смотря теперь куда-то в пол. Опускается на диван и бросает рядом с собой пустой футляр, не заметив, что сжимал его все это время. Пальцы путаются в собственных волосах, пока тот нервно водит по ним, пытаясь распутать, но оставляет это гиблое дело. Слова застревают в горле, подобно комку, который ни проглотить, ни выплюнуть. Лоя стоит и, скорее всего, смотрит на него, это Лестрейндж больше чувствует, чем видит краем глаза, ведь взгляд все еще прячет. Трус и слабак. Сегодня он окончательно и бесповоротно потерял своё лицо перед самим собой.

<…>

– Ну же, Басти, смелее! Не можешь убить папочку своей крошки Лои? Глаза Джереми, что до слов, намеренно и жестоко брошенных Беллатрикс, глядели на своих убийц в упор, так похвально и бесстрашно, вдруг расширяются. Рабастан крепче обхватывает рукоять палочки, едва заметно поджимает губы, бесстрастно смотря мужчине прямо в глаза. Хьюстон все понимает в один миг, и впервые за этот проклятый вечер, Лестрейндж читает в голубых глазах, точно таких же, как у нее, страх и безысходность. В этот момент пожиратель ясно понимает, что назад пути нет, он и так делает для Лои слишком много – лишает ее родителей жестоких пыток, потому что сам вызвался покончить с Хьюстонами, а ее избавил от всей этой картины, обезопасил, как мог. Попади они в руки Беллатрикс, очевидно, сошли бы с ума от боли и унижений, прежде чем распрощались с этим миром. – Не трогай, не трогай его, нет! – где-то в стороне, в паре метров вдруг начинает истошно вопить ее мать, пытаясь высвободиться из невидимых оков, что сдерживают заклятием женщину и не дают бежать. Крики превращаются в истерику, пока кто-то за спиной Рабастана не ударяют волшебницу под громкое рявканье «заткнись», заставляя замолчать, только тихо рыдать. Лестрейндж морщится, а затем взмахом палочки снимает маску со своего лица. Он хочет, чтобы Джереми знал, в какой-то степени от этого становится даже легче. Их глаза встречаются и происходит немой разговор, в котором беззвучно Хьюстон просит только об одном. Об одной. Джереми Хьюстон просит Пожирателя Смерти, кто бы мог подумать. Но Рабастан ничего не обещает, он просто слушает это возникшее молчание, благосклонно внимает последней не отзвучавшей просьбе. Искры зеленого света ударяют прямо в грудь пожилого мужчины под тихое и твёрдое убивающее проклятие. Отвлекает лишь новая волна душераздирающих криков Офелии Хьюстон, что спустя еще мгновение падает на пол замертво, совсем недалеко от мужа. С ней все происходит куда быстрее, но не проще. Рабастан намеренно игнорирует изучающие взгляды брата и Беллы. Последней явно весело, она уже не заботится ни о чем, лишь громко смеется и ликующе поднимает вверх палочку. – Морсмордре!

<…>

      Теперь он понимает, что чувствовала в тот день Лоя, когда смогла вырваться из ловушки и вернуться домой. Никогда, ни единого раза за прошедшие годы Рабастан не жалел о содеянном, и он не уставал повторять это мысленно раз за разом. Так ведь было лучше, твердил он себе, самый простой и безболезненный исход. Но был ли в их случае вообще наиболее благополучный исход? Даже отдаленно нет. – Мне жаль, – гордость оказывается повержена, и мужчина, поднимая голову, ловит взгляд аврора. В мыслях все звучало не так, куда более красноречиво, но раскаиваться вообще не стезя Рабастана. – Это ничего не поменяет, я знаю. Может, для этого мы и встретились? Ты должна была это услышать. – не конкретизирует, не уточняет, она точно понимает, что он имеет в виду. Ее тоже это тревожит и никогда уже не отпустит.       Два слова, которые Лоя Хьюстон ждала пятнадцать лет, и все равно оказалась не готова к ним. К такому нельзя быть готовым. Волшебница чуть щурится, не отрывая взгляда голубых глаз от мужского лица. Скользит по нему, изучая, прощупывая, намереваясь осознать, что на самом деле хотел бы сказать Пожиратель. А хотел бы многое. Да не может. Ораторское мастерство уже давно не его конек. Продолжает говорить, а женщина лишь молчит, глядя в светлые, но вмиг потемневшие глаза. Рабастану тяжело произносить эти слова, и потому формулировка расплывчата и неясна, но аврор понимает, о чем идет речь.

<…>

Девушка с серыми волосами падает на колени перед телами пожилого мужчины и немолодой, но до последней секунды красивой женщины. Ее зеленые глаза закрыты. Его голубые – широко распахнуты и глядят куда-то сквозь потолок. - Папа.. мама.. Девушку пробивает крупная дрожь. Ее буквально колотит. Тонкие трясущиеся руки тянутся к лицу отца, осторожно оглаживая контур любимой с детства бороды. - Нет.. Пожалуйста.. нет.       Волшебница прекрасно знает, что поздно о чем-то просить. Кому бы она ни продала свою черную душу, выкупить жизнь родителей не удастся. Лоя сжимает пальцами изящную ладонь матери. Еще теплую. Из горла вырывается хриплый крик ужаса, Хьюстон склоняется к полу, не в силах удержать в груди рыдания. Вмиг осиротевшая девушка кричит надрывно, почти как зверь. Голубые глаза застилает пелена слез. Она задыхается, слышит, как в висках стучит эхом сердцебиение глупой мышцы, которая будто бы норовит остановиться. Все тело жаждет разорваться на мелкие кусочки, лишь бы не испытывать той боли, что заполнила собой каждую клеточку организма. Аврор не думала ни о чем. Не обращала внимания на окружающий мир и не слышала, как в дом вбегали люди. Через несколько минут, а, может – несколько часов. Лоя потеряла счет времени и осознание реальности. Внутри широко развернулась пустота, засасывая в себя все чувства и ощущения. А со временем – и ее саму. - Лоя! Лоя! – крепкие мужские руки оттаскивают рыдающую девушку от тел. Она бьется и брыкается в цепкой хватке, крича что-то непонятное. Аластор встряхивает волшебницу и сжимает ее крепче, поворачивая к себе лицом. – Ты их видела? Они были здесь?       Грюм пристально смотрит в красные от слез глаза, добиваясь ответа от девчонки. Она отрицательно качает головой. Мужчина поджимает губы, но не выпускает бьющуюся волшебницу из рук – наоборот, крепко прижимает к себе и не позволяет отстраниться. Ему тоже больно.       Руфус Скримджер стоит у входа в гостиную, держась за дверной косяк. Его желтые глаза заполнены горьким сожалением и скорбью. Глава Управления знал Хьюстонов без малого двадцать пять лет. Они служили вместе, и именно Джереми уступил ему пост Главы, всегда во всем поддерживал. Его красавица-жена всегда была рада принять авроров на новогодний ужин. А маленькая Лоя бегала по штабу с пяти лет, забавляя суровых мужчин метаморфомагией. Сейчас его лучший друг и его любимая женщина лежали в полуметре друг от друга. Мертвы. Убиты. А сраженная горем дочь рыдала и билась в истерике. Скримджер не чувствовал земли под ногами. Тяжелым шагом вышел аврор на крыльцо большого дома и взглянул в небо, искаженное Черной Меткой.       Уже сегодня об этой смерти напишут во всех газетах. Уже сегодня десятки, сотни магов встрепенутся от ужаса этой новости: убит один из лучших. Уже сегодня магический мир Британии потерял ценного и опытного волшебника. И уже сейчас сердце взрослой малышки-Хьюстон вырвано из груди Пожирателями и разорвано в клочья.

<…>

- Может быть.       Лоя сжимает похолодевшие пальцы в кулаки и бесцельно проходится по помещению, чтобы вернуться на то же место, где и стояла. Она никогда не простит Рабастана. Но никогда и не заговорит на эту тему вновь. Не желает порочить память отца лишними разговорами и выяснениями обстоятельств. Ей хватило тех подробностей, которыми поделилась сумасшедшая супруга старшего Лестрейнджа на заседании Визенгамота.       Долгий взгляд голубых глаз ложится на опущенную голову убийцы. Лоя Хьюстон мечтает о ненависти к нему. Но не может избавиться от любви.       Известный аврор молча опускается на пыльный пол, не жалея дорогой мантии серебристого цвета. Закрывает глаза, позволяя тяжелому вздоху сорваться с полуприкрытых губ. Повисает тишина. Напряженная, и в то же время свободная. Волшебница хочет верить в то, что сейчас она имеет право быть свободной от обязательств. Имеет право быть женщиной, а не бойцом. Запутавшейся, слабой, разбитой женщиной. Тонкие пальцы касаются мужской грубой ладони и переплетаются с мозолистыми пальцами Лестрейнджа. Она чувствует его спасительное тепло и закусывает губу до боли, не позволяя ни единой предательской слезе скатиться вниз. - Прошло очень много времени, - шепчет Лоя и опускает голову. Светлые локоны закрывают ее лицо, ладонь невольно дергается, и волшебница сжимает пальцы крепче.       «Ничего не изменить» – именно это слышит в словах женщины пожиратель. И это самая простая, самая жестокая и единственно правильная истина. Ее рука не должна больше касаться его, как и он больше не имеет право чувствовать тепло и мягкость кожи Лои, но вопреки всему это происходит. Рабастан рефлекторно смыкает вокруг женской ухоженной ладони свои пальцы и водит большим пальцем по выступающим костяшкам. Друг на друга не смотрят, променяв взаимные взгляды на тактильный контакт.       Физическое соприкосновение со своим нежеланным врагом, как оказалось, может подарить удивительное спокойствие. Они словно закрепили все рукопожатием, подвели итоги, чтобы больше никогда не говорить об этом, не ковырять и без того кровоточащие раны.       Время позволяет своим подопечным собраться с мыслями. Минута идет за минутой, в гостиной тишина, нарушаемая лишь естественным потрескиванием откуда-то из камина и моросящим дождем за окнами. Рабастан ненароком вспоминает похожую ситуацию в конце седьмого курса, в ночь перед экзаменами. Они прятались в астрономической башне вместо того, чтобы готовиться и зубрить. Так же шел дождь, но той ночью было удивительно тепло, даже душно. И ровная, успокаивающая тишина убаюкивала и обещала светлое будущее. Кажется, в школе они так же часто молчали наедине друг с другом. Сбегали от общей суеты, от обязанностей, от лишних глаз. Прятались и молчали, наслаждаясь теплом друг друга. Наверное, у них не было так много тем для разговора.       Они были слишком разными. Дочь аврора и будущий Пожиратель. Как могли столкнуться лоб ко лбу, да так сильно, чтобы следы остались на всю жизнь? И вот, полжизни спустя, Лестрейндж и Хьюстон снова рядом. Сбегают, отрицая свой долг и обязанности. Сидят, касаясь друг друга, и молчат. Каждый о своем, и при том – о чем-то общем. Может даже показаться, что все так же, как и много лет назад. Но это, увы, не так. Никогда не будет так, как прежде.       Его рука касается волос Лои совсем неожиданно. Отодвигает светлые пряди, бережно заправляя за ухо. Локтями он упирается в свои колени, а корпусом подается вперед, хотя не отпускает мысль, что Хьюстон все еще далеко, во всех смыслах. Лоя задыхается на мгновение. Воздух не лезет в легкие, а пушистые ресницы взволнованно трепещут. Рабастан заводит прядь длинных волос за ухо. Прямо как в юности. Теплые пальцы касаются бледной кожи, и аврор опускает внезапно отяжелевшие веки. Чувствует, как мужчина ведет тыльной стороной ладони вниз, и борется с желанием льнуть к этому прикосновению, как одичавшая одинокая кошка, которую выбросили хозяева. Как только его взору открывается ее лицо, что до сего момента женщина намеренно или нет прятала, он скользит по верхней скуле тыльной стороной пальцев, плавно и медленно подводя свой путь к нижней, а затем и к подбородку, так несвойственно огрубевшему Лестрейнджу мягко, однако требовательно повернув ту к себе. Блондинка покорно поворачивает голову к Пожирателю и открывает глаза, фокусируя взгляд на лице мужчины, который был непозволительно близко. В нос ударяет смутно знакомый аромат пряной древесины дубовых бочек, и сердце, предатель, пропускает пару ударов. – Я сюда уже не вернусь, – утверждает он, без капли сомнений в своих словах. Сегодня все нити с отчим домой разорвались, теперь это просто пустой дом, которому суждено покрыться однажды мхом и зарослями, а затем и вовсе сгнить, если, конечно, старший Лестрейндж с Беллатрикс не вернуться сюда однажды. Однажды, когда все они будут полностью свободными. А Рабастан не будет здесь жить, это понимает явственно. – Поэтому хочу остаться до рассвета. Но ты должна уходить, – последнее он добавляет слишком торопливо, словно опережая ее слова. Наложенные на поместье чары подвластны Хьюстон, значит ему нечего бояться, здесь он в полной безопасности.       Вероятность того, что кто-то решит заглянуть к Лестрейнджам настолько мала, что даже рассматривать не стоит. – Вдруг хватятся, – добавляет мужчина, подергивая уголком рта, ни то насмехаясь над этим, ни то находя забавным очередные глупые параллелели с прошлым.       Желая убедить аврора в том, что все действительно под полным контролем, позволяет себе провести по кисти руки устами, которую, так и не выпуская, держит. Приятно. И все тот же мягкий аромат летних цветов.       Женщина же, держа себя в руках крепче, чем должна бы, удивленно приподнимает бровь. - Я не уйду.       Не просит позволить остаться и не предлагает. Слова, звучащие на ее губах, - это утверждение. Бескомпромиссное и уверенное. Она не уйдет даже если он ее прогонит. Знает, черт возьми, что нарушает правила и подставляет себя под удар. Знает, что у коллег могут возникнуть вопросы. Знает, знает, знает.. Но ничего поделать с собой не может.       Тонкая женская ладонь скользит вверх, и кончики пальцев касаются колкой от щетины скулы, чтобы опуститься ниже, очерчивая любимые острые черты лица. Жесткие, но одновременно бесконечно мягкие.       Упрямство. Ее упрямству всегда было противостоять подобно борьбе с величественным драконом в открытом поле. А с возрастом, наверное, это качество лишь усилилось, набрало силу. Лестрейндж может заставить ее уйти, и ему даже не обязательно применять для этого Империус, достаточно лишь подобрать нужные слова. Слова, после которых Лоя сама не захочет остаться. Но он этого не делает, даже не пытается отговорить нормальным способом. Сам не хочет, мысленно принимает эту простую истину.       Маленькая, по сравнению с мужской рукой, ладонь касается его лица. Пожиратель слабо ощутимо ведет щекой из стороны в сторону, и чувствует непростительно приятный прилив тепла, исходящий от нее и жадно, потребительски поглощаемый им. По позвоночнику женщины стремительно бежит смертельный разряд тока, когда Лестрейндж ведет головою в сторону. Колет густой щетиной, что через пару дней превратится в бороду, ее нежную ладонь. Ластится, как загулявший мартовский кот, вернувшийся к хозяйке. Весь подбитый, в репейнике, кое-где не хватает шерсти. Но он льнет к руке единственной принимающей его любым. Лоя не отводит взгляда внимательных глаз от измученного лица, смотрит пристально, так, будто еще несколько секунд, и прожжет в нем дырку. Она осторожно гладит впалую щеку кончиками пальцев, изучает контуры знакомого, но такого чужого лица. Все пытается отыскать в этом мужчине того самого парня, в которого была безбожно влюблена. И ей кажется, что поиски не увенчаются успехом, однако всего одно слово выбивает всю почву из-под ног. Точным ударом в солнечное сплетение вышибает воздух из легких, вынуждая задохнуться. Рабастан знал свою Лою от и до. Как вывести ее из себя, как заставить сделать так, как он хочет, как задобрить и как породить дрожь внутри ее хрупкого тела. – Зря, – бесцветно утверждает, констатирует.       Пятнадцать лет без таких простых и элементарных действий, как соприкосновение с кем-то другим, не оставляет шансов, вынуждает забыть, что это такое. Он думал, что ему это уже больше и не нужно, напрочь потерял из воспоминаний, как это происходит, с какой силой может ударить в груди заряд, если напротив тот самый человек. А Хьюстон всегда была «той самой», она открыла для импульсивного, местами грубого слизеринца простые истины. А сейчас заново открывает тоже самое, но уже для кого-то другого, кого-то многим, многим хуже, чем просто подросток.       Пальцы левой руки, обводящие контур аккуратного подбородка, вдруг смыкаются на ее скулах, крепче, чем нужно было бы. Теперь Рабастан словно препятствует ей демонстративно, если Лоя вдруг передумает. Цепкие пальцы сжимают личико сильно, почти до боли. Блондинка замирает, чувствуя предательскую, далеко и смутно знакомую дрожь. Глядит в потемневшие в блеклом свете свечей глаза и тонет в них, захлебываясь. Даже не пытается спастись. Не потому, что не может, а потому, что знает – не спасется. Сама нырнет поглубже, для надежности обвязав вокруг шеи веревку с камнем. Блеск в темных радужках не пугает женщину и не тревожит, ведь она знает, что последует дальше. Знает и, черт возьми, ждет сильнее, чем Пасхального кролика пятилетний маггловский ребенок. Лоя послушно задирает голову выше, когда Рабастан опускается на пол рядом с ней. В полумраке гостиной бледные глаза мужчины кажутся тёмными, почти синего цвета, с едва проскальзывающим оттенком боли. Ее изучающий взгляд светлых глаз поблескивает, не ведая того, заманивает. Женщина, сейчас не яростный аврор, а его женщина, кажется, даже не боится.       Ей не неприятно, и это ненормально, но кого из них двоих можно посчитать нормальным? Лестрейндж опускается вниз, но ни на секунду не выпускает ту из хватки. Когда она оказывается напротив, на одном уровне, изучать становится проще. Теперь ладонь, словно паучьи лапы, полностью обхватывают лицо, а большой палец накрывает нижнюю губу, настолько мягкую, что ненароком можно поранить, но она словно этого втайне и ждет. Лестрейндж упускает момент, когда он разрывает оставшиеся сантиметры, касается устами внутренней части подбородка, едва позволив себе задеть участок шеи, как резко поднимается вверх, к лицу, меняясь местами со своей ладонью. Ею теперь держит плечо, заводит пальцы к лопаткам, а губы наступательно накрывает своими. Никуда не спешит, просто касается и поверхностно обхватывает уста, но и по-джентльменски разрешения не просит. В нос снова ударяет цветочный аромат, и пожиратель втягивает шумно воздух, смакует, как оголодавший хищник, поймавший долгожданную жертву. Ее руку выпускает, почти что отбрасывает, перемещается к затылку Лои и путается в светлых прядях волос, окончательно обезоруживая и лишая всякого шанса убраться, передумать.       Кажется, все пятнадцать лет они этого только и ждали. Лестрейндж сокращает проклятое расстояние между их лицами и смазано, по-хозяйски целует бледную кожу. Срывает шумный выдох с губ блондинки, которая вмиг сжимает рукой плечо Пожирателя, впиваясь в одежду недлинными ногтями. Шея и плечи покрываются маленькими мурашками, становится непривычно жарко. За долгие, очень долгие годы женщина отвыкла от этих ощущений. Просто потому, что не могла никого подпустить к себе. Потому, что всегда принадлежала и принадлежит ему.       Их губы встречаются в поцелуе, и Хьюстон почти раболепно прогибается под волей мужчины. Какой бы успешной волшебницей она ни была в Министерстве, здесь и сейчас, перед Рабастаном, она маленькая и беззащитная, он видит ее насквозь, словно на ладони. Прошло почти два десятка лет, а она все так же реагирует на его прикосновения и поцелуи. Блондинка слышит глубокий вдох Лестрейнджа, и новая волна мурашек стремительно скользит по хрупкому телу. Его рука зарывается в светлые локоны, ложится на затылок и прижимает женщину ближе. – Ты никуда не уйдёшь, – соглашается, обещает, заключает, прежде чем тянет Хьюстон на себя. Ближе, как можно ближе.       Лоя отстраняется лишь на миг, ловит расфокусированно взгляд Рабастана и совсем не слышит, как ее сердце скачет в груди. Покорно влечется по движению Пожирателя и садится на его бедра. Ее пьянит, дурманит запах его тела, вкус его губ и звучание низкого, бархатистого голоса. Хочется оказаться ближе. Забраться под кожу, растечься по его организму вместе с кровью и раствориться в нем. Может быть, тогда они смогут не расставаться.       Выравнивается и скользит взглядом подернутых пеленою очей по лицу Рабастана, ловит взгляд его горящих глаз. Он смотрит на нее так же, как двадцать лет назад, когда они учились на шестом курсе, и все для них только начиналось. - Я скучала, - сдается, слабая, зарываясь тонкими пальцами в волнистые волосы. Одной ладонью крепче сжимает плечо Лестрейнджа, склоняется ниже, чтобы втянуть его в поцелуй. Рваный, жадный, такой, каким невозможно насытиться, особенно когда за спиною у тебя чертовы пятнадцать лет разлуки. – Я знаю, – он скалится ей в поцелуй, когда она вновь тянется и соприкасается с ним.       Подминает уста, яростно и одновременно тягуче, растягивая каждую секунду близости с этой женщиной. Забывается, словно находится под одурманивающим зельем, и больше не беспокоится ни об аврорах, ни о потерянной броши, ни о том, что уже завтра и в последующие дни они будут абсолютно в разных местах, делать абсолютно разную работу, бороться за абсолютно разное будущее. В ее будущем нет места ему, а в его, быть может, и есть, но она ни за что такое место не примет. Больше нет необходимости терзать себя пожирающими изнутри сомнениями и вопросами. Лоя не оставляет никаких лазеек, никакой терзающей каверзы относительно своей принадлежности ему. Неважно с кем она была, кому, возможно, обещала себя за прошедшие бесконечные годы. Всем им она нагло врала, и, на самом деле, Лестрейнджу это уже мало интересно. Она никогда и никому не будет принадлежать так, как принадлежит ему. Вчера, сегодня, завтра.       «Лоя не вещь, придурок» – упрекнёт внутренний голос, а он ответит, что они как раз таки две чертовы собственности, принадлежащие друг другу, и этот договор не сотрёт даже время – самый страшный и жестокий враг.       Широкие ладони оглаживают худую женскую спину, пока ее тонкие пальчики отчаянно путают волнистые волосы. Они удивительно мягкие и гладкие, как и много лет назад. Лоя целует его, будто в первый и последний раз. Жадно, ненасытно, боясь отпустить на мгновение, то и дело прикусывает острыми зубами нижнюю губу мужчины. Руки мужчины водят по спине Хьюстон и в какой-то момент его ладонь сжимает крепко ткань серебристого цвета, что обрамляет плечи той, и срывает мантию с такой силой и остервенением, что, кажется, застёжка на ней подрывается и, не выдерживая, рвётся. Ощущает, как ткань целостной мантии натягивается, вынуждая свести лопатки, а после раздается оглушительный в звенящей тишине треск ткани. Волшебница удивленно коротко стонет, распахнув на мгновение голубые глаза, и тут же забывает об этой мелочи.       Куда важнее то, что происходит между двумя людьми. Прохладный воздух холодит разгоряченное тело, и по обнаженным плечам бегут мурашки. Так лучше. Теперь он может позволить себе физически очертить и почувствовать, окинуть взглядом каждый изгиб тела, которое и так знает и помнит неприлично хорошо. Ощутить тепло, в десятки раз горячее огня в камине. Лоя податливая и послушная, но ее не хочется подчинять. Только делать счастливой, срывать дрожащие вздохи с губ и слабые, но теплые улыбки сквозь пелену затуманенных взглядов. Рабастан чувствует нарастающее нетерпение, в его венах кровь закипает, а сердце гоняет багровую субстанцию просто на износ.       Наверное, в его глазах все и так читается слишком явно, вот только Лестрейндж не хочет превращаться в безумного и оголодавшего зверя, не сегодня и не с ней. Он стискивает зубы, а затем берет себя в руки. Отрывается от манящих губ, ведет носом по щеке, оставляя невидимые и едва ощутимые порезы на мягкой коже от жесткой растительности на своем лице. Затем путь обратно, но на сей раз минуя границы лица. Требовательно толкает голову женщины, запрокидывая вверх, и добирается до пульсирующей венки на шее. Целует там, целует вокруг, ниже и выше. Ладонями держит ее за поясницу, и лишь крепче прижимает к своему телу, но места уже и так критически мало. Слишком тесно, дальше просто некуда.       У Лестрейнджа язык не поворачивается сказать, что он тоже скучал. Нет такого слова, которое бы точно описало тот спектр эмоций и чувств, которые наносили на него удар, как только заключённый впускал в свою голову мысли о Хьюстон. А вот показать он может, этот язык будет понятен им обоим.       С каждой секундой жадного поцелуя он запускает в ее организм все больше и больше яда. Смертельного, но до того сладкого, что ей плевать. Хьюстон плевать совершенно на все. На то, что они так безрассудно подвергают друг друга опасности; что, находясь здесь, она подставляет себя; что ставит на кон все имеющееся ради того, чтобы ощутить жар родного тела. На то, черт возьми, что их пути разошлись, ни разу не сходившись. Рабастан отстраняется, позволяя судорожно набрать спасительного воздуха в легкие. Он знает ее тело наизусть. Каждую родинку, каждый шрам, каждую побелевшую растяжку на бедрах. Знает, как дрожит она от одного прикосновения к спине между лопаток и как громко стонет, стоит ему прикусить нежную кожу шеи.       Твердый взгляд потемневших от страсти глаз, уверенное, требовательное прикосновение, побуждающее волну мурашек. Как же она скучала. По рукам, которые скользят по телу, по хриплому голосу и по прикосновениям, от которых она плавилась, как податливый металл. Хьюстон могла быть какой угодно для посторонних: целеустремленной или стервой, но никогда и не перед кем не была настолько хрупкой, как перед Лестрейнджем.       Он был и остается единственным, кто может ее сломать, и в чьих руках сильная женщина чувствует себя бесконечно беззащитной. Лоя покорно запрокидывает голову и не успевает перехватить судорожный негромкий стон, когда сильная хватка мужских рук прижимает ее еще крепче. Ткань строгой юбки, безбожно поднявшейся вверх, собирается на бедрах и неприятно давит, но блондинка даже не обращает на это внимания. Одним мягким движением отстраняет от себя мужчину и молчит. Грудная клетка бурно вздымается от неровного дыхания, а Хьюстон ненавидит сама себя за то, что отстранилась от желанного мужчины хотя бы на секунду. Ей требуется мгновение, чтобы подцепить пальчиками первую пуговицу плотной черной мужской рубашки и приняться крутить ее, дабы попасть в разрез. Руки не слушаются, но Хьюстон расстегивает одежду уверенно и спешно. Ей не хочется торопиться, но дурацкое тело буквально сгорает изнутри.       Обжигающее, давно забытое чувство наполняет тело неведомым приливом силы и энергии. Особенно, когда пальцы поверхностно водят по светлой, в полумраке кажущейся почти прозрачной коже. Рабастан всегда сравнивал ее с фарфором. Это банально, но сравнение слишком явственно описывает тот оттенок и идеальную ровность, каким наградила природа Хьюстон. Сам тоже не теряет времени зря, касается губами бледного, тонкого и продолговатого шрама на ее плече. Этот шрам Рабастан не видел раньше, что и неудивительно. Невольно и вскользь задаётся вопросом, чьих рук дело, когда и при каких сражениях, но ответа знать, наверное, не хочет, только целует то место и минует его.       Последнюю пуговку черной рубашки волшебница просто подрывает, и маленький кружок с негромким звуком катится по полу прочь. Лоя отстегивает кобуру с палочкой, выпутывает руки из рукавов мантии и отбрасывает ее в сторону.       До отвратительного хочется отринуть все приличие и умолять о большем, но она не станет. Он – не ее муж, а она – не дама дома терпимости. Их разделяли годы, теперь – углубившаяся пропасть, на грани которой эти двое умело и крайне рискованно балансируют. Тянутся друг к другу, на ходу обрубая себе руки, чтобы было не повадно, да только сердцу не прикажешь. И их мышцы разгоняли кровь по организмам в унисон уже долгие двадцать лет.       Лестрейндж мысленно усмехается – аврор даже не пытается скрыть своей нетерпеливости. Лоя, похоже, не собирается сдаваться, наступает на него нещадными прикосновениями теперь к равноправно открытым участкам кожи на его теле, заставляя веки пожирателя сомкнуться в приятной неге ее касаний, контрастирующих с ощутимыми, но едва ли болезненными для него покусываниями. «О, она это любит» - мимолетно думает мужчина, вспоминая, как трепетно дрожали губы и пальцы юной гриффиндорки от подобных ласк, когда они только-только открывали для себя друг друга. Лестрейндж все еще не открывает глаза, вслепую находит ее ухо, за которое вновь прячет непослушные выбивающиеся прядки волос, шумно выдыхает вырывающийся из легких воздух, обжигая, но тут же набирает полный грудью аромат ее кожи, словно надеется запомнить еще на столько же бесконечных лет. Мочку уха оцарапывает остриём зубов, не кусает, только придерживает и потягивает, но это лишь отвлекающий манёвр. Обманывает и усыпляет бдительность.       Щелчок. На ее спине что-то отстегивается. Пальцы мужчины, словно они здесь не причём, опускаются по позвонкам вниз, а другая рука напротив, тянет бретели дивного и аккуратного кружева, обводя ими предплечья женщины, каким-то чудом умудрившись высвободить ее одним разом. Бретели скользят по тонким рукам вниз, а Лоя чутко прогибается под движением грубых пальцев. Лестрейндж всегда был для нее чем-то большим, чем любимым человеком. Он был дурманом. Притягательным, желанным, пьянящим. Одного прикосновения хватало, чтобы девушка забывала обо всем. И Рабастан, как растение с белым цветением, был для нее ядовит. Красивые цветы заманивали и завлекали, обжигая пальцы сладким ядом, а стоило копнуть глубже, к корням, и тебя не спасти. Этот мужчина – наркотик, с которого не слезть. Она понимала, к чему ведет ее зависимость, но даже не желала с ней бороться. Жадно ждала каждого касания, как глотка свежего воздуха в летний зной, ловила каждое его движение, как проклятая наркоманка, которой вечно мало. Хьюстон убивала себя медленно и уверенно, впитывая, словно губка, ядовитый нектар.       Пресвятой Мерлин, зря он так поспешил. Это Рабастан понимает тотчас, как только горячая ладонь накрывает мягкую, прерывисто вздымающуюся грудь, окончательно забывая об обещаниях самому себе не пугать, не торопиться, не уподобляться животному, кем, собственно, он и стал. Но что, если ей это и не нужно? Тогда Лоя ни за что не осталась бы с ним здесь наедине, добровольно и с полным пониманием своих действий. Они остались здесь вдвоем, а значит были обречены забыться так, словно кто-то наложил на них заклятие. Забыть все, но никак не друг друга.       Новое рвение захватить ее губы больше не подвластно контролю. Когда пожиратель опускает голову и наклоняется к лицу, он случайно ловит взгляд светлых глаз и не может отвести свои, вдруг остановившись буквально в нескольких миллиметрах. Заветных слов, которые важно услышать каждому человеку, от него Хьюстон никогда так и не слышала. В далеком прошлом, молодому слизеринцу это казалось неоправданной слабостью, глупостью. Не учитывал только того, что слабость его заключалась бы отнюдь не в признаниях высших чувств, а в бессонных ночах, что тратил на девочку, даже общение с которой было обречено на провал, не говоря о чем-то большем. Должно быть, она и так обо всем знала, чувствовала, но важно ли было увековечить эти чувства словами? Рабастан вдруг поджимает губы, мысленно качая головой. Даже сейчас он не может сдаться ради нее. Тело все еще горит, пальцы выжидающе и нетерпеливо чертят круги на обнажившихся женских бедрах под юбкой, глаза метают молнии, но уста не размыкаются, упрямой полоской нависнув над ее. Она и так должна обо всем знать, должна знать прямо сейчас.       Лоя облизывает пересохшие губы и открывает глаза, чтобы взглянуть своим затуманенным взглядом в темные, точно море в бурю, радужки. И в этот момент понимает, что ее корабль разбивается о прибрежные скалы, отброшенный волнами шторма. Она тонет в этом взгляде, и знает, что ей не спастись. Рабастан глядит на нее, как двадцать лет назад. Этот взгляд знаком мельком, но настолько въелся в память, что забыть его невозможно. Блондинка замирает, разомкнув губы и слыша, как в тишине стучит в висках пульс. Знала ли Хьюстон о том, что Лестрейндж любит ее? Это было очевидно. То, как он всегда на нее смотрел, то, как касался, то, что говорил – было показателем его чувств. Однако куда больше говорили об этом поступки Пожирателя. Риск, на который он шел ради своей женщины, стремясь защитить ее или не в силах противиться желанию хотя бы мельком ее увидеть. Та чертова западня, в которую он заманил ее пятнадцать лет назад. Это был Рабастан, именно он не позволил девушке вернуться вовремя в отчий дом – очевидная логика. Ведь иначе ему пришлось бы забрать и ее жизнь. И он бы забрал.       Лоя всматривается в темные глаза и видит в них то, что видела еще в школе. Ей не нужно слов. Не нужно серенад и дифирамб, не нужно искать подтверждения его любви. Они и так все знают. Знают, что еще с того самого Сочельника были отчаянно обречены. - Ты не должен этого говорить, - волшебница понимает сомнение в глазах Лестрейнджа и его терзания. Слишком хорошо его знает. Пальцы нервно рисуют невидимые узоры на женских бедрах, Хьюстон улыбается тепло и безгранично нежно. Ее слова вот так просто воздействуют на внезапную борьбу Лестрейнджа с самим собой, и он успокаивается, где-то отдаленно чувствуя благодарность. Чуткая, понимающая, пугающе легко читающая его. Раньше это раздражало Рабастана, особенно, когда Лоя озвучивала вслух то, от чего он сам отчаянно и усердно прятался, пытаясь обмануться. Именно она первая заговорила вслух о том, что после выпуска из Хогвартса они больше не будут видеться. По крайней мере, их встречи вряд ли будут столь приятными. У Рабастана были другие планы, для него не проблема и дальше прятаться, пусть это было бы куда сложнее, чем в школе, поэтому решение, озвученное тем вечером Лоей, сильно ударило и разозлило. И злились они оба – Лестрейндж на свое бессилие перед ней, а Лоя на всплывшую правду тем вечером.       Тонкая ладошка касается щетинистой скулы, и кожу приятно колет. Ведет пальцами вниз, цепко обхватывает острый мужской подбородок и притягивает к себе Рабастана, впиваясь в его губы почти трепетным и жадным поцелуем. Лоя приподнимается, заставляя ткань строгой юбки, наконец, подскочить выше и оголить ее бедра и низ живота. Свободная рука опускается вниз, к пряжке ремня, и женщина глухо мычит от недовольства. Она с юности ненавидела страсть Лестрейнджа к ремням, потому что упрямые пряжки никогда не поддавались ее цепким пальцам.       Пожиратель хмурится, прогоняя прочь промелькнувшие воспоминания и забывается в новом поцелуе, который стремительно обрушивает на него женщина, словно напоминая о своем присутствии здесь и сейчас. И снова забывается. Шипит, словно змей, когда ее острые зубы вдруг прокусывают его губу. Металлический привкус ощущается на языке не сразу, и Рабастан, желая разделить, сильнее распахивает ее уста, проникая глубже. Лишь когда вторая рука аврора опускается к его поясу, он, наконец, обращает внимание на то, с чем та так яростно пытается справиться. Выдает что-то наподобие смешка, шумно выдохнув носом, но милостиво решает помочь.       Выпускает ее уста и, поднимая взгляд, выжидающе смотрит на Хьюстон, опуская с ее спины свою ладонь к собственному ремню. Мягко перехватывает маленькую женскую руку, поднимая к своему лицу, чтобы на тыльной стороне оставить благоговейный поцелуй, пока вторая ладонь в два счета справляется с затеей волшебницы. Ремень громоздкий и, когда удается освободить от него брюки, тот со звучным лязгом ударяется об пол и благополучно забывается. – Мне нравится, как ты злишься, – признается Лестрейндж, словно насмехается и дразнит, смазано пробегаясь устами по ее обнаженным плечам. Не может оторваться, но делает это лишь для того, чтобы полноценно оценить открывшуюся ему картину и завершить начатое. Она стала еще прекраснее, и это, конечно же, неудивительно, однако раз за разом эта простая мысль проносится в голове Лестрейнджа, стоит ему только случайно или намеренно пройтись взглядом по округлым бедрам, тонкой талии и аккуратной груди. Она больше не выглядит невинно, как тогда, двадцать лет назад. Теперь она, казалось, способна откровенно соблазнить одним лишь томным взглядом или обнажившимися ключицами. Лоя стала женщиной, за сердце которой раньше убивали драконов. Вот только в их случае, Рабастану пришлось убивать отнюдь не драконов и едва ли за ее сердце, но вопреки всему, он точно знает, что гулко стучащий орган в груди женщины определенно и бескомпромиссно его собственность.       Все эти годы Лоя будто бы окаменела, неспособна была испытывать сильные, яркие эмоции. Некогда ураганом бушевавшая девчонка превратилась в сдержанную и кроткую женщину. Злость выражала одним лишь взглядом, от которого некоторые из студентов курсов были готовы пустить себе убивающее проклятье прямо в лоб самостоятельно. Не позволяла себе прикрикнуть или пнуть что-то в ярости, молча сжимала добела губы в тонкую линию и буравила объект своей злости пронзительным взглядом.       А ей хотелось, временами до скрежета зубовного хотелось испытать на себе такой силы злость или раздражение, чтобы в теле не умещалось, чтобы вырвалось криками или парочкой заклинаний в воздух. Но не могла. Словно ледяная королева, заморозившая пылкое сердце во льдах, Хьюстон не ощущала столь сильных эмоций уже долгие годы. Сперва – убитая горем и с разбитой на осколки сердечной мышцей, которую старательно собирала по кусочкам и сшивала алыми нитями, а после же холодность и скрытность вошла в привычку. Будто бы восстановленное сердце просто не выдержало бы ярких эмоций и переживаний. Но вот она сидит на коленях любимого мужчины, и мышца в ее груди гоняет кровь по телу с такой скоростью, какой позавидовала бы самая маленькая пташка. Пульс гулко стучал в висках, опьяняя и без того одурманенный разум.       Тонкие пальцы путаются в волнистых волосах, пока другая длинная ладонь совершенно бесстыдно исследует туловище Пожирателя. Сказать, что его тело изменилось – ничего не сказать. Оно потеряло юношескую стройность и угловатость, стало более широким, несмотря на худобу, которая напоминала о пережитых годах в Азкабане. Там же, похоже, Рабастан приобрел несколько новых шрамов. Они не портили его, ведь Лоя никогда не обращала внимания в негативном ключе на любые изъяны любимого тела. Даже не считала их изъянами. Влажная цепочка поцелуев остается жарким напоминанием на плечах и худых ключицах. С женских губ слетает стон с явным придыханием, растворяясь в раскаленном воздухе комнаты. Взгляд подернутых пеленой вожделения глаз следует за длинными пальцами, что опустились на предплечье волшебника, скользят теперь по тонким узорам вздутых вен. Хочется прикоснуться губами к темным линиям и целовать, пока губы не иссохнут, но Рабастан все портит. Мужчина вытягивает вперед ноги, прислоняясь спиной к дивану, а Лою усаживает на себе выше колен на бедра. Ведет горячими прикосновениями своих рук вдоль тела от лопаток до самой поясницы. Встречает препятствие в виде хаотично скомканной на ней юбки, но минует и следует дальше своим целям. Округлые ягодицы и бедра требуют внимания, и пожиратель сам себя отчитывает за то, что не может разорваться и определиться, чего он желает больше – жадно разглядывать каждый сантиметр забытого и не забытого одновременно желанного тела или же наплевать на все и полностью подавить ее власть, заставив окончательно забыться их обоих. Пальцы мужчины подцепляют тонкую полоску последнего лоскутка белья на бедрах блондинки. Стягивать не спешит, лишь заводит пальцы под ткань, плотоядно накрывая ими ягодицы.       Женщина послушно льнет к Лестрейнджу. Чувствует шершавые ладони на спине и прогибается ластящейся кошкой под его прикосновениями, прикрывая глаза от удовольствия. Думает о том, как было бы прекрасно, если бы этот день длился вечность, сжимает пальцами плечи Пожирателя и склоняется ниже, оставляя на шее цепочку поцелуев и покусываний. Метаморф шумно выдыхает, недлинными ногтями впиваясь в кожу на плечах мужчины. Лоя никогда, черт возьми, не отличалась терпением, и Пожиратель знает это слишком хорошо. Он намеренно дразнит ее, испытывая на самообладание, и Хьюстон с готовностью проваливает испытание. Она никогда не умела быть хорошей девочкой. - Ты куда-то спешишь? – шепчет он на ухо блондинке, усмехаясь - Замолчи-и, - женщина тихо стонет, возвращаясь к тонким жестким губам и впиваясь в них поцелуем. Рука скользит вниз по груди и животу Лестрейнджа, цепляется за пуговицу брюк, чтобы уже через секунду взять кончиками пальцев язычок молнии ширинки и потянуть его вниз. На языке горит приятный металлический вкус, и Лоя жадно, как наркозависимая, собирает маленькие капельки крови. Обхватывает нижнюю губу мужчины зубами и смело, но не болезненно тянет на себя, нетерпеливо ерзая. «Не смей мне приказывать» – распаленный и наседающий ответ так и тонет в горле, потому что Хьюстон буквально заставляет его заткнуться, сталкиваясь с его устами в очередной раз. Не нежное и мягкое соприкосновение, скорее болезненно приятный удар.       Ее стоны – услада для ушей, ее умоляющие и в то же время требовательные поцелуи – самый умопомрачительный наркотик, а тело Лои под руками мужчины – это горячая и обжигающая глина, предназначенная лишь для одного мастера. Аврор снова мучится с его штанами, и Рабастан до последнего медлит, позволяет ей справиться самой. Но время, чертов вредитель, словно начинает идти совсем по-другому, а каждая секунда тянется болезненно медленно. Лоя тоже не может больше ждать – она ерзает, злится, и это четко ощущается мужчиной, но будь он проклят, если не ловит от этого какое-то извращенное дурманом наслаждение. Продолжил бы с большим удовольствием и дальше мучить сладкой пыткой, предназначенной исключительно для нее одной, да вот только сам находится в той же западне, заданной собой.       Всего один миг нужен на то, чтобы прижать Лою спиной к полу, когда Лестрейндж бесцеремонно хватает ту за предплечья и толкает назад. Толкает так, что из ее легких выбивается воздух. Порыв голодного зверя побеждает мысленный поток, и он действует импульсивно. Поцелуй прерывается на какую-то долю секунды, и в то же мгновение возобновляется мужчиной, но и этого хватает, чтобы глотнуть воздуха и больше не отвлекаться на такие мелочи.       Намеренные попытки вывести из себя приводят к ошеломительному результату. Лестрейндж срывается, грубо толкает ее, впечатывая в пол. Кислорода стремительно не хватает, весь воздух из легких мгновенно вышибает от столкновения с полом. Лоя смотрит на него с явным довольством. Рабастан всегда имел неограниченную власть над девушкой, а затем и женщиной. Но вот одного ее взгляда или прицельно соблазнительного жеста хватало для того, чтобы волшебник завелся. В такие моменты он был страстным, грубым и даже жестким, но Хьюстон трепетала только от того, как он глядел на нее. Где-то в груди разгорался пожар, а тело покрывалось мелкими мурашками.       Теперь Рабастан всецело ощущает, насколько горячо пылает тело женщины под ним, и обнаженным животом вдруг с недовольством находит незавершенное дело. Истерзанная юбка едва ли походит на то, в чем явилась сюда Хьюстон. Смятая и, кажется, испорченная от резких попыток расстегнуть замок, она отправляется вниз по ногам аврора к остальным разбросанным у ног вещам. А Пожиратель оставляет мягкие, припухшие от обильных поцелуев уста, чтобы углубиться ниже по аккуратным и ровным изгибам ее тела. Шея – одна из любимых его частей Лои, он мог часами водить по ней носом, вдыхать, целовать, жадно оставлять свои следы или просто перебирать пальцами пульсирующие венки на ней. Это отнюдь не единственная притягательная для него часть, но определенно самый главный элемент, объяснение этому он сам не находит. И, когда он, наконец, добирается до нее, не то намеренно, не то по старой привычке губы смыкаются на самой нижней точке шеи, почти на ключице, разгоряченно всасывая мягкую кожу, обдавая обжигающим дыханием.       Последний ничтожный лоскуток одежды проплывает по бедрам и ногам женщины под воздействием цепких и не имеющих преград пальцев волшебника. Сразу же после наступает полное физическое ощущение, что она вся его, без какого-либо компромисса ни сегодня, ни завтра. Возбуждение, кажется, достигает своего апогея, лишая последних капель контроля и здравого смысла. Распрощаться с брюками на пару с боксерами удается слишком быстро, в этом он так же оказывает свою помощь Лое, накрывая ее руки на своих бедрах. Брюки жесткие, путаются в ногах и упрямятся убраться прочь, но Рабастан справляется с этим, на ходу раздражительно выругиваясь. Почти сразу же накрывает бедра женщины ладонью, большим пальцем прочерчивая путь к их внутренней стороне, поднимаясь все выше и выше.       Его руки, его поцелуи и прикосновения сводят с ума. Женщина уже не вспомнит потом, как лишилась одежды и помогла стащить неудобные брюки с Пожирателя, но никогда не забудет, как скользили его пальцы по внутренней стороне бедра. Блондинка отчаянно кусает губы, чтобы не взмолить о пощаде. Не сдастся, ведь прекрасно знает, что Рабастан играет с ней, как и в юности. Он всегда был примером самообладания, даже в постели, когда гриффиндорка готова была извиваться и просить громко, до хрипа, лишь бы прекратилась сладкая невыносимая пытка.       Горячее прикосновение. Несдержанный сиплый стон и напряжение в бедрах. Длинные пальцы до боли впиваются в плечи мужчины, а женщина подается вперед, с наслаждением проигрывая в этой сумасшедшей игре. - Пожалуйста..       Едва различимый шепот срывается с дрожащих губ, бледная кожа покрывается мурашками, когда мокрые мужские пальцы скользят вверх по животу. Он, черт возьми, доволен собой, как никогда. Ведь он совершенно точно понимает: Лоя принадлежит и всегда принадлежала только ему. Иначе и быть не могло бы.        Он точно знает, что Лоя уже готова, что она изнемогает, мысленно требует, сгорает, однако не отказывает себе в удовольствии проверить и подразнить женщину напоследок еще хотя бы раз. Сорвать с ее губ умоляющий стон, ощутить, как в нетерпении сжимаются ее пальцы на коже Лестрейнджа, и как невинно при всем при этом открываются ее уста в безмолвной мольбе. О, она абсолютно в его власти, подводит итог он, когда, нависая над блондинкой, прижимается к ее груди своей, а руку отводит вверх, к животу, демонстративно очерчивая пальцем влажную, теплую линию. Ему хочется попросить у нее прощения, потому что тягучие и неимоверно приятные ласки, что часами когда-то растягивали друг для друга юные влюбленные, приходится сегодня отбросить в сторону. Они оба просто не выдержат, свихнутся.       Секунда, и она окончательно сломлена, побеждена. Или это он проиграл? Уже нет никакой разницы. У пожирателя из груди вырывается глухое и едва внятное ругательство, словно утробный рык, как только полностью ощущает себя в ней, а пальцы перехватывают подбородок Лои, чтобы она не отворачивалась, пока он рвано, с большими перерывами целует ее.       Одна секунда, один уверенный плавный толчок, и так тщательно выстраиваемая годами стена летит в тартарары, когда с припухших губ срывается громкий вскрик, смешавшийся с тихой бранью в безумной какофонии. Потемневшие голубые глаза закатываются от бурной смеси приятных и почти болезненных ощущений, а тело пробивает мелкая дрожь. Она отвыкла от этого странного, но до сумасшедшего жаркого чувства. Лоя уже запрокидывает голову назад, как вдруг Лестрейндж перехватывает пальцами ее подбородок, заставляя взглянуть в глаза, и впивается в ее губы настойчиво, жадно, бескомпромиссно. Тонкие пальцы впиваются в кожу, Хьюстон извивается и царапается, как дикая кошка. Стонет и кричит так, что голос садится, приобретая смутно знакомую хрипотцу.       Они потеряли счет времени и совершенно забылись друг в друге. Эти ощущения достигли своего пика, когда женщину охватила сладкая, приторная дрожь, а громкий крик застыл в горле, превращаясь в гулкий глубокий стон. Всего через несколько мгновений, еще не осознавая себя, она почувствовала горячее прикосновение лба к виску и утробное рычание, отдаленно напоминающее брань.       Вес мужского тела придавливает волшебницу к грязному полу, их влажная от испарины кожа соприкасается, а тяжелые веки опускаются сами собой. Сердце отчаянно быстро стучит в висках, горло саднит и дерет, и оба задыхаются, не в силах восстановить дыхание. Не хочется совершенно ничего говорить. Лоя чувствует горячее дыхание на шее и широко улыбается. Глупо, почти ребячески. Так, как не улыбалась уже очень и очень давно. Тонкие ослабевшие руки оплетают мужские плечи, пальцы зарываются в волосы и самозабвенно накручивают мокрые локоны.       Полное забвение целиком поглощает их этим вечером, обещая, что все плохое забудется и отныне так будет всегда. Останется только эта гостиная в некогда величественном поместье сгинувшего чистокровного рода. Лоя в его руках, дрожь в теле которой до сих пор ощущается Рабастаном, пока он почти ласково и лениво водит кончиками пальцев по ее коже на животе. Мертвая тишина за пределами дома. И больше никаких попыток спрятаться, скрыться от чужих глаз, потому что никому больше и дела нет до них. Но иллюзии на то и иллюзии, что они слишком мифичны и несбыточны, чтобы быть правдой.       У Рабастана все еще гулко стучит сердце, а тело напротив расслаблено и, кажется, больше не способно двигаться. В ушах шум, а в голове полная безмятежность. Ощущать все это настолько странно и ново, будто он всю жизнь жил в плотном вакууме. Забыл, что сердце может наполняться чем-то, кроме беспросветного мрака и холода. Редкие прикосновения к влажной коже на женском теле словно служат доказательством того, что она все еще здесь, никуда не исчезла. Говорить действительно ничего не хочется – они и так сказали друг другу все, что хотели, но иным способом. И, когда он замечает до дивного очарования счастливую и светлую улыбку на лице любимой женщины, то понимает, что проклятые пятнадцать лет заточения определенно стояли этого короткого, словно один миг, момента.       Ночь проходит слишком быстро. Конечно же, не на грязном и жестком полу – уже потом, по истечении нескольких часов необходимого для них молчания и смакования друг другом, Рабастан негласно дает понять, что им все же нужно немного поспать, и лучше всего, если они сделают это на предназначенной для сна ложе. Вот только уснуть оказалось не так просто. Лоя, стало быть, думала о чем-то своем, но поинтересоваться пожиратель не решался. Не решался или просто не хотел знать. И сам он заснул лишь под утро, когда за плотными занавесами начали проглядывать первые лучи солнца. Лестрейндж заведомо знал, что вместе с рассветом возвращается и реальность.       Этой ночью они оказались ближе друг ко другу, чем должны были. Забрались под кожу, пустили корни в сердцах еще глубже, прекрасно понимая, что ни плодов, ни даже цветения им не дождаться. Тонкие пальцы выводили на животе и груди мужчины замысловатые бессмысленные узоры, светлые волосы растрепались по его плечу. Пылкое только для нее сердце Лестрейнджа билось размеренно и гулко, говоря о спокойствии волшебника. Они молчали, но не потому, что нечего было сказать. Потому, что в том не было необходимости.       Уходить по-английски – крайне паршиво, Лестрейндж всегда так считал. И, видит Мерлин, об этом волшебник даже не задумывался, пока бледная, едва ли заметная метка на его левом запястье вдруг не начинает гореть, окрашиваясь в черный цвет. В тот злополучный час пожиратель нерасторопно и бесшумно перебирал ветхие книги в массивном шкафу своей комнаты, пока Хьюстон еще мирно спала рядом, за его спиной. Несмотря на жалкие два с половиной часа сна, мужчина чувствовал крайне активный прилив сил, и в довесок ему просто хотелось вновь поддаться ностальгическому порыву, пока он здесь.       Жжение на руке действует на Лестрейнджа как электрический разряд. Он стремительно возвращается сюда, в настоящее, окончательно лишаясь прекрасного но, увы, не вечного забвения. И, да, так она и выглядит их реальность – жгучая и болезненная, но выбранная каждым абсолютно обоснованно. Бледными пальцами проводит по своему запястью, нисколько не страшась этому знаку, напротив – как завороженный впитывающий взором долгожданный зов. Его зов. Мысленно задаётся вопросом «почему именно сейчас?», пропуская смелую мысль, что уходить ему совсем не хочется. Но понимает, что от своего пути уже не отречётся ни при каких обстоятельствах, а значит пора вновь смириться с простой истиной – им с Лоей не по пути, как это было вчера, как было годы назад. И только он порывается обернуться, чтобы отыскать свою палочку, как вдруг чувствует на себе чужой взгляд. Даже смотреть в сторону постели нет смысла, Хьюстон, должно быть, и так все поняла, услышала его, почувствовала. А подходящих слов он для нее уже точно не найдет, как не осмелится и прощаться. Игривый солнечный луч, точно насмехаясь, скользнул в полумрак просторной комнаты и упал на закрытые глаза волшебницы, что тут же поморщилась. Приподнимает веки и цепляется пристальным взглядом за спину Пожирателя. Он держал левую руку правой чуть выше запястья, и не нужно было видеть его спереди, чтобы понять, что заставило мужчину застыть. Кажется, Лестрейндж ощущает ее взгляд и оборачивается, перехватывая его уверенно и твердо. Он не хочет уходить, но он должен. И Хьюстон знает это, как знала двадцать лет назад. Женщина поднимается с постели неспешно, почти безразлично, несмотря на то, как колотится ее сердце в груди. Притягивает взмахом палочки мантию серебристого оттенка и надевает ее, на ходу схватывая порванные края невидимыми швами. Крепит кобуру для волшебной палочки, чувствует кожей прожигающий и выжидающий взгляд. Сомневается до последнего и все же не находит в себе сил снова прикоснуться к Рабастану. Он – наркотик, а она – зависимая наркоманка, едва сдерживающая себя от принятия очередной дозы.       Взгляды таких похожих, совершенно разных голубых глаз встречаются. Повисает напряженная, неопределенная тишина. Будто бы оба ждут того шага, на который ни один из них не решится.       Лишь прячет рукава и, наконец, поворачиваясь лицом к женщине, левитирует к себе уличную темную мантию, что тут же накрывает плечи мужчины, и забирает со стола свое магическое орудие. Напоследок Рабастан встречается взглядом с ее ясными светлыми глазами, не позволяя сожалению мелькнуть в своем взгляде, только холодная и бескомпромиссная уверенность. - Будь осторожен. – Напутствует аврор и аппарирует к самой границе защитного купола.       Не хочет видеть, как он уходит вновь, не хочет затягивать ненавистный момент прощания, не хочет знать, куда его призвал Лорд. Не хочет чувствовать, как едва живое сердце снова замедляет свой ход и покрывается кромкой льда. Следом за первым раздается и второй хлопок аппарации.