Мы навеки друг другом захвачены в плен

Комната встретила Мирабель привычным сумраком. Стены отливали темно-серым, позволяя закатным лучам танцевать языками на обоях. Окно, открытое на распашку, заносило в помещение запах цветущей яблони и еле слышные звуки вечера. Возможно, они были намного громче, просто Мирабель слышала их отстранённо. Ноги медленно перемещали её тело, позволяя ей слушать скрип половиц, которые пели под ногами, разрезая тишину. А впрочем нет разницы. Глаза болят. Ощущение, словно песок попал в них. Хочется выдавить их нахер, чтобы не видеть. Хоть как-то отсечь от себя чертов цветной мир. Царапины на запястьях навязчиво заныли, напоминая о себе. На губах появилась мертвая улыбка. Она ещё чувствует…все не так уж и плохо. Кровать проминается под её весом, создавая тихий шум старых пружин. В нос бьёт запах до отвращения чистого белья, вынуждая Мирабель зажмуришься, привыкая к запаху, так похожему на больничный. — Хааа… — правая рука шарит по тумбе слева от кровати в поисках спасительных блистеров. Голова болит всё сильнее. — да где же… Карие глаза раздраженно глядят на пол, замечая торчащую из-под кровати упаковку таблеток с успокоительным. Со вздохом спустила ноги с кровати, касаясь пальцами ног деревянного пола. Прохлада ползает по коже вверх, тормоша тепло, которое Мирабель ещё немного хранила с недавних объятий с Камилло. Очки в зеленной оправе забыты на тумбе, прямо около старого ежедневника, заброшенного ещё целых три года назад. Рука тянется под кровать, пальцами стараясь зацепить край блистера с лекарством. — Давай же… — пальцы выдернули упаковку, выуживая её из-под мебели. — наконец-то… Глаза апатично смотрели на блестящую фольгу в руках. Пальцы надавили на пласт, выдавливая в ладошку ровно три таблетки нежно-салатового цвета. В нос ударил слабый запах мелиссы. — Угх… — как только во рту оказались лекарства, к горлу подступила тошнота, с силой выворачивающая внутренности. Голова закружилась, забивая её новым приступом боли и пульсирующего раздражения. Ладони вжали рот в лицо, не позволяя себе и вздохнуть. Колени вдавились в деревянный пол, правая рука залила рот водой и Мирабель зажмурила глаза, проглатывая лекарства. Чертово успокоительное. Волосы упали на вспотевший лоб, перед глазами поплыло. Попыталась встать, но тут же рухнула, едва успевая ухватиться за кровать. Мирабель силилась забраться на кровать, чувствуя, как в уши бьёт адская тишина и голову утягивает мрак пустоты. У неё ничего нет. Она — пустышка. Пятно на славном семейном древе. Она не понимает, почему Исабелла и Долорес так рады с ней разговаривать. С мертвым и то, более эмоциональная беседа получится. Будь она на их месте…презирала бы сестру, которая марала славное будущее любимой семьи. — Мира, я тут…черт возьми! — Исабелла, зашедшая в комнату сестры с пачкой её любимых мятных леденцов бросила их плашмя на пол, сама кидаясь к сестре. — Тихо! Не делай резких движений. Карие глаза со страхом глядели на младшую сестру, в животе кололо ужасом. За что им всё это. Она не просила о даре. И Долорес не просила. Никто из них не просил о проклятье. Исабелла не хотела просыпаться от ощущения цветов в глотке. Никогда не хотела, чтобы каждое утро её рвало цветами с кровью. Она не хотела каждым движением создавать то, что должно создаваться природой. Чертов дар природы, который узлом давил на легкие. Запах цветов вызывал одно раздражение. Проклятый дар растений. Проклятье за то, что она родилась в семье Мадригал. — Мира! — голос тихий и сломанный. До ужаса испуганный и теплый. До одури хриплый. — господи, милая моя. Тише, — она видела пустоту в глазах сестры. Это больно. Больно видеть эти глаза и вспоминать янтари сестры, в которых искрилась жизнь. — скоро голова пройдет. Я рядом. Тш… Руки с любовью гладили по спине и кудрям, перебирая шоколадные кудряшки. Пальцы била дрожь и Иса хотела верить, что сестра не придаст этому значения. Не хватало ещё и её проблемы добавлять к проблемам её младших. Её проблемы подождут. Крупная слеза скатилась с правого глаза, хрусталём падая на темную юбку. Потом ещё и ещё. Капли падали и разбивались о ткань юбки. Губы дрожали. Глаза щипало, а сознание топило ненавистью. Ненавистью к ситуации, в которой они все погрязли. Мозг мрачно оповещает, что Долорес была права. Исабелла — слишком слаба пока что, что бы избавиться от клейма «Мадригал». И если вдруг…кто-то когда-нибудь вообще заметит её, не славную одаренную Мадригал, а обычную Исабеллу, то…она искренне надеется, что её спросят о том, в порядке ли она. А она ответит, что нет. Ответит, что никогда не стоит верить её словам «Я в порядке». Потому что она ни черта не в порядке. Она не в порядке. Ни она, ни её сестра, ни Долорес, ни Камилло. Они, черт возьми, не в порядке. — Я в норм- — Не ври! Я же просила не врать мне! — голос рвётся, словно тетива лука от большого натяжения. — пальцы впиваются в плечи, прижимая младшую к себе. — Я не хочу слышать от тебя эти чертовы слова. Сколько ты не ела?! — … — Мирабель прикрывает глаза, утыкаясь носом в плечо Исы. Она чувствует отвращение. Чувствует отвращение, которое давит на неё со всех сторон. Отвращение к самой себе за то, что… Исабелла плачет. Ещё сильнее ненавидит себя за то, что…не чувствует ничего. Нет сожаления. Только сухого отвращения к своему ничтожеству. Исабелла подминает под себя ноги, забирая на руки сестру. — Вот так. Тихо… Я буду здесь, пока тебе это нужно. — брюнетка успокаивает дыхание, ощущая уменьшающуюся боль в голове. — Прикрой глаза, Мира. Ты на поле. Там много ромашек. Солнце обнимает тебя и греет, защищая от всего плохого. А рядом сидим мы все и мы счастливы. — Пальцы дрожат, но не отпускают прохладную Мирабель, убаюкивая её, молясь всем силам о том, чтобы Мирабель тихо уснула и ничего её не тревожило. Пальцы мягко танцуют по воздуху, создавая небольшие букеты ромашек над самым потолком. Их дополняет мелисса, заполняя комнату приятным ароматом, который, кажется, дарит покой. — Молодец, солнышко. — сквозь слезы улыбается Исабелла, укачивая спящую сестру на руках. Тяжело, но терпимо. Это лучше, чем постоянный страх за сестру, которая убивает себя всем этим. Мирабель убивает не только себя, но и тех, кто её любит. А Исабелла её любит. Честно. — Пусть во сне ты не будешь помнить обо всём…этом. — лианы послушно помогают переложить брюнетку на кровать, которая немного скрипит под её весом. Пальцы натягивают пуховое одеяло на Мирабель, утыкая края так, чтобы воздух не дул в ноги. Поправляет волосы, убирая их с лица. Во сне Мирабель кажется такой спокойной. — Всё хорошо? — шепот донесся до цветочницы и теплые пальцы коснулись её плеча. «Долорес» Распущенные кудряшки спадают на смуглую кожу плеч и шеи, пряча в себе золотые сережки. Печальные янтари сверлят радужку карих глаз девушки, внося в душу тепло. Кузина пахнет книгами. Ванилью и шоколадом. Странное сочетание, но Исабелла уверена, что этот аромат очень подходит Долорес. Многогранная. Сложная. Хоть и кажется открытой книгой. Есть хорошее, но и плохое тоже. Не создана для увеселения всех и каждого. Она и правда похожа на книгу — каждый хочет прочитать её и требует от неё по её способности, но…едва ли кого-то волнует то, что одаренная девушка держит в себе. — А у тебя? — так же спрашивает Иса, прикасаясь ладонью к пальцам кузины. — Плохо. — девушки давно договорились не юлить друг перед другом. Если ты врешь всем вокруг, то…как не начать врать себе, тем самым разрушать свою личность. Долорес скрипнула зубами, слушая навязанные звуки. Звуки, которые она не хочет слышать. Кто-то ударил женщину по лицу, судя по женскому крику. Детский плач. Взрослый ругает ребенка, ставя в пример идеальных детей семьи Мадригал. Подкатывает тошнота. Эти…люди так наивно верят в идеальный образ семьи… А как иначе. Они же обладают дарами. Чертовыми дарами, которые Долорес променяла бы на возможность быть обычной. Чтобы не просыпаться ночью от криков женщин, которых бьют мужчины. Чтобы не слышать плачи сирот. Не слышать крики людей. Не слышать это убийственное «идеально, как Мадригал». Не слышать, как Исабелла плачет в подушку, обвиняя себя в слабости и постоянной надежде на лучшее. Как давится, но тренируется перед зеркалом в искренней улыбке и легком голосе. Как плачет, пытаясь найти способ вытянуть сестру из дыры апатии. Не слышать, как собственный брат тайком выкуривает сигареты и выпивает крепкое снотворное, чтобы лишить себя возможности ощущать. Как Камилло закрывает черными тряпками все зеркала, когда остаётся один и бормочет о том, что ненавидит это. Не ловить ушами мертвые рыдания Мирабель и её шепот, в котором она ненавидит себя за своё существование. И, наконец… Долорес мечтала однажды…услышать собственные мысли. Услышать то, что она думает, а не то, что говорит чужой человек вдали от неё. Какой восторг — не слышать слова и звуки других. Когда твой слух работает на тебя, а не на благосостояние семьи. — Антонио заснул. — тихо говорит девушка, потирая руки. — А Камилло…он спит. — голос ломается. Кислая улыбка выплывает на губы Исы. — Он не спит. — констатирует факт цветочница. — Я поняла тебя. Утром под окном будут цветки трахелиума. — этот цветок так воняет, что любой запах глушит намертво. Она в последний раз гладит по голове дремлющую сестру, оставляя мягкий поцелуй в щёку, и встаёт, поправляя замявшуюся юбку. — Я сделала чаю. Будешь? — тихо спрашивает Долорес, вдавливая пальцы в плечи. — Да. Я не засну ещё долго. — в голове белая зависть наивному Антонио, дар которого и впрямь схож с чудом. Разговаривать с животными, которые часто получше людей…прекрасно. Сёстры тихо покидают комнату, прикрывая старую дверь, на которой когда-то они рисовали цветочное поле и радостное будущее. Которого не может быть. Мирабель поворачивается на бок, пустыми, почти черными глазами смотрит вслед сёстрам. Чувствует, как по лицу текут слезы. Словно, слезы и её лицо — не связаны. Из пустых глаз льются обжигающие кожу капли боли. Единственное доказательство того, что она ещё чувствует. Хоть что-то.

* * *

Едкий сизый дым выплывает облаками изо рта лицедея, отвратительным запахом окутывая парня. Нос щиплет от отвращения, но он затягивается ещё одной, заполняя пустую грудную клетку ядовитым дымом. Зеленые изумруды похожи на посеревшие опалы. Внутри давит мысль, возвращающая его к дневному столкновению… Глаза Мирабель стали старше. От этой мысли ему сделалось не по себе. Он бы многое отдал, чтобы увидеть те яркие янтарные глаза, которые так сверкали ещё три года назад. Увидев Мирабель в первую секунду Камилло ощутил острую, разрывающую и совершенно неожиданную для себя злость на себя же. Тепло Мирабель всегда спасало его от этого чертового мрака и страха терять своё «Я». А теперь…всё шло к черту. Потому что они все теряли своё «Я». Взрослые молчали, словно всё нормально. Только…только дядя, только Бруно видел насквозь их состояние. Камилло правда уважал этого отшельника. Привык к одиночеству, но остался таким душевным…это достойно уважения. Он так не может. Он боится. Боится ранить сестру своими проблемами. Боится потерять себя из-за чертовых масок. И до дрожи в коленях боится посмотреть на Мирабель и увидеть…пустоту. Потому что… Мирабель должна улыбаться. Если она улыбается, то им всем лучше. Хоть и не надолго. Но… Камилло ощущает, что оживает и не хочет исчезнуть. Только если это Мира…он бы мог признаться. признаться в том, что его желание исчезнуть всегда означало то, что он почти кричит о том, что хочет, чтобы его нашли. Нашли, вытащили из пустоты и заставили выйти на свет. Возможно, он не прав в своих убеждениях. Возможно, он не имеет на это права. Но ему так чертовски плевать. Ему так чертовски страшно, а от этого и все равно. Много чего поменялось за три года. К примеру, он сам стал старше. Сам того не заметил, как перерос сестёр в росте, но…они всё ещё были сильнее его в плане воли. Он не знал, но…вряд ли они ночи проводили, прожигая себя в ненависти к себе. Они же такие…сильные. А он не такой. Ему нужна помощь. Ему нужно спасение, но он не может вслух и слова сказать. Голова пульсирует от постоянной боли в висках. Глаза уставились в черную тряпку, брошенную на зеркало. Это правильно. Он не хочет видеть себя. Он уже не уверен. Не знает наверняка, стоит ли вообще сохранять первоначальный облик. А вдруг он обманывает себя, веря в ложный истинный образ. Что если Долорес презрительно подожмет губы, сказав, что не понимает, почему он её брат. Мысли снова вернулись к Мирабель. На пару минут, но…он не слышал собственного крика в голове. Было тихо. Было хорошо. Было тепло и так уютно, что хотелось навсегда так и замереть. Как давно он не ощущал тепла вместо леденеющего отчаяния, иглами колющего кожу. Он прикрыл глаза, вспоминая профиль кузины. Это было слегка неловко. Вид её слабой, но живой улыбки обескураживал. Что в этом особенного? Слабые ямочки на щеках? Такие же, как у него самого, когда он улыбается. Ну, улыбался. Плавный изгиб губ, которые казались почти синими. Это пугало. Возможно, его грели блики жизни в темных глазах. В таких же глазах, что и у него, но у Мирабель промелькнула искра прежней Миры. Которая любила чертову жизнь. Янтарь её глаз даже смог прибить его к полу, заставляя с жадностью впитывать в себя её тепло пальцами и поглощать образ её слабо улыбающегося лица. И о чем он только думает… Камилло застыл с приоткрытым ртом, чувствуя, как медленно холодеет от ужаса кончик языка. Сегодня глаза Мирабель смотрели прямо на него. Словно…он не привился. Словно всё хорошо. Так не смотрят на тех, про кого известно многое. А Мирабель наверняка слышала о том, что он не поддерживает свой образ оптимиста. И всё равно… Он видел, как она… в открытую рассматривала. В голове послышался её голос, который едва не сжёг внутренности. Он сглотнул, набирая в лёгкие воздух. Сизый дым снова задавил его глотку, вынуждая хрипло кашлять, хоть и пару секунд. Пальцы сдавливают край пончо, на котором были те вышитые когда-то хамелеоны. Отвратительно. Камилло чувствует, что ему плохо. Голова готова взорваться, а пальцы горят чертовым огнём, словно всё ещё касаются обнаженной кожи спины. — Хааа, твою мать… — он ударяется головой о стену, сползая по ней вниз. Брови хмурятся, голова идет кругом. На губах отчаянная улыбка, которую Камилло хотел бы уничтожить. Он жалок. Он жаден. Он неправильный. Он ненавидит себя и свой дар. — Заебало. — констатация факта. Его топит отчаяние и жгучее желание ничего не ощущать. — Холодно. — пальцы давят кожу ладоней. Агония бегает по коже, иглами вспарывая оболочку. Прикрывает глаза, вспоминая эту слабую улыбку. На мгновение он ощущает спокойствие, которое топит разум. Подумать только — одна улыбка, а столько влияния на его душевное состояние. Кажется, он влип.