Мы навеки друг другом захвачены в плен

Кончик языка жгло. Долорес смотрела вдаль, упираясь руками в подоконник. На внутренней стороне ладоней давно отпечатался затейливый рисунок дерева. Тонкие, словно кукольные, пальчики с силой сжимали опору, белея от напряжения. …Ну, я же люблю тебя… Воспоминания берут кувалду и со всей дури заезжают по её рёбрам и солнечному сплетению. Долорес не дышит битых десять минут, пытаясь унять душевную боль. Накатывает новая порция мигрени. Коричневые кудряшки спускаются по плечам, прикрывая оголенную кожу шеи и плеч собой. — Тц. — Взгляд цепляется за приторно-сладкую бумажку, которая смятым комом валяется под письменным столом. Как бы хотелось вскрыть себе вены прямо этой картонкой, на которой выведены эти проклятые строчки любимым почерком. — Вот и объявился. Любимый. — Раньше это слово вызывало не слабую дрожь в теле и бабочек в животе, а сейчас…раздражение, переходящее в апатию. «…Милая, пора возвращаться, не думаешь? Я скучаю…» — Как мило. — Глаза выжигает яркое полуденной солнце, но Долорес не чувствует живительного тепла. Уж точно. …Милый мой, вы молодые. Кровь горячая. Поговорите и помиритесь. Она с горяча так… Голова щелкает болью, пока кислая улыбка расплывается на алых губах и Долорес хмурит глаза, усмехаясь словам…свекрови. «С горяча»…? Да, это точно. Она сгоряча согласилась два года назад выйти замуж. Так же «с горяча» решила, что сможет сбежать и унять постоянно-бушующие нервы, если сменит обстановку. И именно из-за горячей крови твердо верила, что её любовь сильна и не подвластна времени. Не так. Вранье… Ложь. Её любовь начала рассыпаться спустя год после свадьбы. Потому что… Мариано Гузман не был её идеалом, принцем из рассказов мамы. Эту истину Долорес приняла совсем недавно. И это было трудно сделать. Точнее, больно было признать то, что в их паре именно она была той, кто относился к их браку, как к чему-то сакральному. Потому что…она, несмотря на головные боли и постоянное давление окружающих, бережно хранила по-детски наивную мечту глубоко в своём сердце. По секрету, осколки детских мечт ранят особенно больно. …Боже, вы к нам? Охохохо, давайте вместе пойдём? Давно мы не собирались за столом… Точно, Исабелла же говорила ей вчера, что взрослые возвращаются…сегодня. Лучшего подарка, чем бабушка и муженек за одним столом она и представить не могла. …Да, она слишком прилипчива была просто. Я же люблю её, но и мне нужна свобода. Я же мужчина… — И как я могла забыть о такой малости, муженек. — как наивно с их стороны, приближаясь к ней пытаться утаить свои разговоры. Фееричная глупость. А ведь… Долорес так хотела такую жизнь, как у любимой матери. Пусть та и была слишком эмоциональна и покорно слушала свою родительницу, но она была счастлива. Да, в этом было главное различие между мамой и дочкой. Пеппа Мадригал была счастлива с Феликсом. Её мама была счастлива рядом с её отцом, который так любил, любит и, девушка уверена, будет любить её. Долорес всегда гордилась своими родителями. Её мечта заключалась в том, что она будет любима кем-то, кто, как её папа, будет обожать свою любимую и носить её на руках. Пеппа была обожаема Феликсом. Даже спустя двадцать лет семейной жизни… Долорес ни разу не видела бы отца с потухшим взглядом — при взгляде на свою жену Феликс преображался, словно молодел и загорался новым огнём. И…это так восхитительно — быть любимой настолько, насколько её мама была любима отцом. Они смогли пронести свою страсть и нежность сквозь года и дети никак не помешали этому. Тяжелый вздох. Медные глаза прикрыты, а слух против воли хозяйки собирает каждый шорох и звук, доставляя боль. …Тихо, Иса. Всё хорошо. Ты сильная… Долорес с жгучим сожалением глядит на себя в зеркало. Каждое утро одно и то же. Одни и те же слова. И как Исабелла ещё не сломалась…? Хотя… Спасительное ослабление поводка на шее, вероятно, позволило им всем вдохнуть каплю запретного свежего воздуха, питая себя несбыточными надеждами о том, что…когда-нибудь…когда-нибудь всё будет хорошо. Это ведь и правда сложно. Чертовски трудно улыбаться и прятать всё внутри себя. И если Долорес не могла держаться подобно идеальной статуе, с которой бы рисовали шедевры в античные времена, то Исабелла справлялась с поставленной задачей на все сто процентов. Главное отличие — Долорес слабее кузины. Именно поэтому она всего один раз, но высказала всё, что душило её, Камилло. А Исабелла никогда не говорила о своих проблемах. Никогда не говорила о том, как проводит утро. Всегда — улыбка. Никогда — горькая правда о своих проблемах. …Что я творю…?!.. Голос Камилло разрезал все мысли своим живым звучанием. Долорес резко обернулась в сторону двери, не опуская взгляда. Любопытство напополам с больной надеждой. Долорес натягивает посильнее теплый платок на плечи, бодрым шагом направляясь к выходу из собственной комнаты. Стоило покинуть спальню, как…на глаза попался Камилло. Брат упирался спиной и головой в стену, сжимая ладонью рот. На лице была смесь ужаса, радости и восторга. Как давно она не видела его с таким выражением… А Камилло стоял на месте, считая удары своего сердца. Так тепло. Уютно. Ещё и спокойно. Парень сжимал ладонью рот, пытаясь не выдать ползущую на лицо улыбку. Мирабель не шла за ним. Она, он уверен, сейчас всё ещё смотрит на дверь и не понимает, какого черта это было. Потому что…он не мог не заметить это удивление в глазах и брови, вздернутые в немом вопросе. Мирабель поняла, что это была не Исабелла. Как говорится, всегда есть кто-то, кто окажется намного сообразительнее и умнее тебя. ­ Аромат волос заставил закрыть глаза и губы вздернусь в дурацкой улыбке. Он поднёс руку ко рту, проводя по нему пальцами. ­ Он хотел поцеловал её. ­ — Черт, что я творю, — прохрипел и, не сдержавшись, ударил кулаком о каменную стену. Кассита­ не осталась в долгу, ощутимо заехав кирпичиком стенки прямо в позвоночник. — тц. Это ощущение тепла в руках… Он сам потянул к ней руки. Он. Её кузен. Перед глазами появилась Мирабель, которая доверчиво клала голову ему на плечо, позволяя видеть оголенную шею и ключицы. Напряжённый член натягивал брюки так, что было больно. Блять. У него стоит от неполноценных объятий с кузиной. От вида её темных глаз. От чертовски сладкого аромата меда, которым пропахла, казалось, вся Мирабель, напоминая собой сладость. Как он мог так опуститься? ­ Как он мог допустить ЭТО? ­ — Я влип… — он начал сжимать кулак, вспоминая, как касался пальцами щек кузины. Тепло всё ещё ощущалось. Прикрывая глаза, он все ещё ощущал аромат солнца и меда. Вкус меда. Наверное, она любит пить чай с медом…? Долорес замерла, глядя на младшего брата. Его что-то очень оживило. Она была рада этому. Это прекрасно. Потому что… Это не то, чего она ожидала после того, как вчера он снова курил. Она предвидела апатию, раздражение… хотя бы что-то из этого. Она думала, что они пересекутся в гостиной с самого утра и она снова поговорит с ним, а он сыграет в наивного дурачка потом перед мамой, бросая извинение в сторону старшей сестры и отца. Долорес даже подготовила фразы для утренней беседы, но…бесполезно. — Камилло? Он не отозвался, закатывая глаза и горько, как показалось брюнетке, усмехнулся, задевая затылком стену. — Камилло! — она подошла ещё ближе, перекидывая распущенные волосы на левое плечо. — Доброе утро. — А? — он уставился на сестру, не понимая: чего она хочет. — Доброе. Что с лицом? — он прикрыл глаза, растягивая губы в плоскую улыбку. — Бабушка уже в городе. Ещё и Мариано… — последнее слово кислотой на языке. Камилло теряет прежнюю живость, примеряя идеально вымеренную годами маску «Камилло Мадригаля»