Оставшиеся тридцать два дня

Ты совсем бессовестный? Фил закрывает глаза и видит слова. Идёшь нахуй, Черных. Да, ему бы следовало. Примерно так и описываются последние четыре дня его жизни — хождением нахуй. Постоянной перекруткой фраз, переигрыванием диалога. Жаль, конечно, что реальное переигрывание невозможно — он бы точно не накосячил, будь у него второй шанс, — но выбора нет: что сказано, то сказано. Я от тебя такого не- Фил удивился, когда услышал это. Вообще-то он очень даже искренне верил, что Илья от него только подобного и ожидал. Чего-то бессовестного и нахуй-посылать-заставляющего. Чего-то, на что Илья бы ответил: «Я от тебя именно это и ожидал». И да, он тем более от себя такого не ожидал. у него была заготовлена более… аккуратная фраза. Не речь, к сожалению — после неё в планах (их отсутствии, если быть точнее) была импровизация и, скорее всего, сделай он изначально, как планировал, вышло бы не менее обидно. Фил никогда не старался подбирать слова в разговорах с Ильёй, никогда не боялся — разве что пытался — обидеть его и показаться… А кем он, собственно, показался? Ему опять пришлось подавлять раздражение. Он, если подумать, ничего страшного не сказал. Просто поинтересовался. Если забыть, насколько щепетильным и интимным был объект вопроса. — Фил, ты гей? — спрашивал он сам себя мысленно. Вроде, ну… не звучит плохо. Вроде и не смущает ничего. Ага, конечно. Неубедительно. Ладно, окей, он понимает. И реакцию Ильи, и её причину. Осталось понять, какими будут последствия. С того утра прошло четыре дня и в каждый из них он безрезультатно пытался извиниться. Не наедине, конечно — пощёчины ему хватило, — но в сообщениях соцсетей — он даже через обычные СМС ему написал, хотя не пользовался ими до этого ни разу в жизни — и в записках. В бумажных, тетрадно-листовых записках. Отрывал кусочками, писал «извини», «прости», «я не хотел тебя обидеть». Примерно в среду начал понимать, что с дотошным Ильёй тоже нужно быть дотошным, и вместо кривого царапанья фраз начал их прописывать, ну… адекватно. Вроде того. С большой буквы, читабельным почерком. Дотошность ситуацию особо не изменила. Единственное — Муромов усмехнулся, когда заметил разницу. На один бок, поджимая край нижней губы. Так, как он делает, когда не хочет усмехаться. Как кажется Филу. Не может ведь он знать наверняка? Для этого нужно следить и внимать, а Фил, он просто… немного понаблюдал. Немного — недостаточно ни для первого, ни для второго, что-то между «случайно привык за семь лет совместной учёбы» и «специально обращал внимание последние четыре дня» — где-то там он завис, и как ему оттуда выбраться, он понятия не имеет. Филу непривычно. Он привык к бурным реакциям, он вообще-то именно благодаря Илье и понял, что такое реакция, и все учителя химии стоят в сторонке, пока Муромов реагирует, реагирует, реагирует… Так было раньше. Сейчас всё очень странно. Илья не смотрит злобно и не начинает их привычный диалог — обмен оскорблениями — первым, не закатывает глаза и не кривит лицо, щуря глаза. Не обращает внимание на жесты Фила, на его слова, на его присутствие, на него самого. Илья на него не смотрит. А если и смотрит, то в такие моменты Фил ощущает себя восковой фигурой, которой не дают взглядов теплее, чем «прохладный», чтобы не становился пластичным — а Фил только того и ждёт, — чтобы не поплавился от облегчения. Чтобы сам себя загрыз и не имел больше шанса сказать или сделать лишнего. Илья не даёт ему прежнего ощущения связи — они ведь всегда ссорились громче и ярче окружающих, чувствовали настроение друг друга так, как не чувствовали собственное, и всё ради того, чтобы сказать поострее, поточнее — разве это не важно? Муромову действительно плевать на то, что они выстраивали годами? Фил вкладывался в этот симулятор вражеских отношений с пятого класса, чтобы в одиннадцатом профакапиться прямо перед развязкой? Прямо перед финальной ачивкой «Победила дружба», которая должна, просто обязана победить, все игры ведь сводятся к морали, так почему ему попалась неисправная? Илья плюёт на него и отворачивается, так это видит Фил, привыкший к противоположному, когда Муромов к нему поворачивался и обращался. Обращался с матами к Илье и обращался в более яркую и выразительную версию себя, которой сейчас настолько не проявляется, что Фил начинает сомневаться: а видел ли он её когда-нибудь на самом деле? Не придумал ли? Нет. Разница в прошлой и нынешней неделе громадна, она настолько значительна, что он невольно начинает переживать: вдруг всё так и останется? И сомнения в прошлом откатываются обратно на задворки его сознания, готовясь прикатиться снова на мощной скорости, и раскатываются они каждый раз всё с большей амплитудой, и отвергать их с каждым разом становится всё сложнее и сложнее. Потому что для Ильи он вполне мог оказаться обычным раздражающим одноклассником, который окончательно его разочаровал, а не самым что ни на есть раздражающим одноклассником, и тогда его придирки в сторону Ильи оказались бы необоснованными, неоправданными — разве логично париться о ком-то, кто не делает того же в ответ? Илья не матерится. Он не придумывает свои особенные оскорбления, не тратит на Фила время, мысли и эмоции, как он делал раньше, теперь он бесцветно — безлично — обращается к нему самым нейтральным из всех возможных вариантов — «Черных». Ничего личного. И это ужасно. Возможно, он сам виноват, виноват в своей прежней настойчивости и повышенном внимании к его персоне. Возможно, он заслужил это чувство странности и нехватки чего-то нужного, чего-то привычного и необходимого, как уверенность в верности друзей — верности неприятелей, — в наличии собеседников и в открытости близких. Фил настолько сильно привык — нет, оказывается, ему нужно тратить время на Муромова, иначе день не день, а Фил не Фил и Илья не Илья, а три совпадения подряд уже называются системой — системой чего-то неродного, построенного на инопланетных правилах, по чужим законам. И Черных неожиданно домашний парень, потому что хочется обратно в свою вселенную, на свою планету. Их общение — или его извращённая форма, в их случае — завязалось на проёбах ещё в первый месяц совместной учёбы, позже оно ими же кормилось, поддерживалось, а теперь оно проёбом и завершится. Прекрасно, думает в его голове голос Киры. Прекрасно, Черных, ты преисполнился в долбоебизме: проёбом разрушил то, что держалось на проёбах. Поистине великолепный талант. — Фил, к тебе пришли, — услышал он голос матери после лёгкого стука по двери. Он готов рвать волосы на собственной голове: почему с его-то воспитанными родителями он вырос в беспардонного придурка, который не умеет держать язык за зубами? Дверь всё-таки открыли. Он услышал грузный шаг, узнал его мгновенно — Киры. Фил удивился. Почему она пришла? — Знаешь, зачем я пришла? — услышал он голос за спиной. Сталкиваться с раздражённым взглядом не хотелось, но пришлось. Медленно развернувшись в кресле, он постарался улыбнуться, мотая головой в отрицании. — Повербанк мой где? А, точно. Он обещает его вернуть уже третий день. Фил округлил глаза, когда понял, что не помнит. В рюкзаке? Или в сумке, с которой ездит к репетитору?.. — Секунду, — пробормотал он, подъезжая к валявшемуся на полу портфелю. — А ты… специально пришла? Почему не написала? — Специально, — фыркнула Кира. Ясно. Значит, нет. — По дороге было. А тебе я написала, просто ты не прочитал. Точно. Он ведь выключил уведомления. — Не видел, — пробормотал, шурша вещами в рюкзаке. — Ага, — протянула Кира с сомнением, — верю. Фил, не вылезающий из соцсетей — не видел. Удивительно. — Как тебе тот фильм? Вытянутый из кучи бумажек, перчаток и фантиков, повербанк вдруг утонул обратно. Фил позавидовал: хотелось бы ему тоже спрятаться в рюкзак, отвоёвывающий у любой урны звание мусорки. — Знаешь, когда ты написал, что посмотришь его, я приготовилась к спаму, — продолжила Кира. — Но его не было. Так ты его посмотрел? — Не-а, — он наконец протянул Кире её аккумулятор. — А где ты этот купила? Такой лёгкий, а заряжает хорошо. Тоже хочу. — Знаешь, ты похож на брата главного героя, — словно не услышав его слова, добавила она. — Я-то? — слишком сильно удивился он раньше, чем перескочил с мысли об отвлечении, на мысль о её причине. Конечно, он не похож. Брат главного героя того фильма был брюнетом, вечно носившим очки и говорящим умные вещи. Полная противоположность Фила, если так подумать. Приходится придумывать: — Я посмотрел только начало, первые минут двадцать. Потом стало скучно и меня позвали играть в Лигу. Звёзды сошлись, всё такое. А ты хочешь сыграть во что-нибудь? Мы давно не рубились в приставку у меня. Можно и Арта с Виком позвать… Или нет, ты ведь говорила, что дела были? Надеялся, он надеялся, что дела у неё были. Кира медленно вздохнула, прикрыв глаза. Фил тараторил. Волнуется, значит. — Ладно, на этот раз даже не буду давать воспитательные подзатыльники за вот это, — она потрясла повербанком в воздухе, прежде чем положить его в сумку. Ладно, на этот раз я сделаю вид, что поверила, слышит Фил. Так и нужно делать, думает он. Отступать от чужих границ, как только понимаешь, что приблизился к щепетильной теме. Как бы ни рвалось тело с разумом за них. Так и нужно делать — не как сделал он. — Но на пару каток в МК времени хватит. Там-то я и отыграюсь, — усмехнулась Кира. Фриз. В третий раз. Фил глухо простонал, бросая джойстик на колени, и потянулся за банкой газировки. Их с Кирой «пара каток» затянулась на все девять и останавливаться явно не собиралась. Она явно оттаяла по отношению к нему, если сравнивать её нынешнее добродушное злорадство с глухим гневом, который он кожей чувствовал, когда она зашла к нему в комнату. Как замечательно, однако, на Киру действует его позор. Он проиграл уже восемь раз, когда такое было вообще? Он смотрел, как толстая броня его персонажа покрывалась голубой коркой, перетекающей на широкий торс, мускулистые руки и ноги. Когда тот окончательно заиндевел, атакующий персонаж ударил по нынешней ледяной фигуре, та раскололась. Выглядело бы жутко, не видь он это в третий раз за день. И, кажется, в тысячный — за жизнь. — Три дня твоих «завтра принесу» отомщены, — важно произнесла Кира, вытягивая из него смешок. — А остальные пять за что? — За те ручки, что ты одалживал и не отдавал, за расчёску, которую ты мне тоже не вернул, за скидочную карту из магазина видеоигр, которая тоже до сих пор у тебя… — Всё, понял, — поднял Фил руки, стараясь не улыбаться слишком широко. Кира начинала превращаться в ворчливую версию себя, и ему было забавно. — Полегчало? — неожиданно спросила Кира, смотря ему в глаза. Твёрдо и серьёзно. — А? Ты о чём? — Фил наклонил голову в сторону, пытаясь казаться сконфуженным. Она заметила его растерянность тогда? — Не хочешь — не говори, — фыркнула она, закатывая глаза. Затем принялась бесцельно листать каталог персонажей, смотря анимации. Фил помолчал. Ему действительно полегчало. Потяжелело снова — на последнем вопросе, — правда, но полегчало. Но рассказывать ничего ему, конечно же, не хотелось. Разве что немного. Разве что чуть-чуть. — Я немного проебался, — начал он. Но, увидев скептичный взгляд Киры, исправился: — Или много. Не знаю, что делать. Кира продолжила статично щелкать кнопкой джойстика с задумчивым видом. Ещё бы — он дал ей столько информации, столько пищи для размышления. Фил уже было собрался дополнить чем-то безличным абстрактные слова, которые ей, наверное, ничего не дали, как она заговорила: — Ну, ты уже знаешь, в чём твой проёб, так? — дождавшись неуверенного кивка, она продолжила: — Значит, чего делать не стоит, ты знаешь. От этого и отталкивайся. Черных призадумался. Ну, повторять свой вопрос он и так не собирался. Он его с самого понедельника намеренно очень активно не повторял. Что тогда? Перестать лезть к нему? Как тогда сказать, что обидеть он его не пытался, и что гомофобом Фил не является, что об этом Илье волноваться не стоит, потому что Фил ниже травы и тише воды? Он, видимо, так задумался, что перестал слышать звуки игры. — Эй! — возмутился Фил, смотря, как его персонажа — обездвиженного бездействием самого Фила — добивал мечник Киры. В затемнённом квадрате на углу экрана еле виднелся знак отключённого звука.