Оставшиеся тридцать два дня

Ноябрьский серый дождь, Туманный полог мира, Ноябрьский серый дождь На утренней заре. Прохладная печаль! Как холодно и сыро И телу, и душе В унылом ноябре.

Серый. Если бы Илью попросили описать этот день, он сказал бы, что тот серый. Если бы его попросили описать последние несколько недель, он сказал бы, что те серые. Если бы его попросили описать воздух, время, запахи, свет и темноту вокруг него, он бы сказал, что те серые. Если бы… Лучше его никому ни о чём не спрашивать. Наспрашивали уже — ему хватило с лихвой. И на этот месяц, и на следующий, и на тот, что после. Илья и себя чувствует серым, когда идёт мимо невзрачных домов. Местами выглядывающий из-за льда тротуар оттеняет смешанный с песком снег. Небо, нависающее сверху и отражающееся в окнах зданий и машин, — и то серое. В глаза ничего, кроме редких чернеющих стволов деревьев, не бросается. Пусто. Листьев нет на сухих ветках, прохожие не семенят мимо него, как в полдень, а серость вокруг отзывается в нём объёмным ничем. Ничто в нём осязаемо, искусственно. Он слепил его, подстраиваясь под ситуацию, когда идиотский Фил — теперь просто Фил — преуспел во всём плохом, где только можно было преуспеть. Дошёл до тупикового уровня, пройдя все задания, собрал все ачивки. «Дождитесь нового обновления. В версии 18.0 вас ждёт множество новых противников и интересных заданий». Филу, очевидно, похер. «Противник Илья поражён, бой недоступен. Дождитесь…» Черных всё ещё по барабану. Он не отстаёт, продолжает колупать свежую рану одним своим видом, каждым своим бесполезным и дурацким «Прости», что неимоверно сильно Илью бесит. И ему каждый день приходится уговаривать самого себя сдерживаться, не срываться. Подкармливать своё ничего, морить голодом свою агрессию. Зачем он вообще продолжает к нему лезть? Он сказал — спросил — уже достаточно. «Извини» — за что? За его непробиваемую тупость? Илья каждый раз подавляет желание сморщиться, когда видит этот его взгляд, действительно, блять, сожалеющий и — с каких пор? — искренний. Только этого ему не хватало. Фила, знающего, что его привлекают парни, и ведущего себя так, словно внезапно стал к нему нормально относиться. Нет уж, увольте. Где кнопка отката? Ему нужно переиграть. День, два, три, четыре. Черных как будто и не думает отставать. Появляется тут и там — почти мерещится — и вечно к Илье лезет. А Илья… Илья не отвечает. Хотелось бы сказать, что и не реагирует, но соврёт — реагирует и ещё как. Бурлит изнутри, повышая градус с каждым сдерживаемым словом — сильно, — и наваливается всем весом обиды на свою сдержанность. Чтобы не пропустила, не поддалась внутреннему напору. Ему хочется кричать каждый раз, когда тот напоминает ему о тех мыслях, что он так старается забыть. Ему хочется ещё раз его ударить, сказать, чтобы не приближался, не просил прощения, заткнулся, чтобы высказался уже наконец — чем-то кроме бесполезных извинений, — разочаровал окончательно и чтобы не разочаровывал вовсе. «Хотеть» чего-то Илье с недавних пор страшно. Как ему могло так повезти, что самый ненавистный, самый бестактный и беспринципный человек в его окружении узнал о нём что-то настолько личное? В более уязвимом положении Илья ещё не оказывался, и они оба это понимают. И Илья гнёт свои «прости», «я не хотел» и даже «Извини, пожалуйста», и фигура из этого получается до того неестественная, до того чужеродная, что Илье хочется отвернуться, не видеть, забыть. Забыть у него, конечно же, не получается. Это одна из необходимостей, которым его забыли научить родители и преподаватели, он сам. Илья всё слишком хорошо помнит. В этом-то и проблема. Он помнит полнейшее непонимание на лице Фила, когда сам спросил у него про какую-то ерунду в чате — вспоминая об этом сейчас, он хочет ударить себя за глупость, — его яркую растерянность и фоновое раздражение. Помнит и его возбуждённость с заинтересованностью — он действительно радовался догадке, не так ли? — что он стёр самолично ударом ладони — лёгким, символичным. Все силы тогда вобрал в себя страх. Помнит собственный испуг, непринятие, панику. В тот день он перебирал в голове варианты кошмарных сценариев с аномальной скоростью. И не мог придумать ни одного хорошего. Видел, как все одноклассники начинают на него коситься в один день, как потом угловатыми становятся и взгляды других школьников, кого он даже не замечал раньше, с кем не пересекался, о ком не слышал, но кем теперь был осуждён. Слышал, как к нему с осторожной интонацией — и надеждой в голосе — обращалась мать: «Илья, классная руководительница позвонила мне сегодня…». Чувствовал липкую панику вперемешку с безысходностью — заранее. И эти кошмары он Черных не простит, как не простит и его попытки в извинения, попытки помешать абстрагироваться, забыть и забить. Неделю назад он и подумать не мог, что будет когда-нибудь так радоваться своему глупому одиночеству. Глупому, потому что нежеланному, но в то же время им же и взращённому. Радоваться, потому что ничего не изменилось. Взгляды одноклассников на нём всё такие же незаинтересованные, разговоры такие же бессмысленные и безэмоциональные, ни их, ни его не колышущие. С ним никто громче или тише прежнего не здоровается, никто не разговаривает больше или меньше положенного, все так же, как и всегда, на него не реагируют, пока он сам не даёт повода. Кроме одного. Кроме злоебучего Фила. У того впервые за все шесть лет совместной учёбы на уроках глаза не прикрыты сонливостью, впервые между ними не безопасная, надёжная враждебность, впервые вместо неё у них шаткое и пугающее знание. Секрет. Оружие, если захотеть. Яд, если постараться. Его хрупкий план контроля ситуации, держащийся на хилой сдержанности, долго не сможет работать. Он не сможет вечно замалчивать рвущиеся из горла слова, игнорировать бушующие эмоции, не смотреть на Фила, не разговаривать с ним, не отвечать ему. Это настолько противоестественно, что ему начинает казаться, словно последние дни — странный затянувшийся сон. Фантасмагоричный и неправильный, он вызывает в нём непривычную тревожность, пугает, расшатывает его уверенность с неизмеримой силой. Ему действительно хочется поговорить, спросить и убедиться, что он в безопасности. Хочется вернуть всё на круги своя, вновь враждовать и переругиваться. Сильнее хочется только этого не делать. Конечно же, ничего уже не станет, как прежде. Конечно же, к той вражде и к тем переругиваниям они уже не вернутся. Илья прекрасно понимает, какое клеймо высвечивается теперь над его головой, что Черных в первую очередь вспоминает после его имени. И даже сейчас, спустя сколько, четыре дня? Даже сейчас Фил ведёт себя непривычно, ещё более непривычно, чем в предыдущие дни. Ну что опять? Илья кожей чувствует его взгляд, но не замечает никаких движений с его стороны. Естественно. Даже если Черных перестанет делать что-то странное, воспринимать Илью, как прежде, он уже не сможет. Илья даже не старается слушать преподавателя — знает, что не получится. Он даже не сразу понимает, что к нему обращаются. Что зовёт его не учитель математики, проводивший урок. — Ну, получится? — спросила Лидия… Лидия Владимировна? Точно. Она же упомянула ещё на прошлой неделе, что позовёт их снимать декорации. Илья еле подавил в себе желание хлопнуть себя по лбу. Как он мог забыть? Он-то думал, что избегать Фила у него получится. — Нет, — ляпнул он бездумно, не зная даже, что конкретно у него спросили. Лидия Владимировна нахмурилась в недоверии. — Как это? У вас окно ведь следующим, а с физкультуры опять отпускают, — подал голос преподаватель математики. Григорий Павлович, конечно же, знающий его расписание от и до — он лично его составлял. — А… точно, — Илья не знает, что сказать. Минуту назад он думал о том, как его раздражал чужой взгляд, ощутимо прожигающий его затылок, а теперь его спрашивают о… о чём-то. Наверное, о декорациях, которые нужно снять. — Славно, — кивнула Лидия Владимировна. — Черных? — обратилась она к Филу, сидевшему на задних рядах, и, дождавшись его реакции — Илья молился, чтобы тот отказался, — кивнула ещё раз. Согласился, значит. — Жду вас через двадцать минут, — объявила она, акцентированно глядя на Алису. А затем она вышла, и вместе с ней испарилась надежда Ильи на нормальный — в нынешних реалиях — спокойный день. С ним остались лишь тревожные догадки. Фил вновь начнёт извиняться? Попробует поговорить? Подспудно Илье хочется, чтобы тот пообещал сохранить секрет в тайне, страх же толкает его в сторону другой надежды — надежды на то, что эту тему они никогда больше не поднимут. Эта тема для них слишком тяжёлая — расплющит, больше не соберутся. Попробует торговаться, манипулировать, угрожать? При всём своём негативном мнении насчёт Фила он понимал, что тот этого делать не станет. Илья его, к сожалению, слишком хорошо знает. Что он ещё хорошо знает, в чём он уверен, так это в несдерживаемой болтливости Черных. Однажды он просто проговорится, и злиться на него не будет смысла — Илья сам виноват в том, что дал ему шанс. И стоя в актовом зале, он пропускает мимо ушей объяснения Алисы, потому что ему не интересно, почему она им помочь не сможет, ему не интересно, что она будет делать, оставив для видимости сумку рядом с их рюкзаками. Илье хочется спросить, что делать ему. Что ему делать, когда он останется наедине с человеком, на игнорирование которого тратил всю свою энергию, мысли и силы всю неделю?