На желание

— Остыл? — это вместо приветствия. Антон бросает раздраженный взгляд на Рому, проходя к своей парте. Вообще, да. Он успокоился, все обдумал и решил лечь спать, даже не сделав домашнее задание! Правда, потом подскочил ни свет, ни заря и на скорую руку записал задачи по математике, но не это сейчас важно. Пускать на самотек Петров естественно ничего не будет. Возможно, добиться Ромки, который всю жизнь думал, что геи — это болезнь, будет пизде-ец, как сложно, но, как говорится, у самурая нет цели, только путь. — А если нет? — Антон прищурил глаза, но свет школьных ламп, отразившийся от стекол очков, скрыл его взгляд от Пятифанова. — Буду извиняться. Тох, ну, — дурацкое «зайчик» больше не появлялось в лексиконе Ромы, будто он никогда так и не говорил, и у Антона скрутило живот. Это просто бабочки замотались обратно в коконы, потому что, кажется, в ближайшее время поводов для их пробуждения не будет, — Ты же понимаешь, что я не могу стать педиком, просто потому что тебе этого хочется. Антон дернулся, сжав зубы. Это даже не «пиздец», это «ПОШЕЛ НАХУЙ, ЕБУЧИЙ ПИДОР» светодиодной лампой прямо на лбу Пятифанова. — А ты много понимаешь? Думаешь, что знаешь все? Давай, скажи мне, что я собирался сказать тебе вчера? — Рома стушевался — то, как ядовито Петров цедил слова, заставляло что-то в груди Пятифанова сжиматься. Рома подумал, что стоило прямо там, под забором, предложить Антону и руку, и сердце, и душу, лишь бы он не смотрел на него так. — То, что… — неловко, пиздец. Если он сейчас признает чувства Антона, то Петров подумает, что Рома давно об этом знает. Что он замечал эти «случайные» касания и неслучайные взгляды, специально дразнил его пошлыми разговорчиками, вызывая смущение, чтобы подтвердить свои догадки. Еще и по заднице его хлопал, будто насмехаясь, получается. Но на самом деле, Пятифанов лишь вчера, лежа на Антоне, это понял — по невероятно влюбленному взгляду, которым его одарил Петров, и по бешено скачущему сердцу, — По математике много назадавали, хотел мне списать предложить. Он не смог. Он не смог раскрошить и так разбитое сердце Петрова, которое сам же и долбанул неосторожной фразой, как молотком. — Подавись, — Антон кинул в Рому тетрадку, и отвернулся, скрестив руки на груди. Молчание стало неловким, и Пятифанов, шумно выдохнув, склонился над своей партой. На самом деле, он вчера не мог найти себе места и впервые в жизни сам сделал домашнюю работу по алгебре, чтобы хоть чем-то заняться. Мама еще лоб его трогала и смотрела обеспокоенно все те полчаса, пока он сосредоточенно пыхтел над тетрадью. Рома не мог перестать представлять лицо Антона, теряясь в догадках, каким же оно будет — удивленно-подозревающим или радостно-гордым? — Тошенька! — Полина замерла в проходе, нахмурившись. Даже такая оптимистка, как она, не смогла проигнорировать эту давящую атмосферу вокруг парней, — Сейчас лопнешь! Надулся, как мышь на крупу! Девушка, поначалу растерявшись, быстро взяла себя в руки. Надо как-то спасать ситуацию, иначе эта бомба замедленного действия взорвется в самый неподходящий и неожиданный момент. Она для виду ткнула пальцем в щеку Петрова. Он попытался сдержать улыбку, все еще сохраняя серьезно-нахмуренное лицо. — Ой, сейчас тако-ое расскажу! — стоило Морозовой интригующе протянуть эту фразу, Бяша тут же развернулся с горящими от любопытства глазами. Рома тоже, больше для виду, сел боком, чтоб удобнее было слушать. Антон все же улыбнулся, скрыв глаза за челкой. Умеет все-таки Ежевика разряжать обстановку. Легкое щебетание Полины — кажется, что-то про девчонок с класса, Антон не слушал — прервал звонок на урок. Лилия Павловна уже была в классе, и даже пошептаться не решался никто. Морозова так и не дорассказала, кто же лишил Смирнову девственности, — не то чтобы Петрову было интересно — но он невероятно хотел, чтобы она продолжала говорить. Просто, когда Рома слушал девушку, непроизвольно начинал теребить пенал Петрова, и Антон, как какой-то фетишист, буквально прожигал взглядом его руки. Загорелые, увитые венами и ссадинами, но слишком аккуратные для хулигана. Весь урок Антон сидел, как на иголках, стараясь не встречаться взглядами с Полиной, и в то же время не пялиться на Пятифанова. Рома пару раз тер затылок, будто в приступе чесотки, но ни разу не оглянулся. — Петров! Чего в облаках витаешь?! — Антон вздрогнул, впервые за урок взглянув на доску, на которой большими прописными буквами было выведено Серебряный век. Сергей Есенин, — Давай-ка, ты нам прочитаешь следующее стихотворение в учебнике. Полина тут же сунула ему под нос книгу, удерживая палец на нужной строчке, — Святая женщина! — и Петров прочистил горло. Стало еще хуже, потому что во рту было сухо, и он закашлялся. Раздались смешки. — Весна на радость не похожа, И не от солнца желт песок. Твоя обветренная кожа Лучила гречневый пушок, — Антон любил Есенина, и сейчас мысленно благодарил его вновь за прекрасные стихи, в которых нет чего-то ужасного, типа «зубчáтый» или «простирался», которое так любил Блок, но которое даже в трезвом состоянии не выговоришь. — У голубого водопоя На шишкоперой лебеде Мы поклялись, что будем двое И не расстанемся нигде, — и снова Антон поторопился, когда выдохнул с облегчением. Вот что за слово «шишкоперой»? Это типа болезнь? Может, это есть надо, или что? Естественно, он запнулся, прочитав первую часть как «шикша», а вторую — «первой». Антон поднял взгляд на потолок, ментально извиняясь перед Сергеем Александровичем. Нет, ну, а зачем слова такие придумывать? Но если все же немного углубиться в смысл текста, то можно понять, что он о любви. Но Антона слегка смутило это «двое»… Эта форма слова «два» употребляется, когда речь идет о мужчинах… — Кадила темь, и вечер тощий Свивался в огненной резьбе, Я проводил тебя до рощи, К твоей родительской избе, — да, все же слишком рано и очень предвзято Антон оценил способности Есенина варьировать слова и их сочетания. Звучало, бесспорно, шикарно — гений, что тут думать, — но Антону все больше казалось, что у стихотворения есть какой-то подвох. — И долго-долго в дреме зыбкой Я оторвать не мог лица, Когда ты с ласковой улыбкой Махал мне шапкою с крыльца, — оказалось, не показалось. И не ему одному. Класс взорвался смехом, будто они снова в средней школе проходят тему «многочлены». Лилия Павловна хлопнула по столу линейкой. — Что смешного? Это классика! И мы все здесь взрослые люди! Я специально выбрала это стихотворение, — чтобы Рома прям на месте застрелился? Он не просил у судьбы никаких знаков! Почему именно Антону нужно было читать этот блядский пидорский стих. С каждым словом Петрова, произнесенным чуть громче шепота, воспоминания Пятифанова уносили парня все дальше из кабинета, рисуя в голове образы: и озеро, на котором они однажды чуть не утонули, а потом на мизинцах клялись быть вместе навсегда, и все те закаты, когда Ромка провожал Антона домой, а Петров потом долго махал ему вслед, пока Пятифанов совсем не скрывался из виду, — Чтобы на его примере разобрать особый стиль этого века и, конечно же, отметить большое количество средств выразительности! Первые пять человек, которые принесут мне их выписанными в тетрадь, получат оценки. Полинка тут же застрочила что-то своим красивым, ровным почерком. Отличница, она и в Африке отличница. Антон откинулся на спинку стула, откинув голову. Цирковое представление окончено, можно и по домам. Про задание, данное учительницей, он тут же благополучно забыл, а если бы помнил, то даже не пытался бы сделать. Ему хватило «шишкоперости». Петров оглянул класс: так же, как он, думал весь класс, за исключением Полины и Ромы, усердно что-то писавшие. — Круто! — Бяша все никак не мог налюбоваться большой красной пятеркой в Роминой тетради по литературе, — Ты как это сделал, на? — Просто я гений, — Пятифан пожал плечами, взмахивая руками. Солнечные лучи, падавшие в окно коридора, подсвечивали его со спины, и Ромка был похож на лампочку. Антон сдержал смешок ладонью, уводя взгляд от Пятифанова. — Жаль, конечно, что непризнанный, — Полина негодовала, то выхватывая бедные листочки, исписанные кривым почерком, из рук бурятенка, то скидывая тетрадь обратно на подоконник. Ей поставили четыре, потому что она неправильно поняла смысл стихотворения, и рассуждала, как ей сказала Лилия Павловна, как женщина. — Просто ужас! — Антон старался поддержать подругу, периодически выкрикивая что-то подбадривающее. — Вот серьезно! Всмысле «как женщина»? Чтобы понять смысл гейского стиха, нужно быть геем? — Морозова мерила расстояние подоконника широкими шагами туда и обратно. Резко остановившись, он скрестила руки на груди и впилась взглядом в Ромкину тетрадь. — Э, кого?! — Пятифанов сморщился ей в ответ, сжимая зубы, — Это кто тут гей? Видимо, за больное задела. Полина сморгнула, и уже менее зло посмотрела в лицо парня. Желваки на его лице ходили слишком выраженно, и девушка пожалела, что вообще начала выполнять задание Лилии Павловны. — Да я ж пошутила! Ромочка! — виновато улыбнувшись, Полина стала заламывать пальцы. — Ребят! У меня День Рождения послезавтра, и вы все приглашены, на! — Боже, храни, Бяшу, — Родоки как раз сказали, что уедут, так что дом будет в нашем распоряжении! Ежевика хлопнула в ладоши, больше обрадовавшись тому, что тему удалось перевести, чем наступающему празднику Бяши, и активно закивала. Антон улыбнулся и тоже кивнул. — Бяш, мог и не приглашать, я б так и так притащился! — Рома закинул руку ему на плечо, смягчаясь в лице, — Я вообще-то помнил, у меня и подарок готов! На все мольбы бурятенка хоть намекнуть, что это, Рома не отзывался. Полина хихикала, выдумывая варианты типа помады или килограмма картошки. Антон впервые за день почувствовал себя хорошо. Утренней неловкостью больше не сквозило, будто ничего и не было.