Моих пороков ты — предел

Незаметно для самого Вэй Усяня время понеслось вскачь. Дни сменялись днями, с каждым новым рассветом становилось неуловимо теплее и настроение Вэй Усяня также стремилось к вершинам. Жизнь его текла своим чередом, наполненная неожиданно тихой приятной радостью и лёгкостью что в теле, что в мыслях. Вэй Усянь очень даже приветствовал подобное состояние. Все-таки тело Мо Сюаньюя долгие годы, — если не десятилетия, — подвергалось лишениям и недобросовестному обращению. Ох, и намучались они в первые месяцы странствий! Не перечесть сколько серебра вынул Лань Ванцзи из своего кошелька, дабы разжиться редкими лекарственными травами, что подошли бы капризному здоровью новообретенного тела. А сколько болезней пришлось извести! Вэй Усянь начал всерьёз полагать, что Мо Сюаньюй по-настоящему редкое, воистину нелепейшее сокровище природы. Иначе и не назовёшь: кого ещё можно было наречь таким громким прозвищем, как не человека, что все ещё был жив, имея при этом целый каскад заболеваний! И пусть все они были несерьёзны и давно изучены, все же требовали много внимания и времени. Вэй Усяню в который раз повезло — Лань Ванцзи имел возможность и для того, и для другого. К тому же истово желал Вэй Усяню все это дать. Тело Мо Сюаньюя было обречено на исцеление. И ведь надобно бы было Вэй Усяню по праву злиться на Мо Сюаньюя за нежеланный «подарок», а если не злиться, то хотя бы громко посетовать, но… Вэй Усянь не мог. Не таков его характер, отнюдь не желанны в его голове подобные мысли. Не чувствовал он досады и не винил Мо Сюаньюя. Да и смысла как такого не видел: разве мог Мо Сюаньюй ответствовать за поступки других людей? Разве мог он повлиять на то, в чем был лишён и выбора, и хоть мало-мальского мнения? Бедный мальчик, подумал Вэй Усянь, так заморили безжалостно, что смерть ему показалась стократ милее? Разве сумел бы человек с хорошей обласканной жизнью столь бесстрашно шагнуть навстречу печально известному Вэй Усяню, навстречу тому, кто прославился кровавыми и жестокими убийствами?.. Нет, Мо Сюаньюй был достоин и уважения, и благодарности — за каждый свой день, прожитый в спокойствии и любви, Вэй Усянь обязан был Мо Сюаньюю. Ближе к сяомань, времени малого изобилия , пусть и запоздало, но пышно зацвели магнолии, будто догоняя рано проснувшуюся одинокую мэйхуа. Сколько помнил себя Вэй Усянь ещё с прошлой жизни, не раз он замечал нежную, кроткую любовь тех, кто был кровь от крови Лань Аня, не раз улавливал мимолётные взгляды, что шелковели, коли те замечали эти деревья. Неважно были ли они оголены зимними холодами или украшены цветами по поздней весне, одно присутствие магнолий неизбежно смягчало их сердце. Юный тогда Вэй Усянь по первости над этим задумался беззаботно, даже несколько фривольно. Традиционное образование, что он получил, как должно молодому господину твердило о глубине, символичности подобного отношения, однако… Вэй Усянь и думать не думал о том, что такой клан как клан Лань в действительности высадит столько магнолий, намекая подобным образом о своей исключительности. И, тем более, будет столько лет о них заботиться как о новорожденных детях! Скорее, продолжил тогда свои размышления Вэй Усянь, такой выбор был сделан из-за их неприхотливости и способности стойко выносить холода. Что ещё мог предпочесть Лань Ань, будучи невзыскательным монахом?.. Далее обдумывать Вэй Усянь не стал, да и не к спеху это было — выгнали его ещё раньше, чем магнолии успели зацвести. Одну только мэйхуа он застал и после, уже дома, сказал себе: «ничего страшного, Вэй Усянь, наступит день и ты сможешь полюбоваться цветением! И, возможно, даже с Лань Чжанем!». Тут, конечно, он оказался прав. Вот только случилось это много, много позже, спустя более чем пятнадцать лет. Унывать из-за этого Вэй Усянь даже не намеревался — ему с лихвой хватило того, что сейчас он мог без стеснения просто любоваться не только цветочным буйством, но и тем, какими безоблачными и мягкими становились глаза Лань Ванцзи. Вэй Усянь мог! Мог и смотрел, не имея ни капли сил отвести взгляд. Да и, честно говоря, не хотел пытаться. Это была вторая весна с тех пор, как они возвратились в Облачные Глубины, и он поймал себя на беглой, почти неуловимой мысли. Неужели так было всегда?.. Смотрел ли он на Лань Ванцзи вот так с самого начала? Взор Вэй Усяня не отрывался от Лань Ванцзи ни на мгновение, коли тот появлялся поблизости. Да Вэй Усянь не удосужился даже единожды спокойно пройти мимо! «Как же глуп он был!» — восклицал всегда про себя Вэй Усянь, когда раздумья вновь приводили его такой мысленной тропой. … и всё-таки был Лань Ванцзи исконно кровь от крови Лань Аня. Столько в нем любви хранилось, столько нежности. Вэй Усянь не помнил на своём веку, чтобы на него смотрели подобно Лань Ванцзи. А уж каким романтичным тот оказался! Не раз, и не два его усилиями у Вэй Усяня сладко сжималось сердце и предательски краснели щеки. У него, у Вэй Усяня, бесстыдника и балагура! Признаться, перед таким Лань Ванцзи он делался до смехотворного слабым и малость робким, едва ли не застенчивым. Мелодия, что была посвящена ему и впервые услышана только им…цветы, что Лань Ванцзи собрал ранним утром, когда они впервые ночевали вдвоём под открытым летним небом…венок, что был сплетен в знак памяти Цзян Яньли в день праздника драконьих лодок… Так что когда магнолия наконец зацвела, с ней зацвёл ещё пуще обычного и Вэй Усянь. Прошлое постепенно отпускало его, кошмары из частых визитёров превратились в более редких, да и засыпал он в объятиях Лань Ванцзи теперь заласканным, зацелованным и отлюбленным до невозможности. И просыпался тоже — довольным, все ещё чувствуя отголоски их с Лань Ванцзи ночи. … Но иногда этого не случалось. Иногда Вэй Усяня будили и кошмары: с людьми, чьих лиц он не помнил, с событиями, что оставляли за собой только память о слепом и болезненном чувстве, и с жутким ощущением обманчивой иллюзии. Сегодняшним утром Вэй Усянь так же не помнил, что ему снилось. Он медленно поморгал, привыкая к яркому свету, что дарило полуденное солнце и сбросил к ногам тонкое одеяло. Вэй Усянь все никак не мог прийти в себя. Обычно кошмары стучались к нему поздно ночью, незадолго до пробуждения Лань Ванцзи, что всегда успевал усмирить эти мучительные сновидения… Что же, сегодня Вэй Усяню не повезло. Он похлопал себя по щекам, отчётливо чувствуя как с него «сползали» и тяжесть приснившегося, и сонная скованность. Давно он не просыпался с таким холодным чувством печали под кожей и тягостью мыслей. Спешить Вэй Усяню было некуда, поэтому все утренние нужды он удовлетворял не спеша: умылся заботливо подготовленной Лань Ванцзи водой, почистил зубы, расчесался, посетил отхожее место и все никак не мог понять отчего разум его столь сильно противился запомнить то, что посетило его ночью. Отчасти Вэй Усянь и сам знал ответ — многое из его памяти было потеряно безвозвратно: что-то покрылось липкой тьмой, что-то раскрошилось в пыль, что не собрать даже усилиями небожителя, а что-то просто ушло, исчезло, будто и не было изначально. Изредка Вэй Усянь слабовольно хотел, чтобы память его утратила и другие воспоминания. Хотел не помнить стремительную погибель Пристани Лотоса в огне, не помнить последние слёзы на лице Цзян Яньли и ее же смерть… Послевкусие у таких пробуждений Вэй Усяню не нравилось, однако и не пытался он что-то сделать. Бесполезно, считал он, ведь даже ни за суть не ухватиться, ни изничтожить корень этих «беспокойств». Так что успокаивать разум Вэй Усянь решил новым, полюбившимся способом — прогуливаясь по Облачным Глубинам неожиданно степенным обстоятельным шагом. И ведь как сложилось, думал он, в прошлом его схватывал малодушный испуг при одной только мысли о жизни в подобном месте. Свободолюбивая натура Вэй Усяня, не терпящая даже намека на ограничения, неистово противилась каждому запрету на стене Послушания. А теперь? Теперь Вэй Усянь как будто бы распробовал прелесть Облачных Глубин! Не сказать, что он вдруг отринул свой характер или же заковал себя в «цепи», — единственными желанными для него оковами были лишь брачные узы с Лань Ванцзи, — однако Вэй Усянь не смел отрицать и того, что, похоже, он взаправду повзрослел. Нынче настали времена, когда ему не было нужды никуда спешить, времена, когда Вэй Усянь, пусть и не по собственной воле, более не имел ответственности размером с гору Тайшань. Он действительно наслаждался возможностью жить размеренно. Его единственной обязанностью стало счастье Лань Ванцзи и Вэй Усяня это полностью удовлетворяло. Он поднял взгляд на небо. Пухлые объёмные облака неторопливо пересекали на своём пути разошедшееся солнце и Вэй Усянь в который раз залюбовался тем, как тень то укрывала собой пышно цветущие магнолии, то вновь являла их миру. В это время занятия находились в самом разгаре, и компанию Вэй Усяню составляли лишь сладкоголосые птицы, да шумный, чуть прохладный ветер. Он глубоко вздохнул. До обоняния Вэй Усяня донёсся целый букет ароматов: нагретое солнцем дерево домов, неуловимое переплетение полевых цветов, что упрямо проростали на кроличьей поляне каждый год и почти неразличимый след сандала. Вэй Усянь оглянулся: ноги его привели к знакомому месту. Только у библиотеки была посажена столь молодая магнолия, взамен той несчастной, что единственная была жестоко сожжена полностью дотла вместе со зданием. И тем не менее, именно эта магнолия цвела задорнее всех своих старших сестёр. То ли потому что была молода, то ли потому что была несравнимо сильнее обласкана заботой свидетелями того пожара. Вэй Усянь поднял ладонь и дождался, пока лепесток, сорванный ветром с цветка уляжется на коже. Ироничные все же цвета выбрала природа: нежный белый и обманчиво блеклый красный. Двоякое чувство в нем вызывало это сочетание, немного грустное, немного жалящее. Белый всегда у Вэй Усяня неожиданно ассоциировался со снегом, чистым по первости, прекрасным в своей мимолётности. И, лишь спустя время — с должными потерей и трауром. Красный же сопровождали не мысли о свадьбе и пожеланиях счастья будущим супругам, а с кровью, с болезненной алой пеленой, что застилала в прошлом его глаза. Очень редко — с лентой для волос. Вэй Усянь нахмурился, помотал головой, отбрасывая непрошеные воспоминания. Прошли года, он изменился, непокорная буря внутри наконец утихла. Больше не хотелось вспоминать, не хотелось обжигаться, выныривая из горьких мечтаний об ином исходе. Боль в груди после такого не проходила целыми декадами, как бы не утешал его Лань Ванцзи. С недавнего времени Вэй Усянь старался не допускать до своего разума даже тень отравляющих размышлений. Теперь «белым» стали кролики и снежные шапки на далеких для взгляда гор, а «красным» Вэй Усянь предпочитал представлять распухшие от поцелуев губы Лань Ванцзи. И, как обычно, стоило Вэй Усяню подумать о губах Лань Ванцзи, его затянуло, погрузило в воспоминания, гораздо более приятные для его сердца. Вэй Усянь с удовольствием вспоминал эти губы. Прекрасные, чувственные губы, целующие его так, что колени подгибались, а кожа начинала гореть. Далеко не сразу он заметил, что более не одинок. Мягкий тихий оклик принадлежал Лань Сычжую. Ступал тот навстречу легко, грациозно, и Вэй Усянь в который раз прокрутил в голове мысль: «как же всё-таки А-Юань похож на Лань Чжаня!». Вырос Лань Сычжуй, даже слегка перерос Вэй Усяня; смотрел на него с тёплой, любящей искоркой. — Учитель Вэй, — негромко позвал его Лань Сычжуй, — рад приветствовать вас в добром здравии. Вэй Усяню не стыдно было признать, что засмотрелся он на него, такого уже взрослого и обстоятельного. Такой ребёнок был радостью для любого родителя и Вэй Усянь все чаще позволял себе это эгоистичное чувство. Выглядел Лань Сычжуй чуть устало, каплю потрёпанно, по глазам Вэй Усянь прочитал, что сил у него оставалось ровно столько, сколько требовала ровная спина. Тут же стало понятно — ночная охота, на которую тот отбыл менее двух дней назад оказалась гораздо сложнее, нежели Вэй Усянь предполагал. Он сразу догадался с чего Лань Сычжуй вдруг столкнулся с ним возле библиотеки. Точно хотел ее посетить, дабы изложить на бумаге свои выводы о ночной охоте. — А-Юань, — цокнул Вэй Усянь, — что я тебе говорил? Отчеты могут подождать. — Но Ханьгуань-цзюнь… — Никуда Лань Чжань не денется. — укорил его Вэй Усянь. По губам Лань Сычжуя скользнула неловкая слабая улыбка. — Я в порядке, учитель Вэй. Отчёт не займёт много времени. Вэй Усянь без стеснения закатил глаза. Лань Сычжуй вырос до содрогания послушным правилам, ответственным и почтительным. Иной раз это радовало сердце — в свое время Вэй Усянь и на четверть не был таким, за исключением ответственности. Вот же ребёнок, с нежностью подумал он и замахал на Лань Сычжуя рукой. — В постель, сейчас же! На ногах не стоишь. Лань Чжань переживет, если получит отчёт завтра. — …Хорошо, — со смирением согласился Лань Сычжуй. С некоторых пор он не стеснялся в открытую глядеть на Вэй Усяня так, как обычно глядел на Лань Ванцзи: чутко и по-сыновьи почтительно. — Так бы сразу, — хмыкнул Вэй Усянь и не удержался, подразнил: — И в кого у тебя столько послушания? Где моя кровь? Где мои своенравие и непокорность? Весь в своего отца! Слова тут же возымели эффект — Лань Сычжуй чуть покраснел, во взгляд его проскользнула нотка возмущения. Он весь как будто подобрался, казался на грани простого мальчишеского негодования и Вэй Усянь разулыбался. Сколько бы лет не было Лань Сычжую, Вэй Усянь все так же чувствовал его как любопытное, совсем юное дитя. — Учитель Вэй… — только и смог смущенно пробормотать Лань Сычжуй и поклонился. — Тогда с вашего позволения я пойду. — Иди-иди, — махнул ему Вэй Усянь, — Лань Чжаню я сам скажу, не беспокойся. И только проводив глазами фигуру Лань Сычжуя, он обратил их вновь на здание библиотеки. Очевидно, Вэй Усяню не привиделся запах сандала, что принёс ему ветер. Да и на втором этаже, словно безмолвное подтверждение, настежь были распахнуты ставни. Там, как помнил Вэй Усянь располагалось излюбленное Лань Ванцзи ещё с юности место. Что же, Вэй Усяню не впервые приходилось забираться к Лань Ванцзи подобно тайному любовнику. И если в первые разы в теле Мо Сюаньюя ему приходилось трудно, то спустя месяцы усиленных тренировок это не представляло особого труда. Раньше, ещё будучи первым учеником Юньмэн Цзян, он мог с лёгкостью покорить любое дерево, любую стену, слава о ловкости Вэй Усяня почти сравнялась с его бесстыдностью. Сейчас же движения помнил лишь его разум. Тело же только-только нагоняло знакомые ощущения. И снова Вэй Усянь не счёл себя вправе возмущаться подаренным телом. Теперь все зависело только от него. — Лань Чжань, — позвал Вэй Усянь, едва добрался до ставней, — ну-ка, помоги мне. Лань Ванцзи встретил его спокойным, ничуть не удивлённым взглядом и послушно отложил на стол книгу, дабы протянуть руки и легким движением втянуть Вэй Усяня внутрь. Как и бывало в эти часы, библиотека оказалось безлюдной. Один только Лань Ванцзи присутствовал. На его рабочем столике стопкой возвышались какие-то трактаты, рядом аккуратно примостились сокровища кабинета. Лань Ванцзи явно изучал какой-то вопрос с полагающейся его характеру вдумчивостью. — В последнее время я все чаще нахожу тебя тут, — сказал Вэй Усянь озадаченно, — что же могло столь сильно тебя увлечь, второй молодой господин Лань? К его вящему любопытству Лань Ванцзи не ответил сразу, помолчал он чуть дольше необходимого: — Одно из старых собраний Лю Циина. И конечно же Вэй Усянь не мог не заметить того взгляда, что бросил Лань Ванцзи на собранные трактаты. Взгляда задумчивого и малость пытливого. Что мог Лань Ванцзи так внимательно и тщательно изучать? Да ещё и делая наряду с этим собственные заметки?.. Любопытство, бывшее лишь тлеющими угольками вспыхнуло неукротимым пожаром. Не нашлось под небесами человека, что заколебался бы хоть на миг, называя имя Лань Ванцзи, коли разговор заходил об учёности. Редко когда образованность сочеталась с благородством характера и красотою что души, что тела. Вэй Усянь оправданно называл Лань Ванцзи настоящей яшмовой ветвью. Действительно много трудов и сочинений прошло через руки Лань Ванцзи и редко какое знание, изложенное чернилами вызывало в нем хоть каплю интереса. Пусть и относился он к учению с должным уважением, как и подобало образованному человеку, Вэй Усянь давно научился различать было ли это настоящим или же всего лишь данью воспитанию. — Лю Циин? Хм… — на ум ничего не шло. Всех традиционных в шести искусствах авторов Вэй Усянь пусть и не мог процитировать слово в слово, но точно бы узнал, едва услышав имя. — Кто-то из малоизвестных или не признанных? — Мгм, — согласно кивнул Лань Ванцзи, указал на раскрытую книгу и с лаконичностью пояснил, — Непризнанный. В то время Лю Циин был осрамлён перед обществом своими братьями за открытые размышления о влиянии искусства брачных покоев на парное совершенствование. Вэй Усянь мысленно прокрутил это имя ещё несколько раз. О Лю Циине он слышал впервые, но счёл это нормальным явлением. Об искусстве брачных покоев не принято было говорить открыто, обсуждать подобное на публике считалось бесстыдностью. Смехотворным делом считал это Вэй Усянь — сколько морали было в том, чтобы осуждать безнравственность молодых, при этом допуская само существование весенних домов? Вэй Усянь знал тех, кто ходил туда, не таясь — молодых и холостых, и тех, кто пробирался туда под другим именем и «личиной» — женатых и помолвленных. И все, за редким исключением, как один до последнего отрицали подобный опыт. Лю Циин ходил по острому краю и, в конце концов поплатился за слишком откровенные размышления, раз имя его для Вэй Усяня оказалось новым. Если уж и сейчас само обсуждение брачных покоев считалось вульгарностью, то что было в годы жизни Лю Циина?.. …В нынешние времена, конечно, общество чуть поослабло хватку: были и исключения, как например обязательное просвещение новобрачных старшими родственниками. Для Цзян Яньли такой родственницей стала мадам Цзинь, а Цзинь Цзысюаня, наверняка просвещал Цзинь Гуаньшань. Что же до самого Вэй Усяня… Вэй Усянь просто и незатейливо не дожил не то что до свадьбы, но и до обыкновенных первоначальных смотрин. Хотя… в те годы он сомневался что в первом, что во втором. Одно время Вэй Усянь был твердокаменно уверен, что ему позволят устроить свой брак только много после свадеб Цзян Яньли и Цзян Чэна, но время шло, помолвка Цзян Яньли расстроилась, об женитьбе Цзян Чэна и вовсе не стоило заикаться. А потом… Потом стало не до этого. — Ух ты, наступил сразу на две мозоли блюстителям морали, — фыркнул Вэй Усянь. — Немудрено, что Лю Циин не сыскал себе ученой славы. Лань Ванцзи скупо кивнул. На его лице застыло выражение не то сомнения, не то скрупулёзного осмысления уже прочитанного. — Нашёл что-то? — спросил Вэй Усянь. — Редко кто вообще исследует подобный вопрос. Стало действительно интересно. Если об искусстве брачных покоев с трудом, но можно было найти толковые руководства, то о парном совершенствовании было написано либо слишком пространно, либо слишком высокопарно. Высокий слог Вэй Усянь понимал прекрасно, язык его никогда не подводил в беседе что с простолюдинами, что со знатью, так что едва выдалась возможность, он прочёл все, что сохранилось в закромах Гусу Лань. Прочитал и… Выкинул из своей головы. Практика дала ему намного больше понимания, нежели сто страниц витиеватых размышлений. Хотя тут Вэй Усянь несколько лукавил: первый его опыт подобного взаимодействия действительно дался сложно именно в том месте, где он более всего не ожидал. Парное совершенствование предполагало доверие, равнозначную отдачу. И если с доверием к Лань Ванцзи у Вэй Усяня не было проблем, то с отдачей он поторопился. Его слабое ядро оказалось не состоянии выдать столько энергии, сколько было у Лань Ванцзи. В первый раз, — Вэй Усянь это запомнил весьма отчётливо, — он чувствовал себя «переевшим» и абсолютно бескостным. И совершенно обессиленным, что аж колени не смог свести. Слава всем богам, что к моменту более близкого знакомства с Бичэнем Вэй Усянь успел укрепить ядро. Интерес к Лю Циину возрос многократно, он подсел к Лань Ванцзи ближе и тот тут же указал в раскрытой книге самый значимый кусок. Вэй Усянь тут же принялся читать. «…Ни много и ни мало парное совершенствование как вершина чувства доверия, кристально чистый отзвук чувств заклинателей. Незрима эта нить, трудна она для разрыва, коль идёт многолетний оборот духовной энергии. Нужда ли в силе, или в обыкновенной телесности — решать сугубо двоим. Близость эта не подтверждение, не способ восхваления, должно заклинателю чтить благосклонность своей любви, раз уж допустили до сокровенного нутра, величайшей ценности любого, кто ступил на путь совершенствования. Достойны те практикующие, что с уважением относятся к такому благоволению, что почитают желания друг друга как собственные. Полон донельзя будет нижний даньтянь, ежели двое будут прежде всего обласканы любовью, а уж после и «золотом». И пусть будут предупреждены те, кто целью своей избрал силу, а не сердце». Что же… зерно правды в размышлениях Лю Циина имелось. Рука Вэй Усяня потянулась к животу, накрыла ладонью нижний даньтянь. Не было и дня, чтобы он не вспоминал то чувство, что пронзило его, едва Бичэнь протиснулся внутрь его тела. Честно говоря, Вэй Усянь по-настоящему подивился тому, как разнились его воспоминания со сна и тем, как все оказалось на самом деле. Энергия, что щедро посылал Лань Ванцзи через рукоять Бичэня была несколько… иной. Более плотной и тягучей, что ли. И, как бы абсурдно это ни звучало, более усвояемой для его ядра. Прошло всего несколько декад, а Вэй Усянь до сих пор чувствовал себя полным сил и жизни. Разум его тут же отметил: с тех пор, как Лань Ванцзи стал чередовать их весенние игры с парным совершенствованием, все три даньтяня стали крепче и устойчивее. И только Вэй Усянь хотел озвучить свои размышления, как совсем рядом внезапно раздался холодный строгий голос. — Ванцзи. Голос принадлежал Лань Цижэню; Вэй Усянь поднял взгляд и тут же столкнулся с недовольным прищуром. — Дядя, — вежливо склонил голову Лань Ванцзи. Брови Лань Цижэня нахмурились ещё больше и по большей части, Вэй Усянь мог бы сказать почему. Пусть Лань Ванцзи и проявил уважение, пусть склонил голову перед старшим, в этом уже много лет не было прежнего отношения. Лань Ванцзи давно вырос, обрёл твердость там, где раньше для Лань Цижэня было мягко, и более не стремился к одобрению. Минули эти года, ушли в прошлое и, кажется, Лань Цижэнь начал примиряться с этим лишь недавно. — Надо поговорить, — скупо произнёс Лань Цижэнь и через силу послал Вэй Усяню лёгкий кивок. Что же, Вэй Усянь и на это особо не рассчитывал. — Я подожду в цзинши, — с пониманием улыбнулся Вэй Усянь. …В цзинши Вэй Усянь вернулся, погруженный в беседу с самим собой. Прошло уже около двух лет, как они вернулись в Облачные Глубины, да только Лань Цижэнь все никак не унимал своё недовольство. Сколько же Вэй Усянь успел выслушать, сколько попреканий на него вылил Лань Цижэнь! Все ему было не то и не так. Раздражён был Лань Цижэнь всем: как улыбался Вэй Усянь, как сыто щурился, когда Лань Ванцзи приносил ему на общий ужин масло чили, как Вэй Усянь ходил или как поучал молодняк. И не уставал же сердито поджимать губы, стоило Вэй Усяню намеренно или нет продемонстрировать любовные следы, оставленные темпераментом Лань Ванцзи. Последнее Вэй Усяня веселило донельзя, ведь Лань Цижэнь малодушно замолкал, едва глаза его замечали последствия их утех. Смешно сказать, иногда и самому Вэй Усяню было капельку стыдно от своего вида. Только слепой не понял бы, что накануне ночью Вэй Усяня хорошенько поимели — одни только распухшие красные губы говорили о том, насколько ответственно Лань Ванцзи выполнял свой брачный долг. Какое же лицемерие, ехидно подумал Вэй Усянь, ведь это я раздвигаю перед Лань Чжанем ноги, а старик относится так, будто я не надкусил его драгоценную капустку, а потоптался на всех грядках! И вообще! Надкусили-то Вэй Усяня! Богатое воображение тут же заработало изо всех сил: сразу представился и Лань Цижэнь, весь перемазанный землей с ведром удобрений, и Лань Ванцзи, чинно восседающий в медитативной позе посреди огорода. Мысль эта позабавила Вэй Усяня и следующие часы он провёл развалившись на постели. Настроение у него стало беззаботное, малость сонное — самое то предаваться легким думам. Так и дождался он Лань Ванцзи. Тихо проскрипели двери, в комнату ворвался аромат сандала и Вэй Усянь поднял голову. Судя по заледеневшему выражению Лань Ванцзи, разговор с Лань Цижэнем выдался на диво неприятным. Он явно пребывал в тягучих раздумьях, настроение его ухудшилось и Вэй Усянь не стал напрасно разглагольствовать. Лишь поднялся с постели, пересёк комнату в пару быстрых шагов и крепко обнял Лань Ванцзи. — О чем вы говорили, что у тебя такое лицо? Лань Ванцзи едва слышно выдохнул, ответно обвил руками талию Вэй Усяня и замер, будто его покинули силы. Так бывало. Нечасто, но бывало. Как бы ни был почтителен к своему дяде Лань Ванцзи, все же даже он имел свой предел терпения. Давно минули года, когда Лань Ванцзи полагалось беспрекословно слушаться. И, похоже, это понимали все, кроме самого Лань Цижэня. Вэй Усянь ласково погладил Лань Ванцзи по спине. — Ты можешь не говорить, — сказал он, — я и так знаю, чем твой дядя недоволен. Вэй Усянь скорее услышал, чем увидел как непримиримо Лань Ванцзи поджал губы. «Защищать Вэй Ина — неважно от чего или кого» — именно это слышал Вэй Усянь в дыхании Лань Ванцзи. Удивительно недогадливым человеком был Лань Цижэнь — если бить в одно и то же место ножом, то либо это место расколется, либо… поломается нож. Впрочем, не Вэй Усяню рассуждать о чужой недогадливости. — Дядя… переходит всякие границы, — наконец произнёс Лань Ванцзи. — Ох, Лань Чжань, не думай об этом слишком много. Все образуется. Учитель Лань с недавних пор даже глаза не закатывает при виде меня, заметил? Дай ему время. — Мгм. Пару секунд Вэй Усянь безмолвно рассматривал лицо Лань Ванцзи, изучал как едва заметно дрожат ресницы, как исчезает невидимое напряжение вокруг губ и загадочно улыбнулся. — Ну а чтобы ты не грустил… — подпустил он заигрывающих ноток. — Я тебя поцелую. Очень-очень много раз. Везде-везде. И тут же приступил: поцеловал Лань Ванцзи сначала в щеки, невесомо обласкал губами веки и на пару секунд задержался на переносице, прошёлся каскадом тягучих поцелуев по подбородку и сосредоточился на шее, в местечке, где наиболее ярко чувствовался отзвук сердцебиения. А потом, не отвлекаясь от выполнения своего обещания, Вэй Усянь принялся развязывать пояс. И мягко оттолкнул Лань Ванцзи, едва тот дал волю рукам. — Нет-нет, Лань Чжань, — рассмеялся Вэй Усянь от тени разочарования, проскользнувшей во взгляде Лань Ванцзи, — сегодня я хочу кое-что другое. Вэй Усянь указал на кровать и едва вытерпел те несчастные мгновения, пока Лань Ванцзи послушно не уселся на постель. Руки Вэй Усяня не тряслись, действовали с лёгкостью и со ставшей привычной томностью. Тело Мо Сюаньюя было красиво. Красиво той самой утончённой красотой гибких ивовых ветвей, хрупкостью едва раскрывшихся цветков. Ни болезни, ни голод, ни лишения не смогли побороть врождённую телесную изящность. Вэй Усянь не единожды рассматривал теперь уже собственное тело и с каждым разом все тверже уверялся — будь судьба Мо Сюаньюя к нему благосклонней, он без труда прославился бы своей внешней привлекательностью. Поэтому обнажаться перед Лань Ванцзи он любил особенно. Не потому что взгляд Лань Ванцзи темнел от желания с каждой откинутой вещью, а потому, что Вэй Усянь точно знал: вожделели именно его. В каждом движении, в каждом выдохе этого тела Лань Ванцзи видел именно Вэй Усяня. И когда верхние одежды упали к ногам, он послал Лань Ванцзи лукавую улыбку. Невозможно было не заметить как быстро тот возбудился, каким тяжелым стало дыхание Лань Ванцзи. — Молодой господин, ах, молодой господин, — дразняще выдохнул Вэй Усянь, — как вам не стыдно! Я успел снять только первый слой, а вы уже готовы. — Вэй Ин, — предупреждающе обронил Лань Ванцзи, но не сдвинулся с места. Губы Вэй Усяня растянула насмешливая улыбка, однако он не стал что-либо говорить по этому поводу. Если Лань Ванцзи желал досмотреть это развратное раздевание до конца, то пусть так и будет. Вэй Усянь знал, как он выглядел: ключицы его были хрупки, а талия узка, нежность кожи порой вызывала восхищение и у самого Вэй Усяня. Никогда ещё он чувствовал себя настолько желанным. Бывали в жизни Вэй Усяня случаи, когда он ловил чужие взгляды: изучающие — от дев из синих домов, робкие — от тех, с кем Вэй Усянь флиртовал, оценивающие — от заклинательниц. В новом теле эти взгляды преобразились, дурная слава Мо Сюаньюя неожиданно сыграла удивительный дуэт с не менее дурной славой самого Вэй Усяня. Стали смотреть и мужчины, исподволь, как будто тайком. О его новой внешности ходили самые разные толки. Не раз до ушей Вэй Усяня долетали и довольно невинные романтичные размышления молодых юношей и дев, и грязные пошлые пересуды о том, насколько же он хорош в постели, раз из-за него Лань Ванцзи вдруг сделался обрезанным рукавом. Общество заклинателей бурлило и кипело, да так сильно, что однажды после совета орденов один особо пьяный и бесстрашный заклинатель из средненького клана попытал удачу и пригласил Вэй Усяня на «весеннюю» встречу. Ох и насмеялся тогда Вэй Усянь! Хохот его лился бурным потоком, привлекая к этой нелепой ситуации все больше внимания. Он не знал ни имени, ни даже полного названия ордена этого человека. В памяти осталось лишь испуганное лицо, перекошенное вдруг настигшим осознанием. Вэй Усянь нарочито медленно встал перед Лань Ванцзи на колени, уперся в его ноги руками и не сдержался; слова полились из него потоком: — Ах, Лань Чжань, прекрасный у тебя вид, согласись. Давно я не ублажал тебя своим ртом, правда? Мой Ханьгуань-цзюнь, одарённый небесами во всех смыслах. Прекрасный, самый прекрасный из всех. Так хочется тебя побаловать, просто сил нет. Он действительно уже некоторое время не ублажал Лань Ванцзи ртом и намеревался это досадное упущение исправить как можно скорее. Поэтому за дело Вэй Усянь принялся с энтузиазмом: быстро и ловко добрался до нательных штанов, дёрнул за завязки и накрыл губами горячую влажную головку. Обсосал ее как следует и раскрыл рот пошире. Вэй Усянь однажды уже говорил Лань Ванцзи, что природа явно ему благоволила — что размерами, что выносливостью Лань Ванцзи превосходил многих на целую голову. С ним Вэй Усянь мог не задумываясь претворять в жизнь любые свои желания. И, — кто бы мог подумать! — именно с Лань Ванцзи он впервые на своей памяти разрыдался не от боли или потери, а от невыносимого в своей силе удовольствия. В тот момент к Вэй Усяню пришло простое понимание: для человека, что способен довести его до такого состояния он раздвинет ноги даже посреди совета орденов. Мысленная постыдная картина, проскользнувшая перед глазами буквально на мгновение, будто бы подстегнула Вэй Усяня. Он потянулся вперёд, насаживаясь на член горлом и едва не заскулил от противоречиво приятного дискомфорта. Судорожный вздох Лань Ванцзи стал долгожданной наградой. Рука его с тревогой легла на голову Вэй Усяня, погладила невесомо. — Не спеши, — тихо сказал Лань Ванцзи. Насмешливый фырк вырвался из Вэй Усяня сам собой. Как будто бы он не знал Лань Ванцзи! Вэй Усянь мог бы написать целую весеннюю библиотеку о том, какими на самом деле были его предпочтения! Как тот любил сначала доводить до небес самого Вэй Усяня, а потом неистово вторгаться в ужасно чувствительное тело. А с каким наслаждением он слушал громкие стоны Вэй Усяня! Так что словам этим Вэй Усянь не поверил и накрыл руку Лань Ванцзи на голове своей собственной. И ненадолго выпустил член изо рта. — Лань Чжань, — позвал он хрипло, — ты же знаешь, что мне это нравится, — и намекающе сжал пальцы Лань Ванцзи. В глубине души Вэй Усяню нравилось, что как бы он не просил, как бы не подстрекал, Лань Ванцзи никогда не был с ним по-настоящему груб. Лань Ванцзи мог без устали брать его целыми ночами, крепко связывать, да так, что не двинуться, мог поставить его на четвереньки и с оттяжкой поиметь Вэй Усяня ещё раз, сразу после того как он «сверзится с небес». Но никогда — действительно грубо. Рука Лань Ванцзи сжалась на его волосах, собрала их в пригоршню и потянула Вэй Усяня на себя, насаживая его. Потом назад и снова — на себя. Даже будучи раздражённым после неприятного разговора Лань Ванцзи сохранял аккуратность и наращивал скорость медленно, с осторожностью. Вэй Усянь блаженно прикрыл глаза. Да, вот так. Именно так он и любил. Чтобы дышалось с трудом, чтобы вкус Лань Ванцзи чувствовался на всем языке… Чтобы Вэй Усянь всем естеством ощущал сколь сильно желал его Лань Ванцзи. Стыд от подобных мыслей покинул его давно. Да и в чем был его смысл? Чего бы не захотел Вэй Усянь от их близости, он тут же это получал. И сейчас… сейчас Вэй Усянь предвкушал тот момент, когда самоконтроль Лань Ванцзи наконец треснет и осыпается трухой. Когда он натянет Вэй Усяня на свой член до того, что тот, наконец, подавится им. И, как это всегда бывало, выдержка Лань Ванцзи дала трещину неожиданно. Как раз в тот момент, когда по щекам Вэй Усяня потекли слёзы и он действительно подавился членом в своём рту и бессознательно выпустил его. Обыкновенно Вэй Усянь, ублажая Лань Ванцзи своим языком, предпочитал проглатывать семя, он видел в этом прекрасную возможность подразнить, «подёргать» темперамент Лань Ванцзи ещё сильнее. Но иногда случалось и так: горячими каплями на щеках и губах, что пошло стекали по коже. Раздался вздох и Вэй Усянь поднял взгляд — в глазах Лань Ванцзи было написано и облегчение, что Вэй Усянь подавился не так сильно, и рассеянное удовлетворение, и привычная заботливая обеспокоенность. — Вэй Ин в порядке? — едва слышно спросил Лань Ванцзи, не скрывая в голосе тревожные ноты. Он заторможенно кивнул. Вэй Усянь был в порядке, даже более чем, и единственное, что его сейчас волновало, так это собственное возбуждение. Он облизнулся, собирая с губ семя и Лань Ванцзи вдруг наклонился. Поцеловал в губы коротко и нежно, а после влажно прошёлся по щекам. Там, куда попало более всего. Вэй Усянь вспомнил и другой такой поцелуй — нежные вылизывающие прикосновения губ Лань Ванцзи на его растянувшемся входе, семя, что медленно ползло струйками по бёдрам… Воспалённый разум Вэй Усяня тут же подкинул и другие похожие воспоминания. — Лань Чжань, — рвано произнёс Вэй Усянь, — Лань Чжань, пожалуйста… Чего именно он просил, Вэй Усянь и сам не понимал, но… ему действительно повезло. Вместо него это делал Лань Ванцзи.