Забота о ближнем

Гарри сидел на полу, облокотившись спиной о кровать. Он скучающе ковырял палочкой ламинат комнаты, смотря в когда-то вырванное окно. Такой знаменательный день, а он торчит у Дурслей. Обстановка в магическом мире накалялась, поэтому Министерство магии попросило Гарри (а, значит, приказало) провести это лето у маггловских родственников. На время всем его друзьям было строго-настрого запрещено писать другу письма, а Поттеру пользоваться магией не в целях обороны. Единственное, что связывало его с магическим миром этим летом — приходящие под прикрытием маггловских полицейских Авроры, что проверяли дом напуганных вусмерть Дурслей с «социальной проверкой над опекунами мистера Поттера» раз в десять дней. Будучи гриффиндорцем, надеждой всего магического мира, сыном своих родителей, учеником Дамблдора и бла-бла-бла он понимал, что так все и должно происходить. Война совсем близко, сейчас не время думать о себе. Но пятница — это его день. С первого курса так повелось. Это день всего Гарри. Его сближения с Гермионой и Роном, с отцовской мантией, с маминой заботой. День его сердца. И теперь, в пятницу тридцать первого июля, в свое шестнадцатилетие, он должен засунуть свое сердце себе в жопу, стиснуть зубы и сидеть в этом треклятом доме, как какое-то чертово ружьё, что ещё рано выносить на сцену. От этих мыслей палочка нагрелась и пробуравила пол на несколько сантиметров. Полностью погруженный в свой маленький бунт, Гарри очнулся, когда пальцы стали больно тереться о пол, а палочка на две трети ушла в бетон. Неловко ойкнув, он вытащил раскаленное древко и положил рядом с импровизированной прорубью. Юноша смотрел на маленькую дымящуюся дырочку в полу и представлял, как жизнь выжигает ему такую же где-то в районе темечка. Последнее время Гарри чувствовал, как непривычная ему злость разливается по венам. После смерти Сириуса все смешалось в один грязный огненный комок. Ему хотелось расплаты, честности, справедливости, наказания! Почему все это происходит с ним, почему люди вокруг него страдают? В сердце уже не осталось слез, только желание закончить череду смертей, выдохнуть и провалиться в вечный сон, расслабить челюсть, разжать кулаки и спать, спать, спать! На смену подростковому истощённому тельцу пришло жилистое, сухое тело, угловатое и острое. На смену детскому восторгу пришёл подростковый максимализм, со временем окутавшийся в отчаяние и злость. В его возрасте быть агрессивным — нормально, но что делать, если ты вообще никогда не был нормальным, да и ни один словарь в мире не объяснит тебе, что значит это слово? Нормально быть героем с нуля лет? Разруливать войну с одиннадцати? Не знать своего прошлого, настоящего, будущего? Нормально иметь друзей, думал Гарри. И они у него были. Даже не друзья, а боевые товарищи кровью и делом не раз крещённые. Наверное, не было и дня, когда Гарри не думал о том, почему Рон и Гермиона от него не отказались. Хотелось плакать каждый раз от счастья, когда в голове происходило раз за разом озарение: «они дружат с тобой, потому что ты — это ты». И это и правда спасало. Иногда было стыдно и непонятно, почему там, в зеркале, рядом с родителями, никогда не возникал образ лохматой копны каштановых волос, что-то умно объясняющей рыжей пустой кочерыжке. Может, потому, что зеркало показывает сокровенную мечту, а не сокровенную реальность? Может, Гарри не мечтал о своих друзьях, но сейчас он точно безумно по ним скучал. Нормально иметь любовь. Ну, тут и правда, у Гарри все было достаточно по-подростковому нормально, угловато, глупо, непонятно. С одной стороны, о девушках гриффиндорцу думать было некогда, с одиннадцати лет он женат на надеждах магической Британии. С другой, весь его опыт общения с противоположным полом сужался до Гермионы и толп фанаток, что так внезапно появились на пятом курсе. Гермиона была слишком родной, любимой и семейной, чтобы вообще ассоциировать ее с чем-то «противоположным», а фанатки были чем-то пугающим, непонятным и необъяснимым, чтобы ассоциировать их с людьми вообще. Неудачная попытка с Чанг напомнила Гарри, какой же он профан по всему, что не касается битв и геройствования, от чего даже при одном упоминании ее имени становилось как-то неудобно сидеть, а ладони предательски запотевали. «А Джинни?» — вдруг пронеслось в голове Гарри. Джинни — это неопознанный женский объект в его классификации. Она была родной, как Гермиона, и пугающе влюблённой, как толпы фанаток. Рядом с ней сердце перекручивалось между желанием «обнять сестренку» и «воспользоваться положением звезды». Представляя по ночам маленькую Джинни рядом с собой, голую, покрытую ласковыми веснушками, Гарри мастурбировал с какой-то ужасной досадой, а после разрядки не понимал, что это. Это и есть любовь? Среднее между семьей и похотью? Одобряемый социумом инцест? В такие моменты, грязный и потный, он ненавидел себя за моменты возбуждения, похоти и горделивости. На последних словах в его голове промелькнул Малфой. Ведь ненавидеть — это тоже нормально. Удивительно, но слизеринец сейчас оставался единственным человеком, что не считал его свихнувшимся, одержимым, озлобленным ребёнком, которым он стал после смерти Сириуса. Потому что он считал его таким всегда. Малфой — это отдельная глава его жизни. Как и многие другие, абсолютно ненужная и нежелательная. Наверное. Малфой не был тем бензином, что стал примешиваться к крови Гарри, но он был отличной спичкой, которая прекрасно давала ему гореть. Да, ему хотелось кого-то бить, ему хотелось быть побитым! Жить, злиться, наотмашь махать руками и ногами. Раньше блондина Поттер ненавидел, сейчас же тот стал необходимым компостом для всего того дерьма, что Гарри держал все эти годы. Нет, он не садист. Он эту жизнь не выбирал, Малфоя он не просил его ненавидеть. Но слизеринец был к нему таким, потому что Малфой — это Малфой, и видел он в Поттере Поттера. Прямо как Рон и Гермиона видели в Гарри Гарри. А тут в Поттере Поттера. Все в его голове мешается, мысли прыгают одна на другую. Война, дружба, любовь, ненависть. Гарри раздраженно почесал голову обеими руками. Подростки уже не дети, но им тоже нужна помощь. Даже национальному герою нужна помощь.

***

Гарри не ходил к зеркалу после встречи на кладбище. Они были рядом, они были там: настоящие, живые. Это их первая встреча и ритуальное прощание. Гарри знал, что зеркало ему больше не нужно. Но сейчас ему хотелось получить хоть каплю помощи и заботы. Мысли, словно обезумевшие птицы, клевали его голову. Ему сегодня шестнадцать, а он чувствует себя одновременно брошенным маленьким ребёнком и уставшим от жизни стариком. «Один раз, просто выговориться, услышать совет, подышать вместе», — уговаривал себя Гарри. Сердце защемило от воспоминаний, как пятилетний мальчик болтает ночи напролёт со своими родителями. Один раз, всего один! Гарри так и не понял, что это было. Два года разговоров, из ниоткуда в никуда. А потом раз — и тишина. Не то чтобы он разбирался в этом. Было, и слава Мерлину. Как только он пытался подумать о том, что скрывается за этими мутными воспоминаниями, будто все его нутро вставало на дыбы, тревога поднималась, а мысли тянуло в другое русло. Но сейчас ему и не надо было об этом думать. Хотелось просто попробовать снова. Дурсли никогда не трогали вещи Поттера. До Хогвартса от брезгливости и гордости, после — от доводящего до дрожи страха мести юного мага. Скорее всего, телефон всё ещё лежал где-то в чулане. Гарри захлестнуло желание, схожее с ломкой. Он судорожно перебирал воспоминания в голове, как звонки родителям пассировали его от падения в ужас одиночества. Сегодня, единожды, последний раз! Нужно пробовать. Взяв палочку в руки, юноша уверенно встал с пола, напоследок посмотрев на прожжённую дыру.

***

На первом этаже шёл среднестатистический маггловский быт. Вся семья смотрела телевизор, формально перебрасываясь разговорами о работе и учебе. Они были расслаблены настолько, насколько позволяло им общество юного мага. Но только увидев спускающегося грузными шагами Гарри, Дурсли сразу притихли. Поттер не обратил на них ни капли своего внимания, в то время как семейка старалась делать вид, что очень и очень сосредоточено смотрит телевизор. Гарри с брезгливостью открыл чулан, стараясь поглубже залезть в него своим выросшим телом. Здесь все осталось как раньше: недокровать, кучи книг и старья, растекшиеся свечи. Окинув взглядом местный пейзаж, который он когда-то считал своим домом, брюнет хладнокровно стал сваливать все вещи в одну кучу, пытаясь найти телефон. Он не помнил, как тот выглядел, но был уверен в одном: телефон должен быть красным, как спелый помидор, а значит, его сложно не заметить. Провозившись полчаса в чулане и не найдя никаких телефонов, Гарри уже сам был пунцовый от злости. Допытанный, он вылез из чулана, недолго простояв в своих мыслях, а потом со всей дури долбанул ногой о стену. Дурсли единым организмом шелохнулись, но голов в сторону Гарри не повернули. Поттер был в ярости. Сжимая кулаки, он провёл взглядом по этажу, остановившись на макушках семейства. В голову закралась мысль, что эти твари могли выкинуть телефон, даже не осознавая его возможного магического потенциала. Глаза стала застилать красная пелена, рука с палочкой сама стала подниматься в сторону Дурслей. «Нет, ты не такой, как они», — вдруг послышалось в голове Гарри. Голос был будто одновременно его, и одновременно всех тех, кого он любил и уважал: Дамблдора, Сириуса, Рона, Гермионы, родителей. И, почему-то, Малфоя. Постояв с вытянутой палочкой ещё секунд тридцать, Гарри зажмурился и, со вздохом, опустил руку. «Но ты всё ещё Гарри Поттер», — пронеслось уже новое, но отчётливо сказанное самим Гарри. Да, он всё ещё он! Ищущий вечных приключений, герой магического мира, юный волшебник. Он ищет, и он всегда находит. — Акцио телефон, — сказал Гарри, взмахивая палочкой. В ту же секунду к нему подлетел бежевый домашний телефон, вырываясь с корнем из пут проводов. Поттер раздраженно посмотрел на прилетевший агрегат, злобно отбрасывая его на диван к Дурслям. Те хором дёрнулись, но голоса так и не подали. Гарри задумался. Как он сможет призвать то, что не помнит? Он даже не знает, есть ли артефакт дома. И артефакт ли?.. Нужно проверить. — Акцио магический предмет, — попробовал Гриффиндорец. Ничего. — Акцио красный артефакт. Красный телефон Магический телефон Ни-че-го. Гарри опустил руки. Ну и что ему делать? Желание услышать голос отца всё ещё сосало под ложечкой, но идей в голове уже не оставалось. Юный маг знал, что призыв не будет работать, если не назвать объект четко, либо же не представив его. Оставался только один вариант. Гарри брезгливо вздохнул и двинулся в сторону гостиной. Окаменевшие Дурсли делали вид, что его не существуют. — Где мой телефон? У меня был красный телефон в детстве, куда вы его дели? — слишком жалобно (по его мнению) спросил брюнет. Дурсли продолжали молчать. — Ну? — более твёрдо и решительно. Вернон дернулся, будто что-то вспомнил. Не отводя взгляд от телевизора, мужчина выплюнул: — Мы не трогали твоих чертовых телефонов. — Тогда где он? Ты помнишь? Ты понял меня? — затараторил Гарри. — Я понятия не имею, что ты собираешься делать, но единственное, что я помню, что ты был сумасшедшим ребёнком, который пытался постоянно сломать наш стационарный телефон, из-за чего нам пришлось отдать тебе детскую игрушку Дадли, абы только ты перестал нас терроризировать. И, богом клянусь, я без понятия, где она! — процедил Вернон, так и не повернув головы. После этих слов юноше показалось, что он прирос ногами к полу. Не выкидывали. Старая игрушка Дадли. «Сумасшедший ребёнок», — тихо повторил он одними губами. Мысли и чувства связались в тугой узел, что бесконечно падал в животе. Гарри стоял как вкопанный, потеряв чувство времени. Кое-как оторвав ботинки от ламината, юноша зашагал в сторону чулана. Словно в трансе, он залез в каморку, садясь на маленькую кровать, поджимая ноги к груди. Уши гудели, сердце билось где-то в висках, стараясь разорвать голову Гарри. Тонкие пальцы обхватили колени, сжимая их до ощутимой боли. Состояние было знакомым до одури и неизвестным до чёртиков. Странное леденящее ощущение, будто кто-то умер или умрет прямо сейчас. Возможно, он сам. Просидев так нескончаемо долго, словно во сне, он машинально опустил руку под кровать. Залезая глубже, он почувствовал рукой ткань, лежащую на небольшом предмете. Скинув тряпку подальше, пальцы коснулись холодного пластика. Оно. Дрожащее тело медленно, неверяще вытащило что-то красное. Свечи сами загорелись от стихийной магии, освещая старую, крохотную детскую игрушку. Гарри мягко погладил одними подушечками полую трубку, прошёлся по диску. Оглядел неровные пластиковые швы. Никакой магии. Это старая, детская игрушка брошенного, отчаявшегося ребёнка, что звонил несуществующим родителям в надежде хоть на какую-то любовь. До самого вечера Гарри просидел в чулане, беззвучно рыдая. Слёзы падали на красный дешёвый пластик, разрезая годовую пыль мокрыми дорожками.