Забота о ближнем

Шестой курс для Драко Малфоя не сулил ничего хорошего. С пяти лет он не имел права на свою жизнь, уже давно потеряв понимание, чего он по-настоящему хочет. А что ему остаётся? Драко не гриффиндорец, чтобы сломя голову прыгать с обрыва. Не когтевранец, который продумает все ходы наперёд. Не пуффендуец, что своим упорным трудом выстроит место под солнцем. Он слизеринец, он как намасленная змея — выскользнет из любого дерьма, уползёт подальше, а если надо — нападает исподтишка. Коварный, холодный, хитрый. Нет, и слизеринец из него поганый. Он просто трусливый неудачник, что плыл по морю по чужому компасу и, наконец, напоролся о скалы. Если бы у Малфоя спросили, как тот себя чувствует, он бы ответил — «не знаю». Потому что он правда не знал. В его жизни была прорублена всего одна колея, и любое движение в сторону сразу бы вело к схождению с рельс. И вот он катится, плывет, бежит — не важно, маршрут остаётся один. И любой вопрос к себе, нравится ли ему этот путь, приводил Драко к истерике с приступами тошноты. Как это — отвечать на такое перед самим собой? Эй, Малфой, что бы ты выбрал — сломать свою жизнь или сломать себя? Какая разница, если любой вариант ведёт к разрушению. Ему недавно стукнуло шестнадцать. Прекрасный возраст! Возраст первой любви, первых попыток вкусить взрослость, время рассвета жизненной энергии, что унесёт тебя на Эверест. Когда пытки преподавателей и просто незнакомых людей в твоём доме становятся обыденностью, ты примыкаешь к самой опасной в мире организации, а после тебя посылают на самоубийственное задание — убить самого могущественного волшебника в Лондоне. Если бы Драко спросили, хочет ли он всего этого, тот бы ответил — «не знаю». Малфой в его душе хотел быть преданным роду, отцу, чистой крови. Быть хорошим наследником, ясно видящим своей целью благородную борьбу с грязью, что вмешивается в магический мир. Драко в его сердце хотел домой, к родителям. Хотел спокойную жизнь, шутить над Поттером, получить Кубок школы, поймать снитч, есть яблоки, первый раз напиться с друзьями, попробовать на вкус девчачьи губы. Драко бледнее обычного, его тело трясётся каждый раз, когда он остаётся один. Он не может подолгу уснуть, много курит маггловские сигареты и постоянно плачет. Он знает, ему нужна поддержка, нужен спаситель. Ещё немного, и его хилое аристократичное сердце не выдержит такой юности. Спасение когда-то было, оно грело душу в холодные лондонские ночи. Нет, это было не само зеркало. Это был тот маленький ребёнок внутри него, что хранил воспоминания о беззаботном детстве, что умел любить и быть любимым, отдаваться всем своим естеством без остатка, что вверял свое крошечное сердце своим родителям, и оно билось, наполненное кровью, раскаленное от чувств, билось, как зверь в клетке! Но Зеркало ничего не показывало. Оно не могло сломаться. Драко знал, что Снейп все ещё ходит к нему. Не так часто, как раньше, но все же. На четвертом курсе блондин набрался смелости рассказать крестному о своих вылазах, и о том, с чего они начались. Профессор был зол и страшно напуган (что безрезультатно пытался скрыть), но когда узнал, что именно видит его ученик в отражении, успокоился и горько вздохнул. Он взял за плечо Драко и с ужасающей печалью в глазах попросил больше не ходить к зеркалу без невероятной нужды. А лучше вообще бросить эту затею и приходить к нему, своему крестному. За время учебы в Хогвартсе отношения Северуса и крестника были похожи на игру «дальше — ближе». Если в начале первого курса Снейп чувствовал себя мамой-уткой, за которой неизбежно ходит маленький белесый сын, то уже после Рождества утенок держался подальше от профессора, руководя своей слизеринской бандой. Второй курс — небольшое сближение на тему Тайной комнаты и возобновление дополнительных занятий по зельеварению, робкое «мне страшно, что монстр ловит не только грязнокровок», и сразу же прогулы, прятки, опущенный взгляд. История с гиппогрифом на третьем вообще не дала Драко места для общения хоть с кем-нибудь — Люциус сразу обвил своего отпрыска путами судебных решений и заученных речей. Четвертый — снова небольшое откровение. И все, конец. Казалось, чем больше Драко открывался Северусу, тем больше вскоре от него отдалялся. Меру доверия к профессору можно было измерять временем, которое тратил Драко на избегание после откровенного разговора. В глубине души профессор понимал, что сейчас для крестника слишком много правды, и, вскоре, он заляжет на дно опять. На вопрос, что же делать с Поттером (о котором Малфой тоже поведал, но с более виноватым и пристыженным видом), Северус спокойно ответил: — Драко, думаю, Поттер имеет право иметь хоть какую-то близость с семьей. В его жизни было много боли, и ещё больше ему предстоит пережить. В этом вы с ним похожи. Так постарайтесь же здесь его понять, насколько бы он отвратителен вам не был. От этих слов блондин опешил. Снейп говорит такое о несносном Поттере? С такой смиренной усталостью? Что он ещё не знает о профессоре? И о себе. Ведь он и правда дал Поттеру это право. Ещё тогда, на первом курсе. Тогда Драко уколола странная, до этого незнакомая иголка ревности. Ему не хотелось, чтобы крестный так тепло отзывался о Поттере, проявлял к нему сочувствие. Странное чувство для такого самодостаточного и гордого юноши как он, думал Малфой. В тот день, перед сном, дав этой иголке войти в сердце до конца, Драко понял, зачем он рассказал обо всем Северусу. Ему хотелось разделить с кем-то свое гнетущее одиночество, с кем-то похожим на него. И когда кто-то третий, лишний, врывается в эту интимность, забирая и так небольшое живительное сопереживание, хочется крикнуть: «Мое!» Но сейчас все это было неважно. Зеркало ничего не показывало. Приехав в сентябре в Хогвартс, Драко первой же ночью потопал по знакомому маршруту. Он был будто в бреду. Ничего перед собой не видел и никакой техники безопасности от Филча не принимал. Юноша не знал, хочет ли он видеть в зеркале родителей, но ему нужно было хоть что-то, что даст желание жить. Еиналеж все ещё стояло неподвижным памятником его беспомощности. Идя к нему, словно на плаху, Драко ощущал каждый следующий шаг унизительней предыдущего. Наконец, поравнявшись с зеркалом, он взглянул на него, и… Ничего. Зеркало было чёрным, как смоль. В нем невозможно было разглядеть никаких отражений, даже самых обычных, будто оно никогда и не было волшебным наркотиком, а просто чёрной дырой, которая тянет из тебя все хорошее. Непонимание, испуг, паника. Драко судорожно стал трогать гладь зеркала ладонями, вглядываясь в абсолютное ничего. Зеркало сломалось? Или он сам? В полной растерянности он ещё минут тридцать мурыжил артефакт, сканируя его палочкой. Никаких проблем не обнаружено. Как и не обнаружено никаких его скрытых мечтаний, фантазий или ещё чего, что могло дать ему сейчас необходимых сил. Уходя, он бросил взгляд на зеркало. Долгий, злой, просящий. Но зеркало молчало. Глаза наполнила предательская влага.

***

Вечером следующего дня Драко, скрипя сердцем, обратился к Снейпу. Его просьбу на четвёртом курсе он проигнорировал — нечего показывать людям свои слабости, и считал свое самораскрытие крестному ошибкой, сделанной по малолетству. Но теперь, когда он ощущал полную беспомощность, ничего другого слизеринцу не оставалось. — Драко, — выдохнул его имя Снейп. Ожидание продлилось всего лишь год. — Это значит, что вы находитесь в таком состоянии духа, в котором у вас нет никаких желаний. И оно настолько сильное, что никакие ваши давние страсти больше не могут вызвать в вас чувства. Единственное, что вы хотите — это ничего. Отсутствие существования. Поэтому зеркало показывает вам ничего, — профессор посмотрел на своего ученика. Тот стоял натянутый, как струна. И у него не было никакой возможности ее расслабить. Слова профессора резали покруче ножа. Но Драко не хотел выставлять на показ себя настоящего ещё больше. И так уже Северус знал больше, чем надо было. Поэтому Малфой лишь приподнял бровь, а руки, что до этого болтались без дела и могли выдать его нервозность, сложил на груди. — Ну, раз так, то у меня больше нет нужды туда ходить. Отлично. Спасибо, профессор, — отчеканил Драко и направился к выходу. — Мне очень жаль, Драко, — сказал тихо Северус удаляющейся фигуре. Та никак внешне не отреагировала. Но внутри неё что-то неприятно разбилось. Если бы Драко спросили, что он теперь собирается делать, он бы ответил — «не знаю». В его жизни не осталось больше ориентиров, кем быть и за что бороться. Кем был тот маленький пятилетний мальчик? Обычным ребёнком или будущим наследником? Кем была та его семья? Любящими родителями или требовательными надзирателями? В глубине души юноша понимал, что ответ один — да. Его жизнь составлена из противопоставлений, как и он сам. Белёсое тело, словно Луна, тускло светило в чёрном небе его жизни, в котором совсем не осталось звёзд.

***

Кошмар сгущался. Проклятое ожерелье, яд — ничего не сработало. Шкаф не чинился. Время истекало. Родители все ближе к круциатусу. Он не справляется. Держится из последних сил, но все чаще находит себя в мыслях, что держаться ему не за что. Ужас охватывает Драко каждый день после отбоя. Беспокойному, ему снится, как Люциус бьет его розгами, а Воландеморт в это время пытает Нарциссу в беседке. Мать прижимает к груди маленького, размером с пятилетнего ребёнка, Дамблдора. Тот смотрит на всю эту картину испуганными глазами и нескончаемо горько плачет. В этот день за обедом ему становится плохо. Он как обычно ковырял еду, которую не собирался есть, и смотрел куда-то сквозь всех. Панси и Блейз привыкли к нему такому и тактично молчали. Они были хорошими друзьями, но Драко всегда умел строить вокруг себя такие стены, что будь ты хоть сто раз лучшим другом, врагом, да хоть Мерлином во плоти, ты не подойдёшь к ним ни на милю. И вдруг его взгляд встречается со злым, пронизывающим все его нутро взглядом Поттера. Тот смотрит ровно на него, прожигая дыру в его теле. На его лице написано: «Я вижу тебя всего, мерзость, сквозь все твои поганые стены». Голова начинает кружиться, а тело становится легче. Паника обрушивается на все его нутро, и Драко понимает, что нужно делать. Бежать. Поспешно выйдя из зала, скрывшись от недоуменных взглядов сокурсников, он переходит на бег. Сердце колотится, воздуха не хватает. Он ослабляет галстук и расстегивает верхние пуговицы рубашки. Он бежит туда, куда стал наведываться после неожиданно потускневшего зеркала. Здесь смотреть было не на что, зато можно было спокойно побыть одному. Ну, как спокойно. Поистерить под заглушающими чарами, запульнуть парочку «Бомбардо» в унитаз, попробовать, но так и не решиться потушить сигарету о плечо. И даже обзавестись маленьким прозрачным другом! Таким жалким и неприглядным, что становится лишь хуже от мысли, какого общества он теперь заслуживает. Прибежав в девчачий туалет, он срывается и начинает истошно реветь. Облокачиваясь на холодную раковину, он плачет кипяточными слезами, а тело его дёргается при каждом всхлипе. Рядом кружит Плакса Миртл, тихонько вздыхая. Тишину в коридоре разрывают сбитые тяжёлые шаги, но Малфой их не слышит, погруженный в очередной приступ истерики. — Малфой! — разрывает тишину Поттер. — Я знаю, что это ты! Пришёл, все-таки. Поттер, Поттер. Поттер! Поттер… Все, что хотелось сказать Драко, это: «не сейчас». Гриффиндорец был слишком сложной единицей его медленной деградации. И его присутствие сейчас все ещё больше усложняло. Все стало непросто ещё с первого курса. Украденное откровение подломало в Малфое черно-белость мира, в котором он жил. Новая информация была слишком большой и тяжелой, чтобы ее уместить в маленькой белой голове. Драко не понимал, что делать с этой новой горькой схожестью, что так роднила его с очкариком. Выход был один — затоптать в огне ненависти. Так он и сделал. Он ненавидел Поттера за то, что он был Поттером. И за то, что он был Малфоем. Маленьким, брошенным мальчиком, таким же слабым перед миром, как и он. Он ненавидел это в нем, тем самым не разрешая жалеть себя. Слизеринца тянуло к Гриффиндорцу как магнитом. Каждая его победа раздражала, каждое поражение грело душу. Хотелось знать о нем абсолютно все, чтобы колоть туда, где ему наиболее больно. Поттер был необходим, как морфий, становясь причиной всех бед и всех несчастий, от чего голова становилась легче, а сердце спокойнее. Но никогда, никогда он не использовал Еиналеж в качестве угрозы или оскорбления. Ему хотелось сделать Поттеру больно, а не убить его с концами. Он понимал, он знал, что они похожи. Если он убьет Поттера, умрет и он сам. Наиболее отчётливо он понял это на четвёртом курсе. Юноша не хотел смерти шрамоголового придурка ни от лап дракона, ни от щупалец спрута, ни от руки вернувшегося Воландеморта. Драко хотел, чтобы Поттер был. Маленькая ревность Северуса к Гарри извратилась и приобрела новую форму: он не хотел, чтобы ещё кто-то испытывал сострадание к Поттеру. Он хотел смаковать его сам, упиваясь единоличностью горьких знаний. На пятом курсе слухи о первой девушке Героя распространились быстро. Чжоу Чанг — миловидная когтвернка, добрая, по-гриффиндорски отважная. Драко ее возненавидел с момента, как узнал о существовании. Почему — не знал. Он не видел их ни разу рядом, лишь на рейде на Отряд Дамблдора. И то, тогда Чанг не отличалась каким-то особым статусом среди других юных революционеров. Иногда ему казалось, что он вступил в ряды Амбридж только для того, чтобы убедиться в этом. Интересно, знает ли она о тайных выходках Поттера? Кто-то ещё вообще о них знает? А что он теперь там видит? Может, маленькую обнаженную Чжоу, расплывшуюся на гриффиндорских простынях? Первый и последний раз Драко думал, чтобы разбить это зеркало к чертям. Лживый, холодный, трусливый Малфой! Слава Воландеморту, все смешанные и пугающие мысли о Поттере заменили смешанные и пугающие мысли о предстоящей Войне. Гриффиндорец ушёл на второй план, ведь не важно, какие чувства он к нему испытывает, если завтра умрет. И вот, теперь он снова тут. Застал его врасплох. Поттер, где же хваленое гриффиндорское благородство? Я тебя не спалил, тогда, у зеркала, а ты сразу полез к человеку, который сейчас явно не готов с тобой беседовать? Малфой схватил палочку и сразу кинул в темноту ступефаем. Завязалась драка. Отчаяние билось со злостью. Бессилие с вероломством. «Нечего терять» с «больше не могу потерять». — Авада… — хрипом бросается с его губ прежде, чем он понял, что сказал. — Сектусемпра! — кричит Поттер в ответ. «От врагов» — пролетают слова Северуса в голове Драко, прежде чем тот упал на мокрый кафель. От этой мысли почему-то стало как-то горько. Снейп говорил, что так и не применил это заклинание ни на ком за свою жизнь. Значит, он первый. Опять что-то сакральное происходит между ним, Поттером и, немного, Северусом. Тогда это даже приятно. Сознание покидало его. Если бы у Драко спросили, нравится ли ему такая смерть, он бы ответил — «не знаю». Он чувствовал себя эгоистом, ведь никому, кроме него самого, от его смерти лучше не станет. Эгоизм — это не про Малфоев. Все ради родовых традиций — вот это про Малфоев. Что он успел сделать для своей семьи, своих будущих детей? Оборвать род в женском школьном туалете? Рано, глупо, бессмысленно. Хотя, наверное, так даже лучше. Слава Мерлину, он чуть не убил Поттера! Пусть лучше Поттер его убьёт. Трусливого Пожирателя, не годящегося ни на что. Ужасного сына, позорного наследника рода, прибитого ребёнка, постыдного истерика. Идиота, влюбившегося, возможно, в своего врага. Смерть хотя бы освободит от этих разбирательств. Даже перед смертью Драко не мог быть хоть в чем-то уверен.