Дом из песка и тумана

На месте преступления чувство реальности запаздывает. Экспертная группа фотографирует тела. Проулок с двух сторон огорожен желтой лентой. Тела упакованы в мешки. Когда Джеймс приезжает, работа идет полным ходом. И все так упорядоченно. Нет ни обломков, ни мяса, ни крови, есть вещественные доказательства под номером "один", "два" и "три". Белые карточки, контуры, очерченные мелом. Следование протоколу успокаивает, неизменно. Каждый точно знает, зачем он здесь, у каждого - посильная, привычная задача. Что угодно входит в привычку: без особого труда и сопротивления. Это должно пугать, но сама мысль доходит до тебя слишком поздно, и становится частью привычки. Смерть не кажется более внятной, более зримой: ни на опознании в морге, ни в те неловкие моменты, когда покойники улыбаются с семейных фотографий - и ты обещаешь кого-то найти, и ты обещаешь, на самом деле, что заберешь боль, и ярость, и испуг - у тех, кто остался в живых, и ты ничего для них не можешь сделать, но об этом не принято говорить, и потом вы с напарником поднимаетесь наверх, и осматриваете (обыскиваете) комнаты, переполненные чужими историями, наводненные отпечатками, и даже в этот момент ты не чувствуешь, что люди, которые здесь жили, существовали на самом деле - и на самом деле погибли. Это маленький секрет, который детективы не раскрывают: себе - и всем остальным. В действительности, ты можешь не брать больше трех дел в одновременно ведение. И никто не пострадает, если не возьмешь. От тебя и так - не много толку, когда засаленные папки подпирают потолок, и на компьютере открыто так много документов, что схлопывается "Word", и ты откладываешь простейшие задачи на неделю, и на месяц, и на два. Никто не пострадает, если ты возьмешь следующее дело потом: когда освободишься от текущего. Но все берут сразу, все, кто хоть чего-то стоит, собирают большую кучу. Не из-за премий. Не из-за отгулов. Джеймс думает, желание служить и защищать здесь тоже не причем. Просто пока голоса мертвецов в твоей голове перекрикивают друг друга, велик шанс не расслышать никого из них. И тогда они не обретут реальность до самого конца. Ты вовремя сбросишь их с себя, сменишь их новыми, и так без конца. Они никогда до тебя не доберутся. Хэндс пролезает под ограждением. Они пожимают руки. - Я приехал, как только узнал. Хэндс смотрит в сторону, когда ухмыляется. Он мало говорит, и чем меньше говорит, тем больше ему удается донести. Джеймс ему не нравится: но меньше, чем другие. Ему не нравится это дело. Не нравится, что Джеймс примчался. Не нравится, что Джеймс может у него дело забрать. Мысль о том, чтобы тащить это дерьмо самому ему тоже не нравится, так что придется смириться, заткнуться и делать, как скажут. Правда в том, что командует не самый сильный, не самый умный, не тот, у кого выше звание, не тот, за кем стоит самая крепкая стена. Командует тот, кто готов взяться за руль - и не выпускать его до самого конца. Джеймс единственный, кому хватит на это желания, яиц и глупости, и им обоим это прекрасно известно. Хэндс заткнулся. Хэндс смирился. Хэндс делает, что скажут. Но раз за разом на его лице Джеймс видит это выражение. Презрение. Насмешку. Привычное раздражение. "Пошел ты", говорит ему Хэндс. "Ничего другого я от тебя и не ждал". Шепоты за спиной. Мир за закрытой дверью. Мир швейцаров, официанток, цветных рабочих - и ирландских полицейских. Опыт учит не связываться. Лучшие голоса в твоей голове просят остановиться. Просят махнуть рукой и забыть. Если бы то же самое выражение он то и дело не ловил на лице у Джона, наверное, махнуть рукой и забыть было бы проще. Но фокус в том, что даже если бы он решил заметить. Если бы он показал, что слышит, видит - что они о нем думают. Если бы он решил ответить. Он не смог бы. Ведь ни Хэнс, ни Джон, они не говорят ни слова. И ничего не случилось. И отвечать ему не на что. - Там, у входа, - менеджер клуба. Эти двое - его друзья. Хэндс показывает на вытянутые ноги, тела не видно из-за массивной железной двери. Хэндс показывает на парня, лет двадцати пяти, не больше, свернувшегося калачиком, обнявшего распоротый живот. Руки в засохшей крови. Лужа на асфальте. Ему не закрыли глаза. Он смотрит перед собой, и - банально, наивно, - не верит, что это случилось с ним. Его растерянность, его возмущение - они ему вместо надгробья и савана, они - последний рубеж между ним и трупом, который никакого отношения к нему не имеет. Тело отвезут в морг. Вскроют. Заштопают. Выдадут родственникам. Приготовят в церемонии прощания. До тех пор, пока его не похоронят - или не кремируют - на его лице, на его единственном посмертном памятнике, будет держаться это беспомощное удивление. - У него кастет на руке? - Да, снимать будут в морге. Не сильно он ему помог. - Не похоже, что он вообще бывал в драке. Или купил кастет похвастаться, или сегодня был особый случай. - Специалист по дракам у нас вот тот, у помойки. Дважды привлекался, дважды соскакивал. Студент Йеля. Папаша живет в Сан-Франциско, но мальчика забирать не приедет - как думаешь? Хэндс смеется. Достает сигареты. Чем меньше он говорит, тем больше ему удается сказать. В основном изо рта у него выползают гадюки и жабы, но с гадюками и жабами Джеймса они здесь неплохо ладят, и Джеймс усмехается в ответ. Хэндс предлагает ему пачку, и Джеймс берет. Это хороший момент, чтобы извиниться за перехваченное дело, но Джеймс его пропускает. Никак не уловишь грань между вежливостью и слабостью. Куда бы не качнулся, оказывается, сделать нужно было ровно наоборот. - Камеры? - С этой стороны ни одной. - И владелец, конечно, об этом знал. - Произошло все утром, живучий сукин сын - четвертый парень - дополз отсюда до Пятой, где его еще через сорок минут подобрали. Скорую вызвали с мобильного: мол, у обдолбыша передозировка, заберите его, а я спешу на работу - я ведь очень важный чувак с Манхеттана, и из-за такой херни я опаздывать в офис не буду. Парень в себя не пришел, его отвезли в Центральный Гарлемский, там, как обычно, тянули кота за яйца до победного конца, и сообщили в полицию о проникающих ножевых еще через два часа. - Когда здесь был патруль? - В половину третьего. Даже если бы убийца остался здесь потусоваться, он успел бы выкурить косяк, посрать, съесть тако за углом, вернуться, прибраться и съебаться в Мексику до нашего прихода. - Свидетелей, конечно, нет? - Конечно, нет. Если до вечера никто не объявится, думаю, сделаем... ты сделаешь заявление для газет и ящика, а ребята следующие две недели будут принимать звонки от извращенцев и одиноких старушек. - Пусть заявления делает Хэл, мне за это не платят. - И не поспоришь. А, да, еще. Мы нашли женскую туфлю - дальше в проулке. Вряд ли мы найдем по ней золушку - и вряд ли она принадлежит девчонке, спасшейся с места преступления, а не какой-нибудь бляди, потерявшей ее с пьяну после ночи в клубе, но на всякий случай. - Буду иметь в виду. Хэндс долго выпускает дым, потом, не торопясь и с удовольствием, делает вторую затяжку. Пока он собирается с мыслями, Джеймс набирает Билли - в одиннадцатый раз, мать его, и это просто так с рук ему не сойдет, плевать, выходной или нет, - но Билли не отвечает. - Ты думаешь, что это Уэйн, так ведь? - Либо он, либо кто-то из его людей. - Либо любой другой уебок по эту сторону Гудзона, но ты не приперся бы сюда, если бы не был уверен. - Это прямо на границе между Гарлемом и их территорией. Это не ограбление: я отсюда вижу ролекс, кольцо - с сапфиром, если я не ошибаюсь, - и бумажник в заднем кармане. В клуб никто не сунулся, хотя дверь была на распашку, народу - ни души, один спящий охранник, и полная касса наличности в субботней ночи. Ведь они ее не вывезли? Хэндс говорит это веско, просто, и его слова одно за другим падают Джеймсу в ладонь. - Они не вывезли кассу. Джеймс оставит их при себе, будет перебирать их в кармане, когда ему покажется, что он сбился со следа, что он сходит с ума. Хэндс знает все, что он скажет дальше, но Джеймс все равно говорит: - Любой юный стрелок, решивший подмять под себя клуб, забрал бы выручку, хотя бы для того, чтобы повоспитывать. И вряд ли он убил бы менеджера, менеджер в такой ситуации нужен живой и обосравшийся от страха, а не мертвый и бесполезный. Билли не отвечает. Что, если он попал в беду? Что, если на него напали? Что, если эта резня не была единственной сегодня утром? Джеймс набирает номер. Билли не снимает трубку. - Я все больше склоняюсь к мысли, что ты прав. И эта мысль мне не нравится. Хэндс выбрасывает окурок и радушно разводит руками. - С другой стороны - это больше не мой геморрой, и на том спасибо. - До встречи, Хэндс. Он служит в полиции двадцать три года. Его ранили, не раз: в него стреляли угонщики, на него бросались с ножом двенадцатилетние курьеры, таскавшие в школьных сумках героин, на него нападали пьяные ирландцы с обрезами, когда он приезжал по звонку встревоженных соседей, и черные девки пытались вырвать из него по куску мяса. У него шумы в легких. Он хромает на левую ногу. Он уже в пятый раз ломает одно и то же ребро, и оно ноет, когда падает сухой скупой снег. Хэндс уйдет на пенсию только тогда, когда больше не сможет цепляться за службу. И он не трус. Не лодырь. Не идиот, которому больше нигде не нашлось места. Но что-то в его тяжелой ирландской голове посылает тревожные звоночки. Что-то говорит ему: не связывайся. Это плохо кончится. Что-то заставляет его раз за разом отворачиваться от здоровой, жирной, серьезной проблемы - и делать вид, что кроме барыг и карманников в Нью-Йорке преступников не осталось. Хэндс не будет связываться с крупными игроками. Если уж на то пошло, даже Джеймс не будет с ними связываться: пока они играют по правилам, пока держат своих людей в узде. Пока делают то, что полиция вместо них сделать не сможет. Хэндс не хочет связываться с Чарльзом Уэйном. Религиозно. Это все равно, что пригласить дьявола к себе в дом. Джеймс понимает (это вранье). Не одобряет (это мягко сказано). И в тот момент, когда Джеймс решит с ним согласиться, самое время будет отстрелить себе башку. Звонит телефон. - Билли? - Это я. На том конце, Джон улыбается. Бесполезный, тупорылый, охуевший недоебок. Когда ж ты выучишь, что не вовремя - значит не вовремя. - Какого хрена тебе надо? - Хотел узнать: дома ли ты и к кому часу заказывать ужин. Он кажется слегка сбитым с толку, но его благие намеренья, его идиотская беспечность никуда не уходит. К какому часу заказывать ужин, Джеймс? Твои рубашки пришли из прачечной и теперь в шкафу, ты бери их оттуда время от времени. Тебе завтра к девяти - может, переляжешь из кресла в постель? Покажи мне свою руку. Я не говорю, что с ней что-то серьезное, я говорю - покажи свою руку, две минуты - и я больше не буду тебя доставать. - Послушай... в общем, разберись без меня. - Боевая тревога? До ночи? - Скорее, до утра. Джон. Ничего из этого ничего не стоит. Или стоит, а Джеймс просто не тот, кому это должно было достаться. Ничего из этого ничего не стоит. Но отказаться у Джеймса уже не получится. С тех пор, как они встретились, в Центральном Гарлемском. Джеймс держит лицо - и надеется, что Джон ни о чем не догадывается, но каждый раз, открывая дверь своим ключом, Джеймс боится, что не найдет его в своей квартире. А когда Джона нет, Джеймс изо всех сил вспоминает, где он может быть: Джон много говорит, но Джеймс не слушает, и каждый раз, когда оказывается, что он не знает, Джеймс обещает себе слушать внимательнее - это проще, чем спросить Джона, где он и когда появится, когда вернется, вернется ли вообще, и Джеймс, конечно, никогда не спрашивает. - Я оставлю еду в духовке, окей? И Джеймс хочет сказать "спасибо", это кажется вполне достижимым, но получается: - Хорошо. - Билли не отвечает? Не твое дело. Чтобы не сказать это - Джеймс не говорит ничего, и Джон уверяет: - Наверняка он позвонит, как только сможет. У вас ведь выходной сегодня, верно? У Билли, наверное, свои дела. Ты ведь не в опасности, правда? Он ведь, ну, не срочно нужен? - Да. Он вешает трубку, чтобы не занимать линию. Билли перезванивает почти сразу же: как будто наконец услышал.