Отчаянно

      На следующий день Серёжа приходит на съемки раньше обычного и замечают это кажется все. В особенности Дима. Ведь Серый почти всегда запаздывал, приходил впритык, и гримировали его почти на ходу. Застает Горошко он в общей столовой, размеренно потягивающим кофе. Бросает вопросительный взгляд на Коткова, тот в ответ лишь жмет плечами. А Серёжа на них не обращает никакого внимания. На лице уже привычные очки, растрепанные волосы и телефон в руке. — Доброе утро, — Чеботарев присаживается напротив. — Угу, — Серёжа отвечает нехотя, — у кого как, — даже от телефона не отрывается. — Что-то случилось? — Дима все-таки волнуется.       Правда ответить Серёжа не успевает, лишь голову поднимает и смотрит так, что дрожь берет. В этот момент заходит девочка гример и жестом указывает на парня. — Серёж, давай иди, умывайся, и будем тебя гримировать. — Да, сейчас, — Горошко растерянно смотрит по сторонам, прикидывая, куда можно выкинуть пустой стаканчик.       Лишь после ее слов Дима замечает, что в Серёже не так. На его лице тональник, подобранный, причем очень точно, даже не заметно на первый взгляд. Но от глаз профессионального визажиста, который постоянно работает с косметикой, такое не скроешь. А в голове у Чеботарева появляется новый пунктик, поговорить об этом с Серёжей.       Только вот станет ли тот его слушать после вчерашнего? Дима сильно в этом сомневается. Но попробовать определенно стоит, попытка, как говорится, не пытка. Хотя пытаться убедить в чем-то обиженного Серёжу та еще пытка. Но это потом, а сейчас надо самому идти на грим, одеваться и в кадр. Впереди целый рабочий день.       …       Съемки идут туго, всех постоянно что-то не устраивает. Олегу не нравится, как выставлен свет, Китаев недоволен игрой Серёжи, а Серёжа, кажется, недоволен всем. Он постоянно отвлекается, прямо в середине сцены, срывая дубль за дублем. Каждый раз он находит причину и оправдание. Слишком жарко, слишком тесно, слишком долго. Все для него сегодня как-то «слишком». Китаев надеется, что с появлением на площадке Чеботарева, Сергей наконец-то успокоится, ведь с ним Горошко всегда становился куда спокойней и покладистей. Но к его огромному удивлению все становится еще хуже.       Сергею не нравится, как Дима ходит, как сидит, как смотрит на него. Как-то уж слишком много претензий к одному человеку. А Дима терпит, послушно выполняет все его просьбы, прислушивается к каждому замечанию. Точно издеваются друг над другом. Но у режиссера терпения меньше, именно поэтому он в очередной раз останавливает съемку и несется в декорации. Трофим хватает Чеботарева под руку, оттаскивая куда-то в сторону. — Дим, — возбужденно начинает тот, — я не понимаю, что с ним сегодня происходит. Поговори с ним, прошу тебя. Иначе я ему тресну, сил моих нет.       Дима смотрит в сторону Серёжи, надеясь увидеть его хоть немного расслабленным, но он лишь угрюмо смотрит в пол, отмахиваясь от кисточки гримера. И снова хочется забрать его, объяснить, успокоить. Знает, что это просто необходимо сделать, чтобы сохранить хоть какие-то отношения, ведь работать дальше в таком ключе у них просто-напросто не получится. — Хорошо, — согласно кивает Чеботарев, — дай нам полчаса. — Полчаса, — повторяет Трофим, — не больше.       Увести Серёжу с площадки оказалось куда проще, чем он думал. Горошко не стал задавать вопросов, лишь покорно пошел следом. И сейчас плетется за ним по длинному коридору, прожигая спину пристальным взглядом. У Димы складывается стойкое впечатление, что его ведут на эшафот. Но уверенность он не теряет, заводит парня в гримерную и закрывает дверь на ключ. Свет не горит, поэтому приходится вглядываться, стоять непозволительно близко. — Чего ты хочешь? — Подает голос Серёжа. — Давай спокойно поговорим, обсудим, — внутри трясет с неистовой силой, но Дима виду не подает. — Я вчера тебя услышал, — Серёже обидно. Правда не хочется, чтобы Дима об этом знал.       Серёже больно. Стоять вот так рядом и не иметь, ни единого шанса прикоснуться. Хочется протянуть руку, обнять, прижать к себе. А еще хочется целовать, снова ощутить эти губы на своих. — Прости, — Чеботарев берет его за руки, — мне не стоило так сбегать. Нужно было все объяснить. — Так объясняй сейчас, — требует Серёжа.       Чеботарев отходит в сторону, включает подсветку на зеркале, большой свет сейчас будет лишним. Легкий полумрак дарит ощущение комфорта, пускай и мнимого, но говорить легче. Дима обходит его со спины и тащит к дивану. Усаживает, а сам опускается на корточки напротив. В глаза смотрит, а потом вперед подается, волосы поправляет. Заводит рыжую прядку Сергея Разумовского за ухо, но руку не убирает. — Молодой такой, — улыбается Дима, — красивый. Тебя столько всего ждет. — Заебал уже этот жизненный опыт, — Горошко жмется к руке, ластиться, — хочу обычной жизни. — Все у тебя будет, — глаза у Димы такие чистые, искренние, — и любовь, и счастье. Талант уже есть, а это, поверь мне, совсем не мало. Не торопись, успеешь еще все. — Устал ждать, — отчаянно шепчет парень, — только, кажется, что получил вот, то, что хотел, а не получаешь. Словно собаку жизнь меня дразнит.       Выдержки не хватает. Серёжа смотрит на него глазами своими бездонными, вот-вот заплачет. Губы дрожат. Ну, точно плакать собрался. И это все порождает в Диме какое-то трепетное желание успокоить и приласкать. Только из-за этого и не из-за чего больше, твердит сам себе, он встает и целует Горошко, утянув за собой. Прикусывает нижнюю губу, в молчаливой просьбе приоткрыть рот. И когда языки встречаются, слышит тихий стон Серёжи, больше походящий на скулеж. Сильнее стискивает лацканы пиджака и отстраняется. — Вот это хотел получить? — Тихо спрашивает Чеботарев, но не отстраняется. — Тебя хочу, — глаза горят нездоровым огнем, но Диму это не пугает. Наоборот порождает интерес.       Они целуются не спеша, так сладко и осторожно, словно все время мира принадлежит, им двоим. Хотя у них всего полчаса, а то и того меньше. Каждый боится, что больше чем это между ними ничего не будет. Также понимают, что быть ничего и не может, не должно. Но оба целенаправленно игнорируют этот факт. Руки Димы уже скользят вниз, сжимая на талии, теснее прижимая к себе. Серёжа не остается безучастным, изящные пальцы ловко перебирают волосы на затылке, не позволяя отстраниться. Думает, убери руку, и он уйдет. — Я женат, — звучит как приговор. — Я знаю, — Серёжа кусает чужие губы, и дышать, кажется, забывает. — Я не смогу дать тебе того, что ты хочешь, — говорит одно, но делает совершенно другое. Спускается поцелуями по линии челюсти, слегка прикусывая нежную кожу. — Я знаю, — отчаянно шепчет Горошко, подставляя шею под ласку, — дай мне, что сможешь. Это лучше чем ничего.       Голос его срывается, когда Дима влажно проводит языком по ушной раковине. Хочется растечься лужицей от удовольствия, но ему так этого всего мало. Хочется все и сразу. — Только не срывай больше съемки, пожалуйста, — просит Чеботарев в надежде, что его услышат.       И его слышат. Съемки заканчивают почти вовремя и все довольны, о закидонах Серёжи никто не вспоминает. Зачем лишний раз нервировать, у всех бывают трудные дни. Никто не исключение. — Увидимся через несколько дней, да? — Дима вылавливает его в общей комнате, когда забирает какие-то вещи. — Да, — покорно кивает парень, — а сегодня? — У меня поезд через час, — осторожно сообщает Чеботарев, — завтра спектакль. — Хорошо, — брови хмурит, но улыбается, — наберешь, когда вернешься? — Обязательно.       …       Впереди несколько выходных. Несколько дней без Чеботарева. Оставаться один на один с собой совершенно не хочется. Можно было бы, напросится с Димой на вокзал, проводить его, обнять еще раз на прощание. Понимает, что это уже лишнее, не глупый все-таки. А вообще это так странно, что еще несколько часов назад Дима целовал его в гримерной, а сейчас едет домой к жене. К жене, которую будет целовать, займется с ней сексом, она будет стонать его имя, а потом он пойдет к дочери, когда та проснется. И так мерзко становится от этого всего, от самого себя, от своих мыслей и желаний.       Хочется нажраться, залить в себя что покрепче и не думать. Не думать о Диме, который так крепко сжимал его в своих руках, который целовал так сладко. А он его предупреждал, говорил. Не думал, правда, что настолько больно будет. — Слушай, чувак, — прижимает мобильник к уху, — твое предложение еще в силе?       Свалить на очередную вечеринку, где алкоголь льется рекой, кажется самым правильным решением. И плевать, что он отпахал целый день на съемках. С ног не валится, уже хорошо, значит и на бутылочку вискаря или же рома его точно хватит.