Ты до сих пор звучишь как песня

      «Вэй Ин, ты здесь?»              «Лань Чжань!»              «Вэй Ин, твои брат и сестра здесь»              «Это так мило, Лань Чжань! Я могу поговорить со всеми вами!»              «Вэй Ин…»       Лань Ванцзи медлит. Его бросает в пот. Ему приходится на мгновение убрать руки со струн и опустить их на колени, чтобы успокоиться. Он не знает, как подступиться к вопросам, которые должен задать, и с сомнением смотрит на Цзян Яньли.              — Он рад, что мы его позвали, — произносит он. — О чем мне спросить?              Она морщит носик и неловко улыбается. Это ему совсем не помогает.              «Лань Чжань, как тебе Пристань Лотоса?» — Цзян Яньли и Цзян Чэн вздрагивают.              — Ой! Он заиграл сам! — восклицает Цзян Яньли. Она смотрит на Лань Ванцзи и перебирает пальцами в воздухе, имитируя игру на струнах. — Вам даже не пришлось задавать вопрос!              — Это… такого обычно не происходит. — Лань Ванцзи умалчивает о том, что это уже случалось прошлой ночью. То был их личный разговор.              — В этом весь он, — бормочет Цзян Чэн, кивая на гуцинь. — Что он говорит?              — Он хочет знать, что я думаю о Пристани Лотоса, — переводит Лань Ванцзи. Цзян Чэн откидывается назад и скрещивает руки на груди, всем своим видом выражая оборонительную позицию.              «Твой дом очень красив, Вэй Ин», — осторожно наигрывает Лань Ванцзи. Цзян Яньли едва слышно напевает мелодию имени брата.              «Я так и знал, что тебе здесь понравится! Ты был в городе? У торговых лавок? Ты не спускался к реке, иначе я бы тебя заметил! Тебе обязательно нужно поплавать, Лань Чжань! Ты мог бы…» — Взволнованный поток нот внезапно обрывается. — «Я поговорю с тобой об этом позже», — выводит гуцинь, уже медленнее и тише.              Лань Ванцзи чувствует, как у него пылают уши.              «Я наблюдал за тренировкой младших учеников. Старшие ученики кажутся неплохими наставниками», — играет он, стараясь вернуть беседу в безопасное русло.              Впервые ответа нет, даже спустя несколько минут. Лань Ванцзи хмурится.              — Вэй Ин?              «Не так уж и хороши»              — Вэй Ин?              «Недостаточно хорош, чтобы быть Первым Учеником»              — Ты не одобряешь Цюань Суна?              Повисает долгая пауза. Лань Ванцзи уже почти касается струн, когда под его пальцами пробегает легкая дрожь.              «Второму Ученику надо бы поберечься»              А затем Вэй Ин исчезает. На этот раз Лань Ванцзи кажется, что он чувствует этот миг — когда воздух пустеет, когда гуцинь замолкает, ставя точку в разговоре.       

***

      — Почему он угрожает Цюань Жу? Я понимаю, чем его мог взбесить Цюань Сун, но при чем тут Цюань Жу? — Цзян Чэн вскидывает руки. — То есть, он компетентный. Свое дело знает. Дотошный. Но в нем нет ничего выдающегося. Большую часть времени он ходит мрачнее тучи. У него морщины появятся еще до двадцати лет, если он будет так хмуриться.              — Думаю, А-Чэн, дело в том, что Цюань Жу и Цюань Сун всегда вместе. А-Сянь предупреждает нас, что Цюань Жу в опасности, потому что А-Сянь… А-Сянь не любит Цюань Суна, и Цюань Жу может пострадать за компанию, если будет держаться слишком близко.              Конечно, кому как не Цзян Яньли лучше всех понимать брата.              — И что нам делать? Если он возненавидел Первого Ученика настолько, что готов его убить, как нам быть? Если что-то случится, если ему удастся убить его, это сделает Вэй Усяня сильнее, но это будет темная сила. Если он даст волю своему негодованию…              — Мы окажемся в полном дерьме, — говорит Цзян Яньли. Она подается вперед и закрывает лицо руками. — Тогда нам придется подавить его как свирепого призрака, — произносит она глухо, но решительно.              Лань Ванцзи качает головой.              — Он очень мощен. Судя по вашим рассказам, он всегда обладал огромной силой, даже в начале. Теперь же, когда ему поклонялись пять лет, он стал еще сильнее. Одолеть его будет очень трудно и опасно.              — Это должны сделать вы, — говорит Цзян Чэн. Он всем корпусом разворачивается к Лань Ванцзи. — Даже нас он не всегда слушает. Он бы никогда не причинил нам вреда, но всегда поступал по-своему. Вас он послушает. Если вы будете тем, кто отправит его на покой, он не будет сопротивляться.              Лань Ванцзи не хочет делать этого. Не сейчас. Им еще о многом нужно поговорить. Лань Ванцзи еще не показал ему кроликов. Если он упокоит Вэй Ина, кролики уже давно умрут от старости к тому времени, как Вэй Ин переродится. Еще не время.              — Поговорите с ним, Лань Ванцзи! Вы сможете убедить его оставить Цюань Суна в покое! А-Сяню незачем ревновать! Скажите ему: неважно, что думает матушка! Нам нет дела до Цюань Суна!              Цзян Чэн кивает, соглашаясь, и опускает голову, пока речь Цзян Яньли становится всё более пылкой.              — Скажите ему, что он — наш единственный брат, — заканчивает она и откидывается назад, закусив губу.              В комнате царит смятение и скорбь. Оба наследника Цзян, кажется, вот-вот расплачутся.              Цзян Чэн кашляет, прочищает горло и снова заходится в кашле.              — А-Ли, — хрипит он. — У нас есть чай?              — Ох! Конечно, А-Чэн, дай мне минутку, я заварю… только подожди!              Как только сестра выходит из комнаты, Цзян Чэн резко перестает кашлять. Он вскакивает, а затем тяжело падает рядом с Лань Ванцзи, глядя ему прямо в глаза.              — Вы должны передать ему, что мне жаль, — шипит он. Его взгляд лихорадочно мечется. — Скажите ему: я жалею об этом каждый день. Каждый день я мечтаю вернуться в прошлое и всё остановить.              — О чем вы жалеете? — спрашивает Лань Ванцзи, с трудом сглатывая ком в горле.              Цзян Чэн закрывает глаза.              — Вэни не отрубали ему руку, — произносит он так, словно эти слова режут его по живому. — Это сделала матушка.              Он мотает головой снова и снова, будто пытаясь вытряхнуть это воспоминание из памяти.              — Моя мать отрубила ему руку и приказала бросить в реку, чтобы умилостивить Вэней. А я стоял рядом и ничего не предпринял.              Он открывает глаза.              — Я ничего не сделал, — с презрением к самому себе выплевывает он.